- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ
– Я был в номере отеля с любовницей, куда нагрянула моя жена… Зашла, увидела, схватилась за грудь…– запинаясь, понуро рассказывал мне о произошедшем холеный сорокалетний мужик, – Понимаете, Артур Титалович, я ее люблю и не хочу разводиться. Можно как-то отыграть произошедшее? Может искусственная амнезия?
– Я кардиолог, а не повелитель времени…-еле сдержал раздражение.
Меня, циника и гуляку, тянет к своей пациентке. Она не в моем вкусе, замужем, а я одержим ею…
А потом я узнал ее тайну…
ГЛАВА 1
Артур
Все началось в дождливую пятницу. Такие дни я терпеть не могу. Люди становятся вялыми, уставшими, и, как назло, у них вдруг вспыхивает желание умирать – у кого от тоски, у кого от лишнего сахара в крови.
В приемном покое уже собирались закрыть смену, когда в дверь буквально ввалилась Алина, дежурная сестра, с лицом, как будто увидела смерть лично.
– Артур Титалович, прием! Скорая с подозрением на острый коронарный синдром, женщина, двадцать один год, без сознания!
– Документы есть? – бросаю, поднимаясь. Уже знаю – молодая, худая, сейчас опять окажется, что злоупотребляла энергетиками, сожрала таблетки, а сердце не выдержало. Типичная история.
– Да, все при ней. Привезли из отеля. Там еще… муж на ресепшене. Очень настаивал, чтобы Вы приняли его лично и пообщались.
А вот это интересно… Что, парочка с нестандартными сексуальными экспериментами? Мда, довыеживались, герои-любовники…
Промолчал, негоже сыпать скабрезными шуточками, когда человек при смерти. Молча надел халат. Меня не интересуют драмы в отелях. Меня интересует ритм – синусовый или нет. Все остальное – театральный реквизит.
Когда ее везли мимо на каталке, я мельком взглянул. Русая, почти белокурая, и на этом фоне – совершенно белое лицо. Глаза закрыты. Пульс нестабильный, аритмия, слышу по приборам.
Захожу следом в палату.
Пока подключают к стационарным системам, пробегаюсь по анамнезу. Немного заштормило…
«Астахова Вероника Алексеевна, 22 года. Пациентка поступила в приемный покой в состоянии средней тяжести с признаками нарушения ритма сердца (желудочковая тахикардия, нестабильная гемодинамика). Госпитализирована с подозрением на острый коронарный синдром (ОКС)… В анамнезе – пересадка сердца. Дата операции: пять лет назад. Возраст донора – 32 года, женский пол. Клиническое восстановление после трансплантации – успешное, без признаков отторжения, на постоянной иммуносупрессивной терапии (циклоспорин, микофенолат мофетил)… Со слов сопровождающего лица (муж пациентки) эпизод был спровоцирован сильным эмоциональным стрессом. Пациентка упала в обморок, жаловалась на острую боль в грудной клетке, выраженную слабость, затрудненное дыхание…»
Сняли ЭКГ, подтвердили предынфарктное состояние. Никакой хирургии – только стабилизация, нагрузочная терапия, наблюдение.
– В кардиологии оставить, под капельницу. Отдельную палату дня на четыре. Без посещений, – бросил я Алине.
Она кивнула. А я пошел в приемную, где в углу как раз сидел тот самый муж. Странноватая пара. Хотя о чем это я. Это у нас, врачей, все тривиально- драмы, любовь, скандалы-интриги-расследования, как итог- полный швахт в личной жизни к среднему возрасту. А это типичная история «успешный мужик- юная нимфа». Мужчина лет сорока, холеный, но явно на взводе. Жамкает смартфон, пытается выглядеть спокойно, но по глазам вижу – паника. А еще стыд. Такой себе коктейль. Привычный.
– Артур Титалович, здравствуйте, – встал, чуть поклонился. О, надо же. Какая честь от мужика с часами из эксклюзивной линейки «Ролекс», -Меня зовут Дмитрий Григорьевич Астахов. Я… муж Вероники.
