Повар. Назад в СССР 85 год Том 7
- -
- 100%
- +
Но была проблема. Тамара, склонившись над тетрадью, покачала головой. — Запись красивая. Но запись в собственной тетради — это слово человека о самом себе. Для комиссии этого мало. — Она постучала ногтем по накладной совхоза. — Это подтверждает источник. Источник ещё надо оформить приёмкой — здешней, сегодняшней, по порядку нашего экспериментального цеха. В гражданском прейскуранте твоей военной разлиновки нет. Комиссии нужна фактическая приёмка с весом, основанием и подписями.
Я закрыл глаза. Передо мной вспыхнули накладные «давальческого хранения», которые мы использовали для вывоза товара с базы Рафика. Тот же механизм. Тот же принцип передачи права пользования без смены владельца.
— Порядок есть, — сказал я медленно. — Уже существующий, порядок экспериментального цеха. Давальческая переработка. Когда вывозили груз с базы Рафика, оформление шло давальческим хранением — владелец оставался прежним, и здесь держим ту же линию. Владелец сырья — Лодкин Ефим Степанович, цех — переработчик. К тетради подшивается складской отпускной документ совхоза с росписью кладовщицы Ивановой: подтверждение источника лежит чужой рукой, со стороны, которую писали до нас. Фактический вес ставим из сегодняшнего взвешивания, ответственность — сегодняшними подписями. Выход продукта — техкарта смеси.
На том же листе, где уже стояли сегодняшние веса, Тамара вписала шапку и поля ровным курсивом: заголовок — акт фактической приёмки давальческого сырья; владелец сырья — Лодкин Ефим Степанович; приёмку и переработку ведёт цех столовой № 4; основания — тетрадная запись ноября восемьдесят третьего и прилагаемый к акту подлинный складской отпускной документ совхоза на ту же партию. Подпись кладовщицы Ивановой осталась на бумаге восемьдесят третьего года, где была поставлена; тетрадная строка пошла в акт как запись-выписка с её данных. Ответственность по приёмке несли те, кто стоял у весов: Лагутин, Тамара, Лодкин — владелец сырья. Дату, время и росчерки Тамара оставила на последние строки работы: ночь ещё шла.
— Техкарту расширяем двумя степенями, — продолжил я. — Два помола перца: из первого тайника и из второго ларя. Второму перцу два года лежки — против старого он даст молодой, свежий дух, и помол встанет отдельной ступенью. А военное в этой истории — способ вести книгу: колонка, вес, роспись, накладная при обозе. Смесь становится сложнее. Ценнее. Легальнее.
Лодкин слушал. Его плечи опустились, напряжение, висевшее на нём месяцами, растворилось в воздухе. Он отдал своё прошлое, чтобы спасти наше будущее.
Мы работали до шести утра. Спорили о формулировках, сверяли запись ноября восемьдесят третьего с отпускной накладной, перекладывали перец и лавр обратно под ярлыки «Давальческое сырьё». Тамара вычёркивала слово и писала заново, требуя от граф точности; Лодкин стоял рядом и слушал, как чужим пером ложится на бумагу тайна, которую он сорок лет вёл отдельной книгой. С каждой подписью плечи его выпрямлялись: то, что он нёс молча и один, встало в законную строку — сырьё владельца, переработка цеха, подтверждённый источник. Когда за окнами посерело, акт фактической приёмки от пятого февраля, шесть ноль-ноль, был подписан всеми, кто принимал. Второй тайник вошёл в учёт как ресурс. Именно этот акт предстояло предъявить комиссии, которая придёт завтра, шестого февраля.
Утро среды было белым и холодным. Мы вышли на повторный прогон маршрута комиссии. Теперь у нас были новые документы. Тонна мяса считалась первой, параллельно обходу кладовой. Девять минут. Идеальный результат для реальных условий, но честный итог для нас.
Я произнёс при цехе, глядя на усталые, но спокойные лица команды: — Готовы — не значит быстрые. Девять минут — это наш потолок, и мы его знаем. Если они затянут обход — темп съестся до опасного. Мы будем играть не скоростью, а порядком.
Зина вышла на площадь менять доску меню. Шифр рассольника требовал предупреждения. «Среда. С районным понятым». Сателлиты должны были знать, что рамки меняются.
В это время голубь Рафика, выпущенный Матвеем на пробу, вернулся с депешей. Кот Курьер прыгнул на него у кормушки, но не достал. Депеша была прочитана. Враг знал дату. Мы знали больше.
