Мой роман со Стивеном Кингом. Тайные откровения
- -
- 100%
- +
Подумать только: он рассказал, что спокойно убил человека, а мне всё равно – моё тело изнывает, скучая по его телу. Убил бездомного… а может и не одного, но только сказал про одного. Может он запомнил этого, потому что тот «ощупывал голову руками» когда принц безмятежно выстрелил ему в лоб? Ощупывал так же, как лягушка в моём погребе далёкого детства. И потому запомнилось?
В груди зябко поежилось что-то неведомое. Интересно, а вдруг он убьет меня?
А что? Вот так же спокойно как подстрелил птичку?
Стивен будто читал мои мысли и соглашался. Так ласково, так замечательно – от его взгляда у меня плавилось в голове. Не не только. Похоже, у меня вот-вот намокнут трусы. Однако, ломать это дремотное состояние совсем не хотелось. Я просунула руку через шорты и проверила, не нужно ли срочно бежать в ванную, чтобы привести себя в порядок. Но нет, такого уровня увлажнения ещё не наступило.
Я извинилась взглядом и отхлебнула значительный глоток коктейля. Через край бокала, без трубочки. Трубочка эта дурацкая… В Москве – юные студенты-художники – мы пили спирт, в парке, частично поливая им дорожку и поджигая, чтобы продемонстрировать зевакам, какой крепости напиток мы изволили заглотить без закуски, а лишь занюхивая воздухом, или рукавом… а вино или коньяк запросто лакали из горлышка! А тут – трубочки, мать их… Какие нежности…
Мне припомнилась Россия, Москва в доперестроечные времена. Боже мой, как же мы кутили… Конечно, ничего криминального, но приключения ловились нашими задницами регулярно и в больших количествах.
А теперь я в Америке, сижу со знаменитым писателем, – он же знаменит? – Уж, наверно, если отгрохал себе такой дом?!!
До чего же лениво было задавать насущные вопросы! Я просто ничего не хотела знать. Какая, к чёрту, разница! Замуж он меня не позовёт, а тогда какое мне дело до его биографии и прочих деталей быта? Ну, про дочку рассказал же… Чего сам захочет – расскажет. А чего не захочет – мне без разницы. Конечно, самосохранения ради, нужно бы вызнать, но до чего же лениво… – вот хоть стреляйте, а спрашивать не буду. – Не буду! И не уговаривайте!
И я снова значительно отпила из бокала, после чего коктейля оставалось совсем немного, на дне.
Стивен следил за моими мыслями. Зачем с ним вообще разговаривать, если он читает по излучениям из моей многострадальной бошки? Он меня читал – как книгу, которую сам же и пишет. Я чувствовала как он влияет, он чувствовал как я реагирую.
Отличная парочка!
А где-то садится человек в пирогу и думает: поеду, нарву бананов… – медленно, словно засыпающая осенью муха, проплыла гениальная фраза из кинофильма Неоконченная пьеса для механического пианино.
Да уж, а где-то люди, там у них дела, суета, заботы. А тут – сидим мы двое – за ночь облобызавшие друг дружку с ног до макушки, и подумываем:
Я: А не убьёт ли он меня?
Он: Интересно, как она себя поведёт, если я начну причинять ей реальную боль?
Ну действительно, не плохо бы подготовиться заранее. Только ведь бесполезно! Он же всенепременно выберет момент, когда я расслаблюсь, и неожиданно… – что сделает?
Ударит ножом? Выстрелит из ружья? Но его всё-таки внезапно не вытащишь, обязательно увижу… Хотя если уложить в постели лицом вниз, то пожалуй и можно… Да, из ружья было бы удобно. Но кровать прострелит, а может и пол. И вообще: не похоже, что Стивен большой любитель выскребать из-под кроватей кровь и разбрызганные мозги, а её, уж наверно, натечёт… Весь матрас на помойку…
Нет, в кровати он стрелять не будет. И ножом резать тоже.
Тогда яд? – Нет, яд не позволит наблюдать перемены в глазах. Вряд ли – яды не его стихия…
Вывести в парк? Или на озеро… Прижать посильнее, обнимая, и… быстро, резко, глубоко… и смотреть, смотреть, смотреть… – в глаза, на грудь, снова в глаза… а я буду медленно уходить. Так медленно, как только смогу. Чтобы он насладился – увидел, рассмотрел то, что хочет увидеть.