– Приступ случился внезапно? Что она принимала? Есть хронические заболевания помимо факта трансплантированного органа?
– Все было нормально. Просто… – он замялся, в глазах паника усилилась. Мда, забегали у него глазки. Ох, как же забегали…– Мы были в отеле. Я не ожидал, что она придет вообще. Она не должна была знать…
– То есть…-даже переспросил не поверил…
Она точно его жена, а не юная любовница?
– Я был… не один, Артур Титалович. С любовницей. Вероника застукала нас в номере отеля и ей стало плохо. Надеюсь, мне не нужно сейчас тут посыпать голову пеплом. Дело мужское. С кем не было… Я жену свою люблю…
Я молчал, пораженно слушая его.
Нет, я не святой.
От слова совсем.
Но даже меня от этого цинизма пробирает до косточек…
– Она зашла. Увидела. И у нее началось. Схватилась за грудь. Еле дышала. Упала…
– Понятно, – кивнул, подавляя эмоции, – Стрессовый фактор, все ясно. Сейчас ее стабилизируют, будет под наблюдением.
Он подошел ближе. Понизил голос.
– Артур Титалович… я умоляю, не давайте пока никому из прессы знать. И… если можно, не пускать ее мать. Я сам все объясню. Она у нас… вспыльчивая.
– Мы врачи, а не пиар-агентство, Дмитрий Григорьевич, – отрезал я. – Она поступила по скорой, без сознания. Все действия – по протоколу.
Он выдохнул. Долго. Как будто этот выдох вытянул из него остатки чего-то мужского. Потом добавил:
– Артур Титалович… я не хочу ее терять. Я… понимаю, как это выглядит. Но я не знал, что она так отреагирует. Я виноват. Я ей… изменил. Один раз. Это ошибка. Но она для меня важнее всех. Может есть какая-то таблетка? Ну, там амнезия… Под стресс списать…
– Я не повелитель времени и не полиция нравов, но Вам сейчас лучше заткнуться, Дмитрий Григорьевич. Мы полчаса назад откачали вашу жену, а вы мне предлагаете сейчас играть на ее психосоматике и вегетативной системе? Меня за такое лишат врачебной аккредитации. Я уже молчу вообще про общечеловеческую этику…
Резко развернулся и пошел в свой кабинет. У этого мужика на лице было все сразу – вина, страх и еще что-то мерзкое. Как у тех, кто теряет контроль, но хочет вернуть свою игрушку назад. Только вот это не игрушка. Это человек. С сердцем, которое теперь в моих руках.
ГЛАВА 2
Артур
Я зашел к ней в палату на следующее утро. Хотел убедиться, что ритм восстановился. Чисто профессионально. Без лишнего внимания, хоть эта история, признаться, и триггерила меня.
Вот что ему надо? Молодая жена, красавица, переживает, раз свалилась с приступом…
А ему шлюху подавай в отеле…
Неисправимые кабели.
Поймал свое отражение в зеркале.
Чья бы корова мычала, да, Артурий?
Когда вошел, она уже смотрела в окно. Большие серые глаза. Лицо – как у фарфоровой куклы. Хрупкое. Прозрачное. Волосы растрепаны, губы чуть покусаны. Она обернулась и наши взгляды встретились.
Черт.
Это было странно. Как будто во мне что-то дрогнуло. Будто воздух между нами стал плотнее, гуще.
Это на молодую хрупкую, почти прозрачную девочку такая реакция?
Она не в моем вкусе. Я люблю ярких женщин, сочных, колоритных, преимущественно брюнеток, а эта… девочка совсем… Она на дочь Астахова тянет, а никак не на жену…
– Доброе утро, Вероника, – сказал я, стараясь говорить ровно, – Я Артур Титалович, главный кардиолог этого центра, ваше состояние в моем ведении.
Она кивнула слегка. Потом прошептала:
– Спасибо, доктор. Я… даже не помню, как все произошло,– дрожащими руками потянулась к лицу. Прикрыла глаза. Ногти ухоженные, но без нарочитого маникюра.
– Такое бывает. Организм просто не выдержал. У вас были серьезные симптомы, но сейчас все стабильно.