Четыре строки моего блокнота были прочитаны. Система знаков замкнулась. Мы прошли осаду всухую. Осталось пройти её наяву.
Среда пришла на цех тихо, как приходит болезнь: не с грохотом, а с холодком в спине, который говорит — завтра будет хуже. К восьми вечера столовая №4 опустела. Посуду вымыли до скрипа, лари протёрли сухой тряпкой, полки поставили по струнке так, что любой чужой глаз мог скользнуть по ним без единой зацепки. Перед уходом Зина и я подошли к общему несгораемому шкафу. Она повернула свой нижний ключ, с узкой бородкой и двумя зарубками, я — верхний, с широкой бородкой и накерненной точкой. Два щелчка, дверца подалась. Зина вынула из шкафа единственный дубликат книги записей в самодельном переплёте из суровой ткани — для ночной сверки с журналом Тамары — и положила его на стол. На верхней полке остался опечатанный пакет, внутри него лежал бланк с предательской цифрой «340», заполненный чужой рукой, с пустой, ничем не подписанной строкой. Дверцу заперли тем же порядком: Зина — низ, я — верх. Ключи разошлись по разным карманам. Зина унесла домой именно подлинник своей книги и на пороге пообещала вернуться после поздней сверки — запирать дубликат вместе. Лодкин ушёл последним, кинув через плечо только одно слово: «Бульон в печке. Не остуди, сынок». И исчез в снежной мгле двора, оставив нас одних.
Меня и Зою.
Цех тонул в полумраке. Горела одна лампа над раздаточным столом, отбрасывая жёлтый конус света на железную поверхность. Всё остальное — углы, котлы, мешки с мукой — растворилось в серой зимней темноте. На столе с официальным журналом Тамары, в кожаной обложке, лежал выданный из шкафа дубликат народной книги Зины — тот самый, в самодельном переплёте из суровой ткани, снятый с верхней полки перед её уходом. Между ними стоял термос с чаем и пара алюминиевых кружек. Никаких лишних предметов. Только цифры и люди, которые их делали.
— Я начну слева, — сказала Зоя. Голос её звучал глухо, но ровно. Она не смотрела на меня, сосредоточенно водя пальцем по колонкам. Сегодня она была не ученицей. Не технолог подачи. Она была хозяином стола, а я сидел напротив, с карандашом в руке, ожидая приказа. Роли, которые мы прогрызли за зиму, вдруг перевернулись. Вчерашний вечер чая, недожитый, висел между нами как долг, который нужно было закрыть делом, а не словами.
— Мука высшего сорта. Приход двадцать второго января. Журнал: пятьсот килограммов. Книга: пятьсот. Совпадение. — Отмечаю, — сказал я, ставя галку в блокноте. — Масло растительное. Расход двадцать второго. Журнал: двенадцать рублей сорок копеек. Книга… — Зоя замерла. Её палец дрогнул на строчке. — Двенадцать двадцать девять по основной кассе. Ниже отдельной строкой — фонд детских обедов, взнос Валентины Аркадьевны, одиннадцать копеек. Лист объяснения при записи? — При записи. Двенадцать двадцать девять плюс одиннадцать копеек дают двенадцать сорок. Обе строки на своих местах, я сверил каждую с листом.
Мы сверяли позицию за позицией. Сахар, крупы, мясо, кости, соль. Цифры ложились друг на друга, как кирпичи в стене, которую строили двое вслепую, но по одному чертежу. Это была не проверка. Это был ритуал. Мы подтверждали свою готовность. Мы говорили себе вслух, глядя на бумагу: «Мы готовы. Пусть приходят».
К десяти часам вечера руки начали гудеть. Мороз пробирался сквозь щели в окнах, пахло остывшим жиром и старой пылью. Я чувствовал, как напряжение отпускает мышцы, оставляя после себя свинцовую тяжесть. Но остановиться нельзя. Остановка сейчас означала возвращение страха.
И тут Зоя подняла глаза.
— Смесь авторская. Первая партия. Продажи.
Она взяла калькулятор, быстро набрала сумму выручки за два торговых дня и сравнила с записью в книге Витьки. Потом посмотрела на журнал Тамары. Пауза затянулась. Лампа шипела над головой.
— Разница, — произнесла она тише обычного. — Один рубль.
Сердце ёкнуло. Рубль. Не копейка, не мелочь. Рубль живой наличности, которого не должно быть в идеальном зеркале учёта. Если комиссия найдёт лишнюю копейку — они спросят откуда. Найдут лишний рубль — они усомнятся во всём остальном.
— Где? — спросил я, подаваясь вперёд.
Зоя перевернула страницу, потом ещё одну. Её лицо стало каменным. Она искала источник ошибки методично, без суеты, как хирург ищет кровотечение. Я молчал. Спорить сейчас было бы глупостью. Она сама должна найти ответ или понять, что ответа нет.
На третьей странице она остановилась. Провела пальцем по строке. Уголки её губ дёрнулись — едва заметно, почти незаметно в тусклом свете.
— Валентина Аркадьевна, — сказала она. — Снова она.
— Что?
— Она купила пачку смеси сегодня утром. По цене прейскуранта. Но в кассе сумма прошла как за две пачки. Она забыла взять сдачу. Или не захотела. Смотрит она на тебя так, будто знает больше всех, и покупает «в счастливый вес», чтобы не мучиться с монетами.
Я выдохнул. Смех поднялся в горле, но я его подавил. Слишком близко были нервы.
— Объяснение? — спросил я, хотя знал ответ.
— Лист-объяснение, — Зоя уже брала чистый бланк. — Расхождение один рубль. Причина: добровольная переплата клиентом. Поступление в фонд детских обедов. Подписи: Лагутин, Минеева.
Она писала быстро, уверенно. Почерк стал ровнее, чем в начале ночи. Я наблюдал за её рукой, за тем, как ложатся буквы. Эта женщина, которая несколько месяцев назад боялась называть меня «Сергеич» при людях, сейчас вела мой учёт лучше меня.
Когда подпись высохла, тишина стала другой. Не напряжённой, а тёплой. Мы сделали то, что должны были сделать. Кристалл был огранён. Ни одной нестыковки. Даже ошибка любви превращена в документ честности.
Я потянулся за кружкой. Чай был холодным. Зоя тоже потянулась. Наши руки столкнулись над столом. Кожа у неё была горячей от работы и бумаги, моей — холодной от мороза. Мы оба замерли.
Никто не отдёрнул руку первым.
Глава 5
Это длилось секунду, может две. В этой паузе было всё то, чего мы избегали всю зиму. Все те вечера, сорванные депешами, все те взгляды через зал, все те слова, проглоченные вовремя. Я видел, как вздрагивают её ресницы. Видел, как сжимаются пальцы на её запястье. Она не уходила. Она выбирала остаться здесь, в этом холодном цехе, с моим кофеином и страхом, и ждать. Ждать, пока я решусь.
Но я не решился. Не тогда. Февраль стучался в окно, и каждый грамм расписанного веса давил сильнее любого признания. Я медленно убрал руку. Не грубо. Просто забрал кружку.
Зоя вздрогнула. Она не обиделась. Она просто вернулась в работу. Голова её склонилась над ведомостями. Пальцы снова побежали по строчкам.
— Дальше, — сказала она. Голос был чуть хриплым.
Последние позиции шли тяжело. Веки слипались. Я чувствовал, как сон накатывает волнами, размывая контуры букв. Сверять стало невозможно. Нужно было идти домой. Нужно было спать хоть четыре часа перед боем.
Я собрал журналы. Зоя осталась сидеть, положив голову на скрещённые руки прямо на стол. Она не уснула сразу. Она просто замерла, слушая своё дыхание.
Я не стал будить её. Вместо этого я сел на стул рядом, откинулся назад, закрыв глаза, и позволил себе эту слабость. Всего десять минут. Чтобы собраться. Чтобы перевести дух перед тем, как отправить её домой и лечь самому.
Темнота под веками стала мягкой. Шум цеха — капанье воды из крана, скрип половиц, гул лампы — ушёл куда-то далеко. Сквозь дрёму я уловил движение рядом: Зоя сонно повернулась на своём стуле и перенесла голову к моим коленям. Я ощутил её вес раньше, чем понял, что произошло. Тихий её вдох. Запах шампуня, смешанный с запахом пыли и старого железа. Тепло живого тела. Это было опасно. Это было самое близкое, что случалось между нами за весь сезон.
Я открыл глаза. Она спала. Голова лежала на моих коленях. Тело расслаблено, доверчиво. Её рука всё ещё лежала поверх моего колена, лёгкая, как птица.
Инстинкт кричал: убери ногу. Отойди. Разбуди её. Это неправильно. Комиссия завтра. Люди увидят.
