Грач. Назад в 90е Том 11

Глава 1

В трубке зашуршало, затем пошли гудки. Я дописал время под названием кафе и попробовал перезвонить. Ответа не было. Документы Пастухова оставались у него, и поручиться за их существование пока мог только он сам.

— Что меняем? — Палыч повернулся с водительского места и убрал руку с ключа. — К нему сейчас едем?

— Адреса он не дал. — Закрыл блокнот и сунул мобильный во внутренний карман. — Пока едем по нашему делу. Если позвонит ещё, остановимся.

На окраине мы дождались второй машины и сверили маршрут с Костиным. За это время стемнело; он связался с охраной, уточнил, к каким воротам подъезжать, и показал Палычу поворот на схеме. Найда дремала на заднем сиденье у моей ноги, вздрагивая на каждой яме. Я придерживал портфель коленями: ключи, распоряжение и копия описи лежали внутри.

Когда впереди показалась тёмная ограда фондового хранилища, Палыч погасил дальний свет. Я убрал блокнот с назначенной встречей, подтянул к себе портфель и потянулся к дверной ручке, пока УАЗ подкатывал к воротам.

Мотор УАЗа захлебнулся, когда мы свернули с асфальта в гравийную яму у забора. Палыч оставил двигатель работать и посмотрел на меня через зеркало. Я потёр лицо: от короткой ночи щипало глаза, а впереди предстояло вскрывать хранилища. Пастухов сдал ключи от кабинета, охрана же у ворот подчинялась прежнему распоряжению. Его подпись в моём портфеле ещё требовалось предъявить каждому, кто вздумает нас остановить.

— Тихо, Данила Павлович, — Палыч убрал ногу с педали и указал через стекло на будку. — Консьерж спит на посту. Если заорет — поднимет всю округу. Нам нужна тишина и шестьдесят минут до того, как проснется Москва.

Я выбрался из машины и застегнул куртку: от забора тянуло сыростью, прелыми листьями и машинным маслом. Фонарь над входом в фондовое хранилище Управления мигал, отчего я каждый раз терял из виду ступеньку. В мутном стекле будки дремал человек в бушлате, уронив голову на грудь. На столике перед ним лежала пачка печенья «Мария», у кружки темнел след пролитого чая.

Палыч вылез из УАЗа и подошёл к двери. Дождавшись, пока Щербаков подойдёт от второй машины, он постучал в стекло будки.

Толстяк в будке вздрогнул, сонно моргая, и потянулся к выключателю света.

— Ты чего так поздно? — вахтёр приоткрыл окно и подставил под раму локоть, придерживая её; последнее слово утонуло в зевке.

— Служба, товарищ, служба, — Палыч достал из кармана бушлата пачку печенья и протянул в окно. — Сам знаешь, как это бывает. Ночь длинная, чай крепкий, а скука смертная. Я тут мимо ехал, увидел свет, думаю: вот где настоящий мужик дежурит. Не как эти... молокососы из комендатуры.

Вахтёр оглядел нашу троицу в тёмных куртках, задержался на людях позади. Оружие оставалось в багажнике; до него со своего места он мог разглядеть только наши лица. Я держался за плечом Палыча и давал ему договорить.

— Молокососы... да, — вахтёр принял печенье и сгрёб газеты к краю столика, освобождая место. — Они мне вчера весь стол перевернули. А ты кто такой?

— Старший по хозяйству, — Палыч отступил от окна и показал на нас. — А это мои помощники, Щербак и Грач. Друзья, за которых ручаюсь. Мы тут... инвентаризацию проводим, по поручению. Тебе скучно одному?

— Скучно, — вахтёр поставил кружку на стол и растёр ладони над остывшим чаем. — И холодно, хоть караул бросай.

— Тогда давай договоримся, — Палыч опустился перед окном на корточки и придержал раму снизу, чтобы она не ударила вахтёра по локтю. — Ты нам сейчас не мешаешь. Мы работаем быстро, тихо, без лишнего шума. А утром я тебе принесу термос с настоящим кофе, который варит моя жена. Лучше любого чая из автомата. И место в охране, если надоест здесь сидеть. На складе сухо, тепло и есть с кем поговорить.

Вахтёр потрогал край новой пачки, словно проверял, вправду ли её оставят ему. Потом отодвинул чай и подтянул к себе журнал. Я достал документы: пора было вписать наш приход, пока хозяин будки соглашался.