Вот как я: хочу его увидеть! Так и он – вполне имеет шанс…
– Может нам пора поесть чего-нибудь? – я тихонько возвращалась из внутренних видений о том, как возлюбленному Принцу Стивену будет удобно меня прирезать… – Может поедем куда-то? Или можно приготовить дома. Мы же вроде вчера покупали? Можно по быстрому соорудить, например, омлет? – Мой голос нисколько не изменился, привычно и буднично он звучал ровно так, как надо. Спросить про еду мне не показалось лениво. Не странно ли, отчего так?
– Просто про еду спрашивать привычно, а про необычные вещи нет. Не волнуйся об этом, это нормально, – читал он мысли, легко и непринуждённо…
– Ты что, подсыпал что-то в коктейль? – у меня странно кружилась голова. Подумала, было, встать, но сразу отказалась – лениво. Зря я предложила что-то приготовить – надеюсь откажется, ведь я не смогу стоять? А может даже и встать с кресла…
Его глаза, искорки… так приятно… моя сонливость…
Ах, до чего же мне хочется погружаться в омут его тайны…
Забинтованные ноги
– И сколько я спала? – Тщательно щурясь пробуробила я сонно, но обиженно, ни к кому не обращаясь и при этом продолжая дремать. Голос хрипловатый. В теле тяжесть, в затылке блуждающая боль. Ноги казались чужими и опухшими. Потрогав их под одеялом, я обнаружила что они аккуратно забинтованы.
Где я? В гостях… у… парижского любовника… прилетела… хорошо… несколько дней… мы разговаривали… я стреляла уток… пила текилу… и? – горький… как на юге… Спрашивала… что-то ещё… и теперь? – лежу в спальне… – живая… Стивен? – Одна.
И сразу – недоумение.... Почему одна? Почему заснула? Похоже я заболела… как будто знобит…
За окном темно. В комнате тоже.
В ногах что-то дернулось, где-то отдалось, сердце неприятно заныло. Поранилась что ли где-то? Что с ногами-то?
Интересно, где Стивен? Может ушёл? В бар? К тайному любовнику? Или где-то поблизости – замышляет что-нибудь… но скорее всего сидит в кабинете и работает. Или читает письма поклонниц. А может занят колдовскими экспериментами?
А может мне пришили чужие ноги?
Вот как в фильме «О счастливчик»? Согласился паренёк на эксперимент в мутной больничке, обещали заплатить – позарился, а среди ночи, непосредственно перед операцией, проснулся случайно, а сосед по палате странно хрипит и пускает из носа пузыри. А ещё дёргается телом… Вроде как будто чего-то с ним не так…
Паренёк главный герой тогда подкрался к кровати соседа, да и простыню-то, укрывающую тушку – откинул!
А там – с пришитой головой соседа – дёргается эпилептическим манером волосатая туша свино-борова! – Лежит на боку, вздрагивает и мелко-мелко сучит четырьмя копытцами…
Герой – с перепугу – аж с третьего этажа выпрыгнул: – сквозь стекло. Не иначе, каскадёра нанимали…
Да. Сквозь стекло… – навылет…
А в Москве?
На четвёртом этаже… по комнате мечется великовозрастный детина, выпить хочет, ломает его со всей дури… пока мать детины побежала на своих инвалидных ногах за водкой… А сам-то… ловит кого-то в воздухе. Руками схватывает: одной, другой, потом снова… И снова. Чёртиков, наверно, как описано в медицинских признаках белой горячки… Так, хватая попеременно обеими руками воздух, дошёл до окна, да, похоже, большого чёрта увидал! Да и – сквозь стекло – навылет… – рукой… что тот каратист на показательном выступлении…
Ясно дело – стекло вдребезги, двойное – оба слоя пробил: «стукнул раз – специалист, видно по нему»!
И сразу вдруг повыше запястья на руке – фонтанчик… поднимается и опадает! Поднимается и опадает. – В ритме… Алый фонтанчик… а хотелось бы потемнее. И не густой, а хотелось бы – погуще… Разлетается брызгами на полу и по ковру – слишком широко, но всё равно словно в замедленной съёмке…
А мужичок-то, детина, сразу проснулся – вмиг вылечился от горячки! И руку свою протягивает – суёт… и скулит жалостливо – подвывает… жалко так…
Крови уже по всему ковру много – вписывается в орнамент – совокупляется в современном дизайне от потерянного поколения…
Нет, конечно – я так резво, как герой кинофильма, не подпрыгнула. Напротив: медленно, но откуда-то очень чётко припомнила, где искать жгут, резиновую трубку для отсасывания воды из аквариума. Достала, удивляясь, что припомнила верно. Перетянула руку повыше локтя. И набрала скорую.