Но я не двигался. Я сидел неподвижно, боясь даже дышать глубже. Рука моя зависла над её плечом. Я мог положить её туда. Мог бы поправить волосы. Мог бы просто коснуться.
Я не сделал ничего из этого. Я сидел, чувствуя, как затекает шея, как немеет нога, на которой покоился её вес. И мне не хотелось уходить. Никуда. Ни домой, ни в постель, ни в будущее, в которое февраль уже вступил. Сейчас, в эти минуты, существующие вне времени и протоколов, я был нужен кому-то не как завкухней, не как стратег, не как враг Соколова. А просто как человек, которому можно уснуть на коленях.
Прошло полчаса. Час. Я считал время по каплям воды. Каждая капля была ударом метронома.
И вдруг она шевельнулась.
Зоя проснулась резко, без стона, без потягиваний. Она поняла, где находится, мгновенно. Я видел, как напряглись её мышцы, как она попыталась отдёрнуть голову.
Но не оттолкнула меня. Не встала. Не извинилась.
Она подняла глаза. Посмотрела на меня снизу вверх. В этих глазах не было смущения. Не было страха. Было полное, спокойное понимание того, что происходит. Она знала, что я не двигался. Она знала, что я могу уйти. Она знала, что я остаюсь.
— Тебе удобно? — спросил я тихо. Вопрос был абсурдным. Моё тело затекло до боли, но это не имело значения.
Она посмотрела на мою ногу, на её же руку на моём колене. Потом снова на мои глаза.
— Нет, — ответила она честно. Голос был низким, интимным. — Мне неудобно.
Пауза.
— Но я не хочу вставать, — добавила она.
Это было решение. Осознанное, взрослое, тихое. Она выбрала этот момент. Она выбрала меня. Не словом «люблю», не признанием, не поцелуем. Она выбрала физическую близость, отказавшись от безопасности дистанции. Сон привёл её на мои колени, а сознательный выбор оставил её там. Ближе этого мгновения у нас ещё не было — здесь, в пустом цеху среди бумажных стен, в тишине, которую никто не нарушал.
Я хотел сказать что-то. Что-то важное, нужное, настоящее. Но язык присох к нёбу. Слова казались грязными, чужими, способными разрушить эту хрупкую конструкцию. Поэтому я просто продолжал сидеть, позволяя ей лежать, чувствуя, как её дыхание выравнивается, как она снова погружается в дрему, уже осознанную, уже выбранную.
Граница была пройдена. Не формально, не публично, но внутри нас обоих что-то сдвинулось с места, навсегда изменив угол зрения. Мы знали. Оба.
В этот момент сквозь дрёму мне показалось, что дверь кабинета с размаху ударила в стену.
Звук был оглушительным, резким, варварским. Зоя вздрогнула, мгновенно соскользнула с моих колен, выпрямилась, схватила тетрадь, делая вид, что читает. Я моргнул, сбрасывая сонливость, сердце заколотилось.
Не стук двери. Телефон.
Он звенел на другом конце зала, у стены, где висел аппарат внутреннего пользования. Трубка снялась механически, рука тянулась к ней помимо воли.
— Да, — сказал я. Голос был хриплым, чужим.
На том конце провода — дежурный треста. Его голос, обычно вялый и сонный, сейчас звучал сухо и официально. Без приветствия. Без «гражданин». Только суть.
— Гражданин Лагутин. Комиссия завтра. В семь. Не в девять. Обеспечьте доступ. Всё.
Щелчок. Тишина.
Я стоял с трубкой в руке, чувствуя, как мир вокруг сжимается до размеров одного слова. Семь. Не девять. Два часа раньше. Раньше рассвета, когда дворники ещё метут снег, когда трамваи делают первый круг, когда цех ещё не прогрет полностью. Они пришли не проверить. Они пришли застать врасплох.
Зоя подняла голову. Она услышала. Лицо её побледнело, но не от страха. От концентрации.
— Семь? — спросила она.
— Семь, — ответил я, кладя трубку на рычаг. Медленно. Аккуратно. Как ставят скальпель после операции.
— Им надо, чтобы мы не успели прогреть печь. Чтобы лари были холодными. Чтобы пар не шёл. Чтобы они видели наш испуганный утренний сумрак, а не рабочий поток.
— Что делать?
Я обернулся к окну. За стеклом чернела ночь. Снег валил крупными хлопьями, заметая следы. В голове завертелся механизм. Паники не было. Был только холодный расчёт. План ломался, но запасной план был готов ещё вчера.