— Ладно, — буркнул он, отходя от окна и закрывая его занавеской. — Только быстро. И не шумите.

Щербаков молча шагнул к массивной двери фондового хранилища. Попробовал переданный Пастуховым ключ от кабинета. Тот вошёл лишь наполовину; Щербаков вытащил его и проверил остальные на связке. К хранилищу они тоже не подошли.

Кабинет нам сдали, а ключ от этой двери так и не передали. На рассвете мог явиться грузовик за документами; ждать, пока разыщут кладовщика, я не собирался.

— Щербак, подавай домкрат, — отвёл Люську от двери и уступил ребятам место у рамы.

Два наших парня подошли к раме. Щербаков сунул тонкую лапу гидравлического домкрата в щель между дверью и косяком. Краска хрустнула под лапой домкрата, металл натужно заскрипел, поддаваясь усилию. Через минуту дверь распахнулась внутрь.

В хранилище я чуть не задел плечом стеллаж: после фар глаза ещё привыкали к темноте. Между коробками пахло пылью и старой бумагой. Щербаков направил фонарь в проход; у стены проступили железные шкафы.

— Больше, чем ожидали, — Щербаков подсветил нижнюю полку и вытащил из прохода упавшую коробку.

В открытой Щербаковым коробке лежали двойные накладные. Дальше шли ведомости выплат с фамилиями получателей, маршруты с чужими поправками на полях. Я вынул верхнюю папку, проверил подписи и передал Люське. За эти бумаги Мошарин ещё поборется; тем крепче следовало закрепить каждую в описи.

За двадцать минут мы разобрали ближайшие стеллажи, оставляя коробки на своих местах после сверки. У входа Люська заполняла бланки описи. Карандаш у неё скрипел по бумаге; на очередном номере она задерживала нас, пока не запишет дату и подпись ответственного.

Палыч передал сменщикам пост у двери и вернул вахтёру пачку печенья, которую тот выронил при скрежете домкрата. Тот подобрал крошки с рукава, заглянул в нашу опись и поставил подпись под временем входа.

Люська закрыла последнюю коробку архива и подписала пломбу. Палыч оставил у хранилища двоих отставников, остальных рассадил по машинам. Мы поехали к продуктовому складу; светлело, и по дороге нам уже попадались первые рабочие автобусы.

Рассвет застал нас на втором объекте — основном продуктовом складе для социального заказа. И здесь нас ждали.

У ворот два грузовика загородили проезд, а между ними охрана натянула проволоку. Четверо в камуфляже держали автоматы на плечах. Их капитан в отставке Юдин стоял чуть впереди; широкими плечами он почти заслонял калитку. Он курил, провожая наш УАЗ взглядом. Сзади затормозил автобус с отставниками и инструментом.

Вышел из УАЗа первым, следом выбрались Щербаков и двенадцать вооружённых отставников. В двадцати метрах от ворот я остановился. Юдин сделал знак охране, и четверо подняли автоматы.

Ребята за моей спиной тоже перехватили оружие. Держал руки так, чтобы капитан видел обе ладони.

— Дальше ни шагу, — Юдин вытянул перед собой ладонь и оттеснил плечом охранника, закрывшего ему обзор. — Объект является собственностью союзного органа. Доступ разрешен только по распоряжению Москвы. Вы нарушаете порядок.

Юдин смотрел поверх портфеля, на наших вооружённых людей. Обычный разговор через ворота тут мог закончиться выстрелом: капитан охранял объект по приказу, и отменить его моими устными заверениями было трудно. Подождал, пока он снова посмотрит мне в лицо.

— Капитан Юдин, — поднял руки до груди и повернулся к нему боком, показывая портфель. — Меня зовут Данила Павлович Грачёв. Вы знаете, кто я.

— Знаю. Тот, кто подписал стандарт. Поздравляю с победой в комиссии. Но победа в комиссии не дает права грабить склады в четыре утра, — Юдин стряхнул пепел и придавил окурок подошвой.

— Это не грабеж, — шагнул вперёд и остановил Щербакова ладонью у него на груди. — Это исполнение закона. Посмотрите на мои документы.

Из портфеля я достал гербовый журнал регистраций. Кожаный переплёт скользнул в ладони; пришлось подпереть тяжёлую книгу снизу. На отмеченной странице стояла подпись Пастухова, заверенная печатью управления стандартизации.