А потом спокойно села рассматривать, насколько изменился вид ворсистой поверхности ковра. Поверхность стала какой-то будто не красивой: алый цвет втянулся между ворсинками, и в целом – всё вместе сделалось почти чёрным. Сначала-то красный хорошо контрастировал с зелёным и синим, но не долго.
Пока мать детины принесла, наконец, спасительную бутылку, её дитятку уже увезли на скорой.
Ну а позже?
Да он замёрз на улице. Насмерть. Зимой следующего года.
Руку-то ему зашили, а голову… – вот кому бы очень пригодилась другая голова – какого-нибудь, к примеру – пришили бы голову орла? Или чью бы ему надо? Может, моржа? Или древнего мудреца? Чтобы не привела его замерзать – в отравленном бессилии – посреди безразличной к страданиям загубленных в каменных джунглях детей столицы.
Сквозь стекло – навылет…
Не буду смотреть на ноги, всё равно ничего не видно.
Америка. Стивен Кинг. Принц. Утку не подстрелила. Не попала. Москва. Четвёртый этаж.
А я видела тело, выпавшее из окна примерно с девятого.
Мимо окон вниз летело, а подол платья развивался и вихрился. Случайный взгляд примагнитился, и остановилась, и смотрела. И тело тупо шлёпнулось на козырёк над подъездом. Тогда его уже видно не было, и я пошла дальше.
Я возвращалась с кладбища, где навещала похороненную маму.
Нормально там на могилке, специфически очень тихо. Но мамы там нет. Она скорее во сне придёт, чем отзовётся из-под земли на кладбище… Хотя по правде сказать, она за все годы только два раза снилась.
Один раз – специально, приснилась чтобы предупредить.
В какой-то избе с бревенчатыми стенами мама сидела за дощатым столом, вероятно от времени сильно почерневшим, очень большим – на пол-комнаты… Мама посмотрела на меня, входящую в избу, и строго произнесла: «не надо тебе с ним быть». Обычно покойнили во снах не разговаривают. Понимаете? – Не надо… – так и сказала.
И всё. Без объяснений..
А я как раз уже была! С питерским парнем. Мы ехали на его дорогом почти новеньком джипе. В сторону «туда». Она приснилась днём на стоянке, когда мы, остановившись отдохнуть, задремали на пару часиков. И мама предупредила.
Я дружку рассказывать не стала. Чего хорошего услышать, что мёртвая мама не велела мне с ним дружить? Зачем ему знать? Ещё обидится, мол, родственники не уважают.
Но зря я не послушала маму. Надо было услышать, пускай бы хотя бы и без объяснений…
Дружок меня – по дороге в сторону «обратно» – разбил. Сильно разбил. Почти что вдребезги…
А сам… не пристёгнутый был – сквозь стекло, навылет – через лобовое: сначала вперёд, а потом вниз – с моста на перекрёстнную трассу скоростной магистрали… строго на разделительную полосу. Наверно там тоже расплылось алое пятно: сначала яркое и контрастное, а потом почернело – впиталось междугородной трассой.
А на кладбище мама точно не задержалась. Её там нет. Надеюсь, хоть кто-то там иногда есть, появляется, чтобы высвободить зарастающий травой крест. Хотя кому там быть? Одни умерли, другая уехала.
А дружок – приходил, – в больницу приходил… после смерти…
В чёрном доверху застёгнутом сюртуке, похожем на традиционно-еврейский прикид. Как если бы умер и оделся достойно, только пейсы отрастить не успел. А при жизни дружок причёской напоминал вокалиста из «Песняров», была когда-то такая популярная группа в СССР… Бывший художник, он трудился декоратором, оформлял богатеям дома и рестораны. Когда-то питерский диссидент…
Вошёл с двумя чемоданчиками-дипломатами. Постоял у кровати молча. Без обид – совсем спокойный. Несмотря, что мы перед обратной дорогой серьёзно поссорились. Не хотела я с ним возвращаться, улететь хотела самолётом, но не сложилось – билет найти не сумела, не было.
Пока он рулил в дороге, я четыре раза просила: давай остановимся и поспим в машине… Большая у него была машина: джип Land Rover… – не захотел… мужчина же! Сильно был упёртый: хотел в гостиницу, а уснул за рулём.
Ну и в больнице – открыл свой дипломат, да как-то так… боль моя: из живота – в его дипломат сама и втянулась, как в фильмах про аномальные явления – поползла мутным туманом и струйкой забралась в чемодан. После чего он закрыл крышку и застегнул. А другой дипломат – открыл. И на освободившееся от боли место – на пустое – из дипломата ко мне в живот струёй загрузился золотистый искрящийся свет и заполнил пустоту.
Это он хорошо сделал: пустоту всегда следует заполнить чем-то светлым, чтобы туда не заползло чёрное.
Когда золотистый свет перекочевал в меня, гость закрыл второй дипломат, постоял ещё немного около постели, как бы прощаясь, и ушёл. И никогда больше не приходил, ни в видениях, ни во снах. Я знаю, что он простил. Мне тоже пришлось простить. Всё таки выжила же? Хотя и трудно.
А вот мама в больнице не выжила. Домой её привезли уже мёртвую. И дружка к жене тоже вернули мёртвым.
Не хорошо как-то в доме любовника так долго вспоминать покойников. Не правильно.
Но на самом деле, когда же их ещё и вспоминать?
Не на пирушке же? Дорогие друзья, а не поговорить ли нам о моём дяде – святом человечке, мамином брате, скончавшемся во время международного телефонного разговора? Со мной. О дяде, уморившем себя голодом из-за дороговизны девяностых.
Может когда-то в романе про них всех написать? – В знак памяти?
Я ещё ни одного романа Стивена не прочитала. Не предложил. А сама как-то не захотела спрашивать. Всё же загадочность на меня воздействует мистически, а вдруг узнаю что-то такое, и оно всё испортит?
Но что именно? – Вот же беда, гадаю только. Но читать всё равно не буду. Нет.
Изучать литературное наследие Загадочного Принца? Лучше бы, может, пусть – во мне наследие оставил? А чего? Я бы родила малютку. Маленькую беленькую Лю Лю-копию, было бы здорово!
Помню, иду с мамой за руку, а волосы у меня были такие белые – чисто ангелочек-альбинос! И постоянно вокруг восхищались: «ах вот же, какая милая девочка! А кто же ей волосики покрасил? ». Я верила, что выгляжу будто раскрашенная кисточкой.
Позже даже упросила маму купить и мне кисточки и краски, чтобы раскрашивать волосы других милых девочек. Так и стала художницей.
Хорошо было бы получить от Стивена такое наследие.
Конечно, если он меня всё же не зарежет.
Вот же размечталась…
Одним прекрасным вечером: войдёт в комнату тот второй, который здесь живёт кроме Стивена. Улыбнётся, по типу «ах вот же какая милая девочка, а ну-ка давай, дружище Стивен, посмотрим, что у неё внутри? ».
И вдвоём – нависнут надо мной, связанной или спелёнутой, аки куколка от бабочки-шелкопряда, – в точности так, как нависли те любопытные путешественники: на трассе, когда набежали, увидев измятый и перевёрнутый колёсами кверху джип и рядом девчушку, свернувшуюся калачиком на полотенчике для мытья окон… Колёса наверно ещё крутились, зависая с моста над пустотой…
Хороший джип – не взорвался, несмотря на газовый баллон, для ремонтных работ хранящийся в багажнике другана.
Бедная Лю Лю, когда почувствовала их взгляды и открыла глаза… – свысока на неё пялились сразу несколько лиц: в круг, будто лепестки подсолнуха – примерно восемь-десять голодных до зрелищ – втырились, излучая рентгены любопытства. Их занимал общий вопрос: неужели им повезло увидеть мёртвую девочку? Как в кино!
Увидеть совсем ещё тёплый труп – такое завсегда бодрит.
Лю Лю стало отвратительно гадко, и она снова закрыла глаза. Непреодолимо хотелось спать.
Спать, спать, спать…
– Если захотят посмотреть, что у меня внутри – может я так же – просто внезапно засну?
И тогда буду видеть сны… как Стивен заходит в больничную палату… с двумя чемоданчиками, в один из которых заберёт мою боль, а из другого заполнит пустоту чем-то золотисто-светлым…
А в следующей жизни я влюблюсь в человека с двумя чемоданчиками в руках, и он будет вызывать во мне неразгаданные таинственно-мистические чувства, и я пойду за ним на край света… а там он скинет меня с обрыва, выхватив у меня дамскую сумочку, где хранились все мои многими унижениями накопленные на новую жизнь денежки…
Примерно так, как в Ялте… когда баллон слезоточивого газа в лицