Грач. Назад в 90е Том 7

Спустился по лестнице. Щербаков ждал в машине.

— Ну что, поговорил с ним? — Щербаков стряхнул пепел и приоткрыл пассажирскую дверцу изнутри.

— Написал, кто заплатил и чем угрожали. Теперь вези к майору. — Сел в машину, захлопнул дверь.

— И что дальше? — Щербаков повернул ключ и убрал ногу со сцепления.

— Дальше, Гена, довезёшь заявление Гридасову. Я останусь у телефона Зои. Встречный иск у нас уже написан, теперь надо уберечь свидетеля. — Опустил стекло и проверил окно Быка: свет горел.

Гена тронул машину с места. Я смотрел на занесённую снегом улицу и диктовал ему, что передать Гридасову в первую очередь. Когда дошёл до угроз, он перебил, попросил повторить имя и только после этого прибавил газу.

Через час я вернулся к Быку: Зоя сверила получателя с его двоюродным братом, а Гридасов просил уточнить угрозы лично. Заявление лежало у майора; показания Роме всё равно предстояло дать самому.

За час комната успела пропитаться «Примой» насквозь. Остановился у порога: после уличного света с трудом различал мебель. Под абажуром из старой газеты желтела лампочка, возле миски лежала рассыпанная мелочь. Подождал, пока Бык передвинет её на освещённый край, и вошёл, стараясь оставить между нами весь стол.

Бык сгорбился над цветастой скатертью. Его ладони закрывали почти всю миску; большой палец разглаживал одну купюру, затем следующую, потом он собирал их в стопку и опять рассыпал. По комнате шуршала бумага. Я дождался, пока Рома освободит хотя бы угол стола, и подтащил туда стул.

— Пришёл добить? — Бык сгреб мелочь к краю миски и повернул её на скатерти.

Я вернулся к двери и придержал её, пока Бык задвигал цепочку. На щелчок он обернулся так резко, что задел локтем куртку на спинке стула. Пальцы уже легли на край её кармана. Я показал ему раскрытые ладони; Рома отпустил куртку, вернулся за стол.

— Я ещё про угрозы уточню, Рома, — придвинул стул и сел напротив него. Ножки заскрипели по полу. Колени почти касались его коленей. Ближе, чем нужно для разговора, ближе, чем нужно для безопасности. Но мне нужна была эта близость. Чтобы он видел мои руки. Чтобы чувствовал, что я не тянусь за оружием.

При истории с ящиком и клеймом Рома следил за моим лицом, ждал, когда разозлюсь. Сейчас смотрел ниже, на пальцы. Стоило мне потянуться к стулу, он втянул голову в плечи. Щетина отросла клочьями; под глазами проступили тёмные круги. Вот и вся цена конверта пока: три дня в комнате, где любой посетитель кажется последним.

— Ты не из тех, кто прощает. Ты из тех, кто записывает имена в тетрадь. Я слышал. — Он облизнул сухие губы и сбил мелочь с края миски.

— Слышал много. Только не понял главного. — Отодвинул от своего локтя край скатерти, под которым запуталась мелочь.

— Чего я, по-твоему, не понял? — Бык поднял глаза и опустил локти на колени.

— Ты уже написал заявление. Теперь придётся самому решить, будешь ли его повторять перед судьёй. — Убрал руки с края стола, давая ему место.

— Мне заплатили. Дёмин дал, очень понятливый человек, — Бык потянул купюру из-под стопки и надорвал посередине. — За молчание дал. По понятиям, Грач: заплатили — молчу. Это святое. Если я буду говорить, нарушу слово. А слово для такого, как я…

— …слово у меня одно и осталось, — он свёл края надорванной купюры и прижал к скатерти. — После того как ты оставил мне жизнь вместо того, чтобы свернуть шею.

Он всё ещё разглаживал порванную сотню. Положил ладони на колени и дал ему закончить. Рома покосился на мой карман, потом на миску; похоже, прикидывал, сколько я предложу поверх Дёмина. Полученное заявление он успел пожалеть. Теперь требовалось удержать его от следующей сделки, в которой он продаст собственные показания ещё раз.

— Сколько он тебе дал, Рома? — Наклонился к миске и придержал её за край.

— Это не твоё дело. — Бык напряг шею и прикрыл ладонью деньги.

— Это моё дело, Рома. Потому что за эти деньги тебя и убьют. — Кивнул на миску и наклонился к нему.

— Хватит! Ты пришёл угрожать? Ну давай, грози. Скажи, что найдут тебя. Скажи, что Костин прикроет. Я знаю, как работают ваши игры. Вы все друг друга прикрываете. А мы... мы расходный материал. Меня используют, чтобы убрать тебя, а потом убирают меня, чтобы не болтал. Так всегда бывает. — Бык резко оттолкнул стул назад, чуть не упав.

— Сядь. И послушай. За твою безопасность отвечаем все: и Гридасов, и та милиция под окном. Я пришёл помочь. — Развернул руки ладонями вверх и оставил их на коленях.

— Под окном? — Бык сощурился на окно и приподнялся со стула.

— Там машина. Белая «Волга». Номер начинается с «А». Они ждут сигнала. Но я его не дам. — Удержал его взгляд на себе, подняв ладонь между ним и окном.

Свою «Волгу» я оставил во дворе, а Щербакова — у Гридасова. Врать о милиции было скверно, зато Рома наконец перестал следить за моим карманом и повернулся к окну. Я удержал его разговором. Проверит номер машины сейчас, и придётся объясняться ещё за эту выдумку; лучше добраться до Дёминого платежа.

— Зачем тебе это? — Бык опустился обратно и оттянул ворот рубахи от шеи.

— Затем, что ты сам должен захотеть сказать правду. Пока считаешь эти бумажки, от каждого шороха дёргаешься. Рома, хватит уже себя продавать. — Разжал ладони и отодвинул руку от миски.

— Ты знаешь, откуда эти деньги? — Подвинул миску из-под тени и показал на лежавшие сверху сотни.

— А откуда же ещё? — Бык посмотрел на деньги, как будто увидел их впервые.

— Из фонда Дёмина, — я подвинул к нему миску и упёр палец в край. — Конторы, которой официально больше нет. Она обнулена протоколом двадцать третьим. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что ты браконьерствуешь на территории, которую уже сдали государству. Каждый рубль, который ты держишь в руках, — это улика против тебя самого. Если ты придёшь в суд и солжёшь, как планировал, эти деньги станут доказательством подкупа свидетеля. Статья тяжкая. И никто, ни Дёмин, ни его московские связи, не сможет вытащить тебя оттуда. Потому что Дёмину самому скоро станет не до смеха.

— Ты врешь. — Бык провёл ладонью по лбу и потянулся к трубке, оставив деньги открытыми.

— Проверь. Позвони ему. Прямо сейчас. Спроси, почему платёж прошёл со счета двоюродного брата, который числится в списке должников налоговой инспекции. — Повернул аппарат к нему и освободил провод из-под ножки стула.

Фамилию двоюродного брата Зоя сверила перед моим возвращением. Она совпала с получателем консультационных услуг; сумма тоже сошлась. Рома ещё мог спорить о том, за что ему платили, но номер счёта лежал в банковской выписке. Он посмотрел на телефон, затем снова на меня.

— Алло? Дёмин?.. Да, это я... Нет, всё нормально... Просто уточнить... — Бык набрал номер и притянул аппарат ближе, натянув старый провод.

— ...Что значит «не звони»? Ты сказал, вопрос решён!.. Какие счета?!.. Я не дурак!.. — Бык вжал трубку в ухо и пригнулся над столом, перекрывая мне обзор аппарата.

— Он послал меня. Сказал, чтобы я не светился. Что если всплывёт, он сам меня закопает. — Он швырнул трубку на рычаг; та отскочила и повисла на проводе.

— Добро пожаловать в реальность. Здесь нет «понятий», Рома. Есть закон и есть последствия. Дёмин использовал тебя. Как использовал многих других. Но у него остались контакты, связи, адвокаты. У тебя есть только эти деньги и страх. Страх, который парализует. — Подхватил качавшуюся трубку и вернул её на рычаг.

— Я пойду, подумай пока сам. — Отодвинул стул, придерживая край стола от толчка.

Бык поднял за мной голову. Я уже отодвинул стул к стене, а он всё ждал, задержав ладонь над порванной сотней. Пришлось обойти его боком к двери; он следил за каждым шагом.

— Ты куда теперь собрался? — Он подался вперёд и оттолкнул от себя миску с деньгами.

— Домой. Скоро заседание. Римма, универмаг, весь пул будут там. Тебя тоже могут вызвать. Официально. По повестке. — Застегнул куртку и выправил ворот, подвернувшийся под подбородок.

— Повестка? Кто присылает повестки таким, как я? — Бык скривился и протёр вспотевшую ладонь о колено.

Я подошёл к подоконнику. На нём лежала старая книга в потертом переплете и стакан с недопитым чаем. Рядом с книгой положил листок бумаги. На нём Зоя Ермолаевна своим аккуратным почерком написала номер телефона её домашнего аппарата. Перед отъездом она велела передать: пусть звонит в любое время.

— Суд. Обларбитраж. Повестка придёт официально, — я постучал по оставленному номеру и убрал руки от подоконника. — Там надо рассказать только то, что ты видел сам.

— А если я не возьму трубку? — Бык потянулся к бумажке и задержал палец на её краю.

— Тогда в зале ты будешь стоять там, где стоишь сейчас. Только публика увидит в тебе лжеца. И за следующий конверт станешь отвечать так же, как за этот. — Развернулся и пошёл к двери. Рука легла на холодную ручку.

— Даня, постой, я ещё спрошу! — Бык подался следом, оттолкнув стул коленями.

— Почему ты не сломал мне руку? Или ногу? Чтобы не мог уйти? Раньше бы сделал. — Бык выпрямился на стуле и посмотрел мне в лицо.

— Со сломанной рукой ты мне в суде что покажешь, Рома? — Отпустил дверную ручку и повернулся к нему. — Меня самого посадить попросишь, будешь совершенно прав. Мне нужны твои показания. Уже написал, теперь повтори их сам. Утром за тобой приедут, если позвонишь.

Открыл дверь и вышел в подъезд. Запах линолеума и вареной капусты ударил в нос, но после комнатной вони показался свежим.

Я спустился во двор и сел в машину. Ключ оставил в ладони, наблюдая за освещённым окном второго этажа. Рома ходил по комнате: голова мелькала за рамой, пропадала и появлялась снова. Потом он остановился возле стола. Я поёрзал на холодном сиденье и расстегнул ворот, в который кололо щетиной.

За четверть часа сиденье совсем выстыло. Я прижал колени друг к другу, сунул свободную руку под мышку и продолжил смотреть наверх. Архивная копия спорного договора у нас была, но эксперту понадобится время. Если Рома подтвердит, кто готовил подложный лист, Дёмину придётся отвечать на первом заседании. Я снова посмотрел на часы. Хоть бы взял этот номер.

Рома приблизился к подоконнику. Я подался вперёд, следя за его рукой: он поднял оставленный листок к лицу, прочёл и опустил за раму. Когда свет погас, мне оставалось гадать, унесёт ли он номер к телефону или бросит среди денег. Я потёр озябшие пальцы, наконец вставил ключ в замок и запустил мотор.

Машина встряхнулась, глухо отозвавшись под капотом. В зеркале заднего вида двор остался позади, погружаясь в сон. Я выехал на дорогу, направляясь к дому, где меня ждали Анна, горячий чай и тетрадь с именами.

Дома я сразу позвонил Зое. Она уже поговорила с Быком: Рома сам набрал оставленный номер, назвал сумму и согласился дать показания. Щербакову она передала, что за свидетелем нужно приехать до рассвета.

Прижал ладонь к трубке, пока Зоя повторяла его слова, и опёрся лбом о кухонный шкаф. Позвонил всё-таки сам. Очень хотелось немедленно разбудить Гену и заставить ехать за Ромой сейчас же. Зоя опередила меня: майору сообщили, машину приготовят к рассвету.

Аня поставила рядом чай и потянула меня за рукав к табурету. Я сел, обхватил чашку и только тогда заметил, что пальцы всё ещё ледяные. До утра нужно было хотя бы немного поспать. На стол я положил блокнот с вопросами Роме, накрыл его повесткой и попросил Аню разбудить меня с первым звонком.

Ким Соловейчик устроился напротив меня и крутил карандаш за отгрызенный кончик. Из областной газеты он привёз редакторский азарт и совершенно пустой блокнот. Кузя полчаса держал его в коридоре, расспрашивал, от кого пришёл, потом наконец впустил и остался у двери. Теперь при каждом повороте карандаша он щурился: видно, никак не мог решить, с какой стороны журналист полезет нам в карман.

— Мне нужна история, Данила Павлович. Не благодарность за кофе, не фотография с подписью «лучший кооператор района», а грязная, сочная правда о том, как частник разорвал глотку юристам бумагой. У меня дедлайн через три часа, а у тебя в руках иск на миллионы, который ты даже не читал до конца. — Соловейчик остановил карандаш и наставил его на папку с иском.

На столе лежали копия иска Вадика с подписью Дёмина, протокол №14 и банковская выписка. Зоя за две ночи собрала к ним заверенные приложения, добыла архивную копию договора и сама проверила номера. Соловейчик пытался подтянуть выписку к блокноту; я придержал край.

— Ты хочешь сенсацию, Ким? «Грач против Закона»? «Частник крадёт деньги у честных юристов»? Если ты напишешь это, завтра же прокуратура пришлёт запрос в мой офис. А послезавтра твой редактор получит письмо из области о том, что газета печатает клевету на действующих предпринимателей. Тебя выгонят раньше, чем ты успеешь написать точку. — Откинулся в кресле и сдвинул копию иска от локтя журналиста.