Капитан указал на капот УАЗа. Положил туда журнал и отошёл на шаг; Юдин велел охране держать нас на прицеле, затем приблизился к книге.

— Подпись Пастухова, — Юдин потянул к себе край разворота и провёл пальцем под фамилией. — Но Пастухов сдал полномочия.

— Полномочия на управление кабинетом. Не на уничтожение активов, зарегистрированных в этом журнале. Согласно пункту 12 регламента аккредитованных экспертов, я имею право часового доступа для проведения внеплановой описи в случае угрозы потери государственного имущества, — повернул книгу к нему и отделил закладкой страницу допуска.

Капитан задержался над подписью. Открыл следующий разворот с бланком эксперта и временем начала допуска, придерживая тяжёлый переплёт снизу.

На часах я выставил таймер оставшегося допуска и повернул циферблат к Юдину. Щелчок разнёсся между машиной и воротами.

— Шестнадцать минут назад начался мой часовой доступ, — показал Юдину часы и прижал журнал локтем к капоту. — У нас осталось сорок четыре минуты, чтобы открыть ворота. Или остаться снаружи, пока я буду составлять акт о препятствовании деятельности госоргана. Этот акт уйдет Гридасову. А Гридасов, как вы помните, любит работать с бумагами быстрее, чем с пулями.

Капитан взглянул на часы и задержал палец на времени допуска. Убрал руку с журнала, чтобы дать ему сверить запись.

— Мне нужно подтверждение, — Юдин закрыл журнал и потянул с пояса рацию.

— Звоните, я подожду здесь, — забрал книгу с капота и отодвинул портфель, освобождая ему место.

Капитан повернулся вполоборота к воротам. Из динамика до меня доносилось лишь шипение, зато его самого я слышал хорошо.

— ...Капитан Юдин. Объект два, поступила группа гражданских лиц с требованием доступа... — он повернул к себе мой бланк и подвёл антенну ближе к воротам. — Да, предъявляют журнал регистраций и бланк эксперта... Подпись Пастухова... Я понимаю, жду ответа.

Через три минуты я проверил часы. На пятой Люська переступила с ноги на ногу, прижимая бланки к боку. Когда миновало десять, я снова сверился с таймером.

Охрана продолжала держать нас под прицелом. У ближайшего бойца рукав зацепился за ремень автомата; я следил, как он осторожно освобождает ткань, и удерживал свою ладонь раскрытой. Для описи мне хватило бы открытых ворот. А вот перестрелка погребла бы под собой и бумаги, и весь допуск.

На одиннадцатой минуте рация в руке Юдина затрещала.

— ...Да, товарищ майор, вижу... — Юдин поднёс рацию к уху и прикрыл второе от тарахтения двигателя. — Хорошо, распоряжение принял. Конец связи.

Юдин отвёл рацию от лица. Выпрямился, встречая его взгляд, и подвинул к себе портфель.

— Областное управление подтверждает ваш статус и необходимость описи, — он закрепил рацию на поясе и вернул мне бланк. — Но предупреждает: повреждения имущества пойдут отдельным актом. Область поручила вашей группе закончить опись всех четырёх объектов и принять их под ответственное хранение. Распоряжение передадут дежурному факсом.

— Имущество будет сохранено, — убрал бланк в портфель и подозвал Люську с описью. — Под нашей охраной. До прибытия ликвидационной комиссии.

Юдин помолчал еще секунду. Потом кивнул своим людям.

— Пропустить группу, машины убрать, — Юдин снял проволоку с крюка и отступил к столбу, пропуская первого водителя.

Грузовики задним ходом отъехали в стороны. Ворота распахнулись.

Прошел внутрь, не дожидаясь приглашения. Щербаков и остальные остались снаружи, контролируя периметр. Внутри склада было светло от высоких окон. Пахло мукой и сахаром.

Люська вошла следом за мной и забрала у заведующего инвентарную книгу. Раскрыв её, она подставила страницу под свет окна.

— Начинаем с первого ряда, — Люська заложила карандашом страницу и потянула меня к штабелю у окна.

Принял у Люськи раскрытую книгу. По мелкому почерку пришлось вести ногтем, чтобы удержаться на одной строке. Сперва проверил наименования и назначение груза, а уж потом перешёл к весу.

«Мука высшего сорта. Поставщик: хлебозавод №4. Назначение: соцзаказ, районы К-7, К-9».

Перевернул страницу, придерживая тяжёлую крышку переплёта локтем.

«Крупа манная. Поставщик: база „Заря“. Назначение: детское питание, школы района Ленинского».

Ниже шла запись о сахаре. Подвинул книгу под свет, чтобы прочитать размазанное назначение.

«Сахар-песок. Поставщик: импорт. Назначение: столовые детских садов, район Заводской».

У последней графы я задержался: там, где следовало стоять подписи получателя, провели прочерк.

— Люська, посмотри сюда, — развернул книгу перед ней и показал пустую графу.

Она подошла с бланками, оставляя мне место у колонок.

— Что такое, получателя потеряли? — она придержала страницу за угол и наклонилась к записи.

— Соцзаказ уходит «в никуда», — проследил строку пальцем и задержался на колонке «получатель». — Видишь эти прочерки? Или записи «склад временного хранения»? Товар приходит на базу, числится как поступивший, но никогда не списывается в расход по назначению. Куда он девается?

Люська прищурилась, считая суммы в последней колонке.

— Это тысячи тонн, Данила. Мука, крупы, сахар. Все то, что должно идти детям, — Люська перенесла сумму на свой бланк и сложила несколько строк на полях.

— А идет куда? — перевернул страницу и подвинул к ней следующий разворот.

— В серую схему, — она выдернула из стопки чистый бланк и записала номер книги. — Если эти остатки только на бумаге, Мошарин продолжает красть еду из школ. Сначала пересчитаем мешки и запросим подтверждения получателей: одними прочерками его не прижмёшь.

От чтения этих строк я так стискивал переплёт, что заболела подушечка большого пальца. Разжал руку и положил книгу на ящик: номера партий ещё нужны будут школьным директорам. Пусть сопоставят с тем, что им выдали.

— Запиши отдельной описью, — придвинул ей книгу и обвёл номера школьных поставок. — Пометить как «спорное имущество, требующее проверки целевого использования». Эти строки нужны не для складов. Они нужны для школ. Для инспекции.

В шапку новой описи Люська перенесла номер книги и адрес склада.

— Инспекция области? Прямо сейчас? — она вытащила телефон и задержала его над открытой папкой.

— Нет, — опустил её руку с телефоном и показал на ворота, где всё ещё стоял Юдин. — Сейчас мы займем объекты. А завтра я приеду к директорам этих школ. И покажу им эту книгу. Пусть посчитают, сколько обедов они недоели из-за чужих карманов.

За складскими остатками теперь стояли конкретные школьные адреса. Я выписал их на свободную страницу блокнота. К утру следовало найти людей, которым эти партии полагались по ведомости, и получить у них свои цифры.

Заведующий подписал акт спорных остатков, а Люська вложила его в папку отдельно от общей описи. Щербаков оставил пост у ворот, мы с остальными объехали ещё два адреса из распоряжения области.

На каждом из четырёх объектов мы составили опись и оставили охрану из отставников. Когда Щербаков доложил о последнем посте, я сверил адреса по списку и закрыл его.

До полудня Пастухов дозвонился на склад и попросил меня к аппарату. В «Столичный» велел не ехать: адрес передачи оставит с ключом. Я записал отмену встречи на полях блокнота и вернулся к описям.

К обеду солнце поднялось высоко, рассеяв туман. Закончив последний акт, мы поставили печати и заперли инвентарные книги в сейфе первого склада. Для школ Люська сняла копии нужных страниц и заверила их вместе с заведующим; подлинники остались под печатью.

Когда я убирал последнюю заверенную копию в папку, у ворот засигналили машины ликвидационной комиссии.

Белые «Волги» с московскими номерами въехали на территорию базы ровно в 13:00. Из машин вышли мужчины в костюмах. Впереди пятерых шёл сухощавый тип с портфелем; значок союза поблёскивал у него на лацкане.

Я встретил их на крыльце административного корпуса. Со мной был Щербаков и Палыч, державший в руках термос.

— Добрый день, господа, — принял у Палыча термос и отвернул крышку. — Прошу. Чай горячий, свежий.

Представитель комиссии, которого звали Аркадий Львович, осмотрел нас поверх очков.

— Мы представляем комиссию по ликвидации последствий реорганизации. Требуем немедленного вскрытия печатей на всех объектах для передачи имущества федеральной собственности, — Аркадий Львович вынул из портфеля удостоверение и раскрыл передо мной.