– Это все… он, – вдруг тихо сказала она. – Я не хотела все это видеть. Просто… сердце. Как будто кто-то вырвал его из груди.
Я замер. Медленно подошел ближе. И все же что-то в ее голосе, в этой защищающейся хрупкой позе, в запавших глазах – цепляло. Не как врача. Как человека. Как мужчину.
– У вас по жизни много стресса, Вероника? – спросил я тихо, почти шепотом.
Она подняла на меня глаза. Они были полны слез. Не капали, а просто стояли, как будто чуть качни ее, тряхни – и польются.
– Я не хочу его видеть, – выдохнула рвано, – пожалуйста, не отпускайте меня домой, оставьте здесь. Хоть еще на пару дней.
– Почему? Он вас обижает? Вы боитесь его или это просто обида за… случившееся? – спросил я резко, сам удивившись, как рвано прозвучал мой голос. Что, идиот, ревнуешь чужую жену к ее эмоциям к законному мужу? Дурак…
Она отвела взгляд. Ответа не было. И это молчание звучало громче любого крика.
Неприятно… Почему-то странное, почти зудящее чувство досады не отпускало…
Зашел к себе в кабинет. Долго сидел и смотрел перед собой, вспоминая прозрачный силуэт Вероники… Ведь девочка еще… В школе бы увидел- принял за ученицу…
А она жена этого борова, которой, урод, еще и изменил…
Взял стопку с картами пациентов, пробежался быстро глазами, отыскав ее фамилию. Снова вчитываюсь в анамнез.
Такая молодая, а уже с чужим сердцем…
Сколько раз я сам делал пересадки.
Сколько раз давал надежду людям на будущее…
Но вот в чем я не был уверен, но точно никогда бы и не подумал произнести вслух своим пациентам…
А сколько в них самих остается себя после пересадки сердца?
Сухой циник во мне смеется и говорит, что это всего лишь мышца, гоняющая кровь по телу.
А Артур, который когда-то верил в любовь и судьбу, скажет однозначно и непреклонно- сердце у человека может быть только одно… И после его пересадки кто продолжает в тебе жить- ты или же тот, кто через тебя получил второй шанс? У меня не было на это ответа.
ГЛАВА 3
Артур
Я не знаю, как объяснить, почему я стал приходить к ней каждый день. Говорил себе – контроль состояния, проверка реакции на препараты. Но все это было ложью. Эти показатели мог снимать любой дежурный интерн.
А ходил я. Несмотря на косяки подчиненных в мою сторону.
Мы разговаривали, выходя далеко за пределы моей компетенции, наплевав на условности.
Я хотел с ней говорить. Меня тянуло к ней. Мне отчаянно хотелось ее защитить.
И нет, это было даже не про мужской интерес, это было нечто более высокое и сакральное.
Ее мама ожидаемо начала обрывать все телефоны клиники – и вопреки наветам Астахова, я взялся с ней поговорить. К Веронике и правда сейчас было нельзя- нам нужно было исключить не только фактор волнения, но и малейшую вероятность подцепления вирусов. И потому клятвенно пообещал женщине отчитываться о состоянии девочки утром и вечером. Тем более, что она жила не в Москве.
Даже из тона женщины было понятно, что она говорит про мужа дочери, пусть и косвенно, но с едва скрываемой неприязнью, может даже ненавистью. Сознательно остановил себя в этом месте. Это их внутренние семейные дела. Восемьдесят процентов матерей ненавидят своих зятьев и наоборот… Решил не копошиться в чужом грязном белье. Моя задача- поставить девочку на ноги…
Вероника училась на художника. Вернее, ее «приземленной» профессией должен будет стать дизайн интерьеров, но по-настоящему, как она сама сказала, всем сердцем, она любила одно- рисовать… И делала это, надо сказать, изумительно.