— Тогда что ты предлагаешь взамен? Тишину? Я не пишу тишину, Грач. Пишу шум. Но если ты скажешь, где зарыт настоящий скандал, я найду его сам. — Соловейчик прижал карандашом исписанный уголок блокнота и подался ко мне.

— Скандал не там, где ты ищешь. Скандал здесь. Иди туда, где больно им, а не мне. Поехали. — Придвинул к нему иск и раскрыл его на подписи Дёмина.

Кузя хмыкнул и направился к выходу. Мы вышли из конторы. На улице мело: январь давил серостью и ветром, снег ложился на крыльцо универмага толстыми слоями. Я посадил Соловейчика в свою «Волгу» — ту самую, предоставленную Лабазовым, которая несла на бортах следы недавней поездки на базу. Журналист оглядел салон с интересом эксперта.

— Кожа новая. Пахнет бензином и деньгами. — Соловейчик провёл ладонью по сиденью и принюхался.

— Пахнет работой. Пристегнись. — Потянул к себе водительскую дверь и освободил ремень из-под пальто.

Сначала мы заехали в бухгалтерию пула к Зое. Она уже подготовила документы по нашим точкам. Я попросил показать Соловейчику платежи и договоры управления: пусть пройдёт по цепочке сам, прежде чем сочинять заголовок.

Зоя Ермолаевна встретила нас холодным взглядом поверх очков. На столе перед ней лежали стопки накладных, чеков, договоров.

— Это ваши контракты с Риммой? — Соловейчик потянулся к папке и подцепил верхний угол.

— Нет. Это договоры управления. Вы видите дату? Январь девяносто четвёртого. А теперь посмотрите на эту бумагу. Договор аренды склада, подписанный в восемьдесят восьмом году. Подпись Вадика Лисовского. — Зоя перехватила его за запястье и разложила документы по датам.

— Разница в нажиме пера видна невооруженным глазом. Здесь торопливость, здесь уверенность. Это разные люди писали? Или один человек в разных состояниях? — Журналист взял лист, поднес к свету. Его глаза сузились.

— По одному нажиму автора не определишь. Тут важнее дата: архивный экземпляр составлен в восемьдесят девятом, а в иске тот же текст отнесён к восемьдесят восьмому. Вопросы к подписям мы отдаём эксперту. — Сложил листы обратно и придавил их обложкой.

Мы проехали три точки. На каждой Соловейчик задавал вопросы, записывал имена, сравнивал подписи. Он спрашивал только о деле: «Где печать? Кто свидетель? Какова сумма платежа?». И каждый ответ добавлял веса той гранке, которую он собирался писать.

На четвёртой точке, у ворот овощехранилища, нас перехватил Щербаков. Гена выглядел мрачным, шапка надвинута на уши, ветер трепал полы куртки.

— Данила Павлович. Есть новости по Быку. Тот самый свидетель, которого Дёмин хочет привести в суд. Гридасов его забрал из комнаты. Конверт и деньги описали при нём. Теперь до суда Рома будет у людей майора. — Щербаков отвёл меня к воротам и заслонил от журналиста плечом.

— Вместе с деньгами? А Дёмин уже хватился? — Отвёл его за локоть на пару шагов и загородил от журналиста спиной.

Щербаков оглянулся на машину.

— Хватился. Бугай видел его машину у прежнего адреса. Пусть ищет: у тёти Веры пусто, — Гена поправил воротник и оглянулся на журналиста.

— Деньги чьи? — Придержал его за рукав и приблизился к самому уху.

— Те самые, которые прошли по счёту брата Быка. Конверт. Дёмин заплатил за молчание, но молчать не получается. Страх перевешивает купюры. — Щербаков наклонился ближе, заслоняя рот воротником от ветра.

— Что-то срывается? — Соловейчик прекратил перебирать записи и выглянул из машины.

— Ничего не срывается, Ким. Всё идёт по плану. Просто план стал немного… живее. Едем дальше. — Открыл водительскую дверцу и стряхнул с её кромки снег.

Я уже собирался сесть за руль, когда из сторожки выглянул Бугай. Света Фомична дозвонилась на склад и требовала меня к аппарату. Пришлось оставить дверь машины открытой и вернуться под навес. Из трубки доносился звон посуды, а за ним Прохорово возмущённое ворчание.

— Даня. Ты нужен дома. Срочно. Прохор Ильич отказывается садиться за стол с майором Костиным. Говорит, это унижение. А Гиря говорит, если папа не придёт, он тоже не придёт. А я говорю, что если никто не придёт, свадьбу отменяю и все идут лесом. Ты можешь разрешить этот узел? — Света заговорила сквозь звон посуды, перекрывая чей-то возмущённый возглас на кухне.