— Печати установлены законным порядком, согласно акту описи, проведенной экспертом Грачёвым, — разлил чай по пластиковым стаканчикам и отставил термос к перилам. — Опись составлена в присутствии администрации объекта и представителей местного самоуправления. Протокол ознакомления уже направлен в область.

Аркадий Львович пробежал глазами первую страницу, затем вернулся к номеру областного распоряжения. Я выждал, пока он прочитает до подписей.

— Ваши действия незаконны. Вы не имеете права препятствовать работе федеральной комиссии, — он захлопнул удостоверение и толкнул его в нагрудный карман.

— Имею, — протянул ему стаканчик и раскрыл лежавшую на перилах папку. — Вот распоряжение области и акт передачи на ответственное хранение. Моя подпись стоит рядом с подписью администрации каждого объекта. До нового письменного решения имущество остаётся здесь, а посты отвечают за сохранность. Хотите спорить? Спорьте письменно. При секретаре. Я готов ждать решения суда месяц, пока ваши люди будут стоять у закрытых ворот. Или вы можете расписаться в протоколе ознакомления и уехать писать жалобу Мошарину.

На имени Мошарина он дёрнул подбородком. Стаканчик в его руке согнулся, и чай плеснул на ступеньку. Я подал ручку, оставляя папку раскрытой на подписи.

Аркадий Львович схватил её и расписался, продавив бумагу до следующего листа.

— Мы оставляем за собой право оспаривать вашу опись в Верховном суде, — Аркадий Львович отбросил ручку на папку и стянул с неё свой экземпляр протокола.

— Пожалуйста, обжалуйте, — убрал подписанный лист и подхватил стаканчик, задетый его локтем. — Только чай допейте, горячий же.

Машины комиссии скрылись за поворотом, подняв пыль над дорогой. Я подождал, пока осядет эта завеса, прежде чем вернуться к нашему экземпляру.

Я провёл ногтем по свежей подписи на нашем экземпляре: комиссия ознакомлена, копию получила. По рации подтвердили посты у всех складов. Архив оставался под охраной, и до письменного решения москвичам придётся разговаривать с нами через эти ворота. Хоть раз за утро я позволил себе сесть.

Ступенька оказалась холодной даже через брюки. Вытянув ноги, я размял ступни в ботинках; после ночи они гудели так, что хотелось разуться прямо на крыльце.

— Данила Павлович, подойди-ка, — Щербаков поманил меня от ворот и указал на столб под петлёй.

Я встал со ступеньки и пошёл к нему, придерживаясь за перила.

К железному столбу ворот был приклеен конверт. Обошёл столб, проверил обратную сторону: на бумаге красовалось только маркерное «Для Грача».

Сорвав конверт со столба, я вытряхнул на ладонь маленький латунный ключ. На кольце болталась бирка «К-7».

— Откуда? — поднёс конверт к свету и вывернул пустой угол над ладонью.

— Лежал там, когда машина подъехала. Никого не видели, — Щербаков провёл пальцем по остатку клейкой ленты и заглянул за ворота.

Латунь оттягивала пальцы. Повертел старый ключ, проверяя бирку «К-7»: такие встречались мне у вокзальных камер хранения.

Пастухов обещал передать личную переписку, которую держал отдельно от служебных бумаг. Очень хотелось принять ключ за его посылку. Но конверт мог приклеить любой, а подписи внутри я так и не нашёл.

Сначала проверим, какой замок он открывает. Щербакова оставлю на постах, с собой возьму Палыча.

Протянул Щербакову пустой конверт, чтобы тот показал его смене у ворот.

— Едем домой, — убрал ключ в карман и закрыл портфель. — На вокзал поеду после школьной проверки. Ключ пока будет при мне.

Дождавшись, пока Люська соберёт копии, мы вернулись на базу. Там предстояло разнести посты по сменам, позвонить Зое и поднять школьные счета; к машине мы вышли лишь под вечер.

Обратно мы ехали по проселочной дороге. Солнце садилось, краснея в деревьях. Люська сидела рядом, перебирая копии описей.

— Ты уверен, что это безопасно? — Люська положила описи на колени и повернулась ко мне, упершись ладонью в сиденье на ухабе. — Вскрытие камер хранения на вокзале... Там всегда милиция.

Глава 2

— Похоже, он оставил бумаги в камере хранения, — нащупал ключ сквозь ткань и пересел подальше от жёсткой спинки. — Пастухов знает места. Если он хочет передать архив лично, он сделает это там, где не ждут.

— А если это Мошарин? — она собрала съехавшие копии и прижала их папкой.

— Если бы это был Мошарин, ворота бы горели, а не открывались, — помог ей вытащить застрявший у сиденья лист и вложил его между копиями. — Мошарин действует грубо. Пастухов даже предательство оформляет по форме. Хотя за ключ я пока поручусь только в одном: латунный.

На кочке меня качнуло к стеклу. В зеркале за машиной растянулся пыльный хвост; поворот на базу уже скрылся в нём.

Завтра эти же документы придётся предъявлять людям, у которых дети каждый день возвращаются из школы голодными. Тут одной печатью их доверия не купишь.

Достал блокнот и написал крупными буквами: ШКОЛЫ. ОБЕДЫ. ИНСПЕКЦИЯ.

Под словом «ИНСПЕКЦИЯ» я провёл черту и попросил Люську найти накладные школьных поставщиков. До утра она успеет собрать сравнение, а Зоя привезёт образцы.

Три машины шли гуськом, разрывая утреннюю дымку над трассой в сторону Шмель-района. В багажнике моей «Волги» позвякивали гирьки старых чашечных весов. Я выписал их из фондов Управления вместе с заверенными копиями инвентарной книги и перед выездом проверил чаши. Рядом лежали тетради Люськи и коробка пряников от Кузи: сладкий подкуп для детей, чтобы они не разбежались при виде странных дядей в гражданском.

Зоя Ермолаевна на переднем сиденье следила за берёзами у обочины. При каждом повороте к райцентру она поправляла платок, затягивая узел всё туже. Сорок лет в школьном питании позволяли ей заранее назвать фамилии тех, кто встретит нас у двери. По тому, как она держала сумку на коленях, я догадывался, сколько радости ей доставляла эта встреча.

— Данила Павлович, — Зоя потянула платок под подбородком и обернулась ко мне, когда мы свернули на просёлок. — Может, развернёмся? Я же знаю этих директоров. Они нас съедят с потрохами.

Вынул из папки заверенные страницы инвентарной книги со склада Пастухова и отыскал школьные поставки. — Читай вслух, страница четыреста двенадцатая, — передал ей копии и указал нужную строку. — Соцзаказ на детское питание, районы К-7, К-8.

Зоя развернула копии и прочла объёмы муки, крупы и мяса. Затем провела пальцем по пустым графам выдачи школам. Эти страницы можно было положить перед любым директором и попросить объяснить, где расписка о получении. Я ждал, пока она дочитает, придерживая угол папки на ухабах.

Она подняла на меня глаза, ещё раз пробежала пустые графы и выпрямилась в кресле. Платок теперь лежал свободно; Зоя отпустила узел. — Едем дальше, — Зоя сложила страницы и прижала их к сумке. — Будут есть, так хоть подавятся. — У ворот столовой она вышла из машины первой.

Выгрузив ящики у крыльца, мы поставили их в ряд. Зоя взяла копии счетов, я отнёс весы к двери; пряники пока оставили в машине, чтобы дети не опрокинули стол раньше проверки.

В столовой района №1 гудела вентиляция. Я остановился на крыльце, прислушиваясь: к обеду тут уже следовало греметь кастрюлями. Через открытое окно тянуло прохладой пустого зала.

На пороге стояла Вера Аркадьевна, директор столовой. Женщина с лицом, изрезанным морщинами недоверия, и взглядом, скользящим мимо меня. За ней, в глубине зала, маячили две фигуры охранников, скучающих с такой показной небрежностью, что было ясно: их послали сюда специально.

— Проверка не принята, — директор загородила проход и подтянула к себе дверь за ручку. — Санобработка. По указанию райисполкома. Просим покинуть территорию.

Я убрал удостоверение и улыбнулся директору. Проталкиваться мимо неё означало дать этим двоим повод вышвырнуть нас за дверь. Зато на крыльце было достаточно места для весов, а родители скоро придут за детьми.

Мы развернули весы прямо на крыльце, под открытым окном столовой. — Люська, включай громкоговоритель, — вынул рацию из кармана и высунулся из-за крыльца, показывая Люське, где поставить столы.

Из второй машины вышли отставники в штатском. Они разложили три складных стола у входа. Мы выставили муку и гречку; рядом Зоя положила масло, а я поднёс коробку с говядиной. Всё привезли по стандарту, с накладными, которые директор могла проверить на месте.