Мы много говорили. Про цвета. Про книги. Про искусство. Она рисовала на планшете- маленькие эскизы акварелью. Я смотрел, как она держит стилус – так же, как Лейла держала кисть, когда разрисовывала стены нашей старой кухни. В груди царапали болезненные вспышки воспоминаний, которые я, казалось бы, давно и успешно запрятал куда-то очень глубоко…
И в то же время, я не цеплялся в компании Вероники за прошлое. Мне просто было приятно находиться в ее ауре. Он успокаивала меня и одухотворяла. И даже кривые и ироничные взгляды Алины не действовали.
Мои подчиненные успели привыкнуть к мрачному, нелюдимому и циничному в отношении женщин доктору Артуру. Я почти жил на работе- и потому мои краткосрочные связи с женщинам для удовлетворения физиологической нужды не были чем-то секретным от моих помощников, а тут…
Тут я сам себя не узнавал. Даже грешным делом притащил ей сегодня с утра маленький букет запрещенных ландышей. Сам не понял, как рука потянулась опустить окно машины на светофоре, когда предприимчивая старушка с лукошком совершала как минимум административное преступление, занимаясь продажей краснокнижной красоты.
В другой ситуации я бы ее категорически осудил и уж точно не стал бы соучастником преступления. Но не сейчас… Сейчас мне хотелось привезти Веронике весенних ландышей…
Три дня пролетели, как сон. И каждое утро я ловил себя на мысли, что хочу снова увидеть ее глаза.
Но срок наблюдения истекал, близилась выписка.
А за окном нависала неустанная тень ее мужа. Внедорожник, охрана, вроде как для ее безопасности. На самом деле же он просто пас ее, я уже не сомневался…
Когда утром третьего дня я уже по наитию подался к ней в палату, даже пойдя на неслыханное по меркам клиники нарушение- принеся ей в секрете от вездесущей главной медсестры пару эклеров из французской кондитерской, невольно застал ее за странным занятием…
Ника увидела меня- и тут же отложила планшет, лучезарно улыбнувшись, а я не мог не обратить внимание на открытые на нем вкладки с авиабилетами. Рейсы в Сочи, транзитные- с конечной точкой в Стамбуле и без обратного билета. Она проследила за моим взглядом и поспешно закрыла экран, как пойманная за списыванием школьница. Даже бледные щечки покраснели.
Разговор между нами тогда получился какой-то скомканный, напряженный. Каждый что-то не договаривал… Я не стал тогда долго ее терзать. Снял показания после сна и ушел в кабинет.
Зачем смотрела билеты? Вот в жизни не поверю, что на отдых собралась… И не похожа она на ту, кто после такого стресса с легкостью решит все свои проблемы поездкой… Тогда что?
Пульс нервно вибрировал в голове. Тахикардия от волнения…
Еще чуть-чуть- и мне придется выпустить птичку наружу… А что там? Ее сразу схватит коршун?
Кто ты, Вероника… Что тебя держит рядом с Астаховым? Почему ты молчишь?
Нервно отбросил карандаш, который навязчиво крутил в руках все это время, в сторону.
Решение пришло само собой. Быстро набрал номер, чтобы не передумать. С третьего звонка мне ответили.
– Привет, Захар. Как поживаешь? Слушай, не совсем классическая просьба, но довериться могу только тебе… Мне нужна твоя помощь. Пробей мне через своих друзей в органах всё по Дмитрию Григорьевичу Астахову. И по его жене – Веронике Алексеевне Астаховой, в девичестве Андреевой. Детали сейчас пришлю. Все, что только можно, любая деталь. У нее пересадка сердца была пять лет назад, может там что-то по медицинским базам будет проходить тоже… Короче, любая информация важна. Рассчитываю на тебя…
Зевсов перезвонил через час.
После нашего разговора я долго сидел в тишине, пытаясь сложить воедино все, что услышал, все, что прочитал, когда он скинул мне файлы.
И впервые за долгое время меня по-настоящему затрясло.
То, что он рассказал… просто вышибло меня из реальности.
ГЛАВА 4
Артур
Захар Зевсов позвонил сразу, как что-то узнал. Четко, по делу, без прелюдий и сантиментов. Он высококлассный врач с такой же деформацией на цинизм, точность и сухость, что и у меня…
– Артур, ты сидишь?