— Будить район, — сказал я.
Я схватил куртку. Вышел в зал. Зоя за мной.
На площади было пусто. Трамвайное кольцо спало под белым одеялом. Павильон «Очередь» тонул в темноте.
— Зина, — позвал я. Тихо. Потом громче. — Зина!
Из-за угла показалась фигура в платке. Зина возвращалась, как уговаривалась перед уходом, — после поздней сверки, за общим запиранием дубликата.
— Марк Сергеевич? Чего ночью?
— Доску меню. Немедленно.
Зина понимающе кивнула. Она знала код. Знала, что значит ранний приход. Она достала ключи от будки со средствами производства.
Через минуту доска у входа в столовую была обновлена. Меню на завтра. Первое блюдо. Рассольник.
Но не обычный. Не «с мясом». Не «постный».
«Рассольник без почек».
Тревога. Общий подъём.
— Матвея будить, — приказал я Зое. — Депешу Рафику: срок сдвинули. Подъём и подготовку обоза поднимаем на два часа раньше: перевозчиков на ноги, тару к утру, бумаги сверить. Беги.
Зоя исчезла в темноте двора, направляясь к голубятне. Я остался на пороге, глядя на белый квадрат доски, на чёрные буквы, которые для постороннего означали лишь ужин, а для своих — начало войны.
— Теперь запираем, — сказала Зина и взяла меня за рукав.
Мы вернулись в цех. Сверка кончилась, цифры сошлись до копейки, и дубликат народной книги лежал на столе рядом с журналом Тамары, раскрытый на последней проверенной странице. Зина разгладила переплёт ладонью, как гладят спину лошади перед конюшней, и донесла книгу до общего шкафа обеими руками, ровно, как несут полный чан. Я открыл дверцу своим верхним ключом, она — нижним, два щелчка один за другим. Дубликат лёг на верхнюю полку, вплотную к опечатанному пакету с цифрой «340». Зина заперла низ, я — верх. Ключи ушли в разные карманы, в разные руки.
— К семи надо на месте, — сказала Зина в дверях, поправляя платок. — Утром придём проверять друг друга.
Она шагнула в снег и растворилась в белой мгле двора. Я прислушался к её шагам, пока они не смешались со скрипом трамвая на кольце.
Вдруг что-то привлекло внимание. Стук. Не телефонный. Дверной.
Не в кабинет. В главные ворота цеха.
Стук был тяжёлым, размеренным. Три раза. Пауза. Три раза. Так стучат люди, уверенные в том, что им откроют. Люди, которым есть что принести.
Я повернулся. Зоя уже бежала обратно, но остановилась, увидев меня на пороге. Мы оба смотрели на большие деревянные створки ворот.
За ними стоял кто-то большой. Широкий в плечах. В длинном зимнем пальто, покрытом снегом.
Я подошёл к воротам. Вытянул засов. Потянул створку к себе, и она распахнулась внутрь.
Холодный воздух ударил в лицо. Вместе с ним — запах табака, дорогого одеколона и… свежего мяса. Настоящего, вырезочного запаха, которого у нас не было месяц.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти. Высокий, с седыми висками и лицом, изборождённым морщинами опытного повара. Глаза у него были внимательные, оценивающие, но не враждебные. Он держал в руках кожаный чемоданчик с инструментами шеф-повара. И коробку, перевязанную бечёвкой.
Викентий Николаевич Пасека.
Шеф ресторана «Заря». Мастер, чьи щи кормили площадь всю неделю. Человек, который написал письмо из одиночества.
Он смотрел на меня. На мой растрёпанный вид. На Зою за моей спиной. На доску с тревожным рассольником. На тёмный двор, где вдалеке уже мелькали огни поднимающихся сателлитов.
— Доброго вечера, Лагутин, — произнёс он басом. Голос был хриплым, простуженным, но сильным. — Письмо ваше получил раньше срока. Сам не удержался. Позвольте переночевать у плиты. Готовить буду я.
Я не сказал ни слова. Я просто отступил в сторону, освобождая проход.
Пасека шагнул внутрь цеха, оставляя на полу следы мокрого снега. Он осмотрел помещение, остановил взгляд на пустых ларях, на стопках документов, на несгораемом шкафу. Потом перевёл глаза на Зою, которая всё ещё стояла в дверях, прижавшись к косяку.
Пасека улыбнулся. Одной стороной рта. Стариковской, мудрой улыбкой.
— Щи, друг мой, выдерживают всё, — сказал он мне вполголоса, проходя мимо. — Люди — нет. Не перевари.
Я закрыл ворота. Замок щёлкнул.
Февраль пришёл. Но он пришёл не один.
Пять минут до семи. Снег за окном лежал серой кашей, трамвайное кольцо молчало, а в цеху пахло остывшим жиром и бумагой. Я стоял у плиты, чувствуя, как спина ноет от трёх часов сна на жесткой скамье, и слушал тишину. Тишина была обманчива. За ней прятался враг, который решил не ждать девяти утра.
Зоя замерла со стопкой чистых тарелок в руках. Она посмотрела на часы над входом, потом на меня. Её глаза были красными, но взгляд оставался холодным и собранным. Мы оба услышали стук. Не звонок в дверь. Стук костяшками по деревянным щитам ворот. Три раза. Пауза. Три раза. Так стучат те, кому уверенно открыт путь. Или те, кто пришёл ломать его силой.
— Они пришли раньше даже нашего срока, — тихо сказала Зоя. Её голос не дрогнул, только чуть осип после ночи без сна. Она аккуратно поставила стопку на край стола, проверяя устойчивость ног.
Я вытер руки о фартук. Ладони пахли сырым мясом и лавром, пальцы немного затекли. В голове прозвучал щелчок: план ломался, но запасной был готов ещё вчера. Вчера вечером, пятого числа, Матвею и Зине уже ушёл тревожный код «без почек» — людей подняли, перевозчиков, тару и накладные готовили на два часа раньше обычного срока. К этому утру всё стояло наготове, а последний обоз Рафика предстояло ещё отправить. Птица понесёт короткий сигнал держателям, когда выезд будет подтверждён. А здесь, в этом недостроенном строю, я встречал их сам.
— Открывай, — сказал я Зое, кивая на засов. — Пусть видят хозяйскую руку.
Зоя вытерла ладони о фартук, подошла к воротам, вытянула тяжёлый засов и толкнула створку внутрь. Я встал рядом с ней, встречая комиссию лицом. Холодный февральский воздух ударил в лицо, принеся с собой запах мороза, выхлопных газов и чего-то ещё — казённого, сухого, пыльного. Запах проверяющих.
На пороге стоял Гладышев. Он был в драповом пальто поверх тёмного костюма, портфель прижимал к боку, как щит. Его лицо было серым, непроницаемым, с привычной складкой презрения между бровей. За ним прятался Чеботарёв с новым бланковым портфелем; стажёр держал голову опущенной, глядя мне под ноги, и его плечи слегка вздрагивали от холода или страха. Позади них маячил районный понятой, кладовщик ЖЭКа Корнейчук. Он выглядел заспанным, шаркал валенками, а из его кармана торчал угол бумажника с печатью. От него с порога потянуло валерьянкой и валидолом — человек явно жил у аптечки, чтобы переживать эти визиты.
Замыкал шествие Демешко. Инспектор облпита был один, без свиты, в штатском пальто. Он первым снял шапку, стряхнул снег с рукава и вошёл в цех, оглядываясь с интересом хозяина, пришедшего оценить новый урожай.
— Вы рано, товарищи, — произнёс я ровным голосом, отступая в сторону, пропуская комиссию внутрь. — К семи готовили встречу. Устав требует времени на подготовку документов.
Гладышев прошёл мимо меня, даже не взглянув. Его глаза метались по полкам, весам, таре. Он искал хаос. Искал спящих поварят, недописанные ведомости, следы паники. Но цех дышал работой. Лодкин уже топтался у печи в уличных ботинках, помешивая котёл с костями. Тамара сидела за столом с ежедневником, лицо её было каменным, как гранитная ступенька. Витька стоял у ларей, нервно поправляя очки и свою книжку учёта, которую он дважды передвинул со стола на край. Зина, с журналом на коленях, занимала позицию рядом с ним, делая вид, что сверяет цены. Из ночного бардака остались только тара со смесью у плиты да Пасека. Викентий Николаевич, не переодевшись, стоял у этих банок, читая техкарту так, будто это было объявление в подъезде, а не секретное оружие цеха.
Гладышев остановился посреди зала, развернулся и ткнул пальцем в сторону Пасеки.
— А это кто такой? Посторонний на объекте в момент инвентаризации! Объясните, гражданин Лагутин, почему в закрытом помещении находится лицо, не числящееся в штате предприятия.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.