Я молчал.
– Сядь. Сейчас будет грязь. И много.
Он выдохнул.
– Её муж не просто бизнесмен. Он был депутатом Государственной Думы от Тверской области. Часто приезжал с громкими публичными акциями. Строил из себя мецената сердобольного. Его бизнес родом из девяностых. Типичный браток. В стиле бывшего мужа моей жены. Так вот, этот товарищ тогда много чего делал на публику, чтобы себя обелить. Амбиции-то выше депутатского кресла идут… В том числе взял на попечение районную школу в области, где училась Вероника. Ей тогда было всего семнадцать. Воспитывалась одной матерью. Семья малоимущая, жила в общаге. Но девочка талантливая была. Директриса сразу ее вывела на первые ряды перед меценатом. А он не на ее рисунки смотрел… На другое, видимо…. Короче, заделался наш депутат- браток в благодетели… Начал вести ее по всяким творческим стипендиям, вызывал «на беседы», прорабатывал поступление в столице…
Голос Захара стал ниже:
– Она отказалась пойти с ним на свидание. Просто испугалась. Он старше на двадцать лет, самодовольный, влез в личное пространство. Вечером его гопота ее схватила. Затащили в машину. Он ее изнасиловал, Артур. Мать подавала заявление в тот же вечер о пропаже дочери. Потом оно чудесным образом исчезло и дело не возбудили…
Я сжал кулак так, что костяшки хрустнули. Захар продолжал:
– Из конфиденциальных источников известно, что после этого он держал ее у себя дома. Изолировал. Запугал. Сказал, что ее мать с долгами, и если Вероника пойдет в полицию, он посадит ее. Девчонка сломалась. Официально заявила матери и всем знакомым, что они якобы в отношениях. Через полгода – брак. Все чисто, как картинка для предвыборного буклета.
Я не дышал. Просто сидел, вцепившись в подлокотники кресла.
– Он держит ее, как в тюрьме. Физически и морально. Куда бы она ни пошла – за ней охрана. Видеонаблюдение. Это подтверждают все в окружении. Хороша семейная жизнь у мецената-добряка, мать его… Баб тоже любит. Налево ходит регулярно и особо не шифруется в своих кругах. Так, для широкой публики разве что только роль играет семьянина.
Я молчал и тяжело дышал, переваривая услышанную информацию.
– А что случилось? Что за интерес за такой к пациентке, Арт?– усмехнулся по-мужски Зевсов.
– Поступила ко мне в приемную с ОКС. Никто изначально не знал, что у нее редкая патология. Пересадка. При том приступ спровоцировал этот урод. Изменил ей, представляешь? А она его застала в гостинице с любовницей…
Захар слушал.
– Брат, я сейчас ни в коем случае ни на что не давлю и не намекаю. То, что муж – урод, ясен пень. Но если он ей так ненавистен, то что убиваться-то за измену? На черта вообще тогда реагировать и ехать в отель, выводить его на чистую воду… Не думал об этом? Я к тому, Арт, что может быть, не такая уж она и жертва… И правда хвостом может крутила перед влиятельным депутатом… А что, трамплин… Из тверской общаги в Москву…
Внутри все, будто нарочно, забурлило. И видел ведь я рациональное зерно в словах друга, а все равно все свербело… Не любит она его, не нужен он ей… Там что-то другое…
– Неправильно там все, я же вижу… В палату не пускаю его- так у меня круглые сутки под окнами охрана его. Словно бы в клинике не хрупкая девочка-пациентка, а особо опасный преступник… А главное- у нее в глазах не просто обида, Зевс. Там страх. Боится она. А с ее сердцем- это обратный отсчет…
Зевсов выдохнул. А может затянулся своим отвратительным вейпом. Давно призываю его бросить эту гадость, еще более вредную, чем обычные сигареты… Только это же Зевсов- как вобьет что-то себе в голову- легче русло реки изменить…
– Брат, как знаешь. Ты только исходи из того, что всегда чем смогу, помогу… На меня можешь рассчитывать. Если бомбит тебя от девочки, бери. Мы все давно ждем, когда ты из спячки выберешься. После смерти Лейлы…
– Не надо о ней, Зевс,– остановил друга.
Не надо, нет…
И впервые, как ни странно, не потому, что мысли о бывшей жене вызывали боль…
Потому что чувствовал себя как-то неправильно, постыдно, словно бы предавал… Я думаю о другой. Все время. Думаю, как мальчишка. Не выходит она из головы. Вот так за какие-то считанные дни все изменилось…
Встал. Халат сполз с плеча. Я больше не чувствовал себя врачом. Но и героем не чувствовал тоже.
Только мужчиной в раздрае. С болью в груди, которую сам бы описал как нестабильную.
Я снова пошел к ней. Без причины. Без повода. Просто… не смог иначе.
Вероника сидела на кровати, закинув ногу на ногу, и рисовала пальцем по экрану планшета. Цвета на электронном холсте были странные – грязные, как будто кто-то взял любовь и ненависть, перемешал их кистью и разбросал мазками.
– Что это? – спросил я, подойдя ближе.
Чуть более близко, чем того требовала субординация между лечащим врачом и пациенткой.
Она остро как-то посмотрела на меня. Остро и пронзительно. Какие же все-таки глаза у нее бездонные… Грустные, умные, небесно красивые… Не девочки двадцати двух лет…
– Это боль. И любовь. Иногда одно и то же. Иногда одно излечивает другое…
Я молчал. Отзывались ее слова в сердце. И рисунок тоже что-то цеплял. Она отложила планшет, посмотрела на меня:
– Артур Титалович, а вы когда-нибудь… любили?
Я чуть улыбнулся. Горько.
– Я умею чинить сердца чужих, Ника. Но к своему доступ давно потерял. Знаешь, это как забытый пароль… Не можешь зайти на почту, хотя уведомления на телефон все еще приходят, что тебе кто-то туда пишет. А ты? Любила? Любишь?
– Я?– усмехнулась она горько,– не успела, наверное… Слишком быстро перешла в тот возраст, когда разочарование перекрывает все другие эмоции. Эмоции ведь- это гормоны… Так вы, врачи говорите… Вот, мой гормональный фон слишком быстро поменялся…
– Что у тебя с мужем, Вероника?– спросил в лоб, не задумываясь, перейдя на «ты». Нервы сдавали, – завтра днем тебя выписывают. Я больше не смогу держать тебя здесь и оттягивать вашу встречу. Он все время пороги обивает, волнуется. Переживает… Понимаю, что не хочется тебе говорить о том, что между вами произошло накануне приступа, но если тебе нужна помощь, самое время об этом сказать…
Она резко отвернулась к окну. Заметно занервничала. Пульсометр на руке истерично запикал.
– Я попробую помочь, Ника,– продолжал я,– и думаю, что у меня в принципе на это хватит сил и возможностей. Но для этого мне нужно видеть всю картину… Зачем ты ездила в отель? Кто тебе слил информацию, что он там тебе…– язык не повернулся договорить предложение,– ты так сильно распереживалась из-за его поведения? Ревноуешь?
Я говорил- и видел, как меняется ее лицо…
Кожа бледнеет, глаза расширяются…
Дыхание становится все более частым.
– Что… что он вам наплел?– по тембру голоса сейчас я понимал, что дело там не в обиде или волнении. Ника была в ярости…
– Он сказал, что ты застала его в отеле с любовницей и тебе стало плохо…
Она посмотрела на меня, как на умалишенного. А потом просто начала смеяться. Громко, заливисто и горько.
– Я никогда бы не поехала в отель сама, Артур Титалович. И мне все равно на измены этого человека. Само это слово тут неправильно, ибо оно имеет смысл лишь в отношении тех, чья верность для тебя важна. А это слово даже марать не хочется о Геннадия. Он недостойный человек, чтобы оперировать в его отношении словом «верность». Геннадий сам притащил меня в тот гадюшник. Меня и очередную свою… девку,– она сказала это – и ее лицо исказилось от отвращения,– он хотел, чтобы я… чтобы они… чтобы мы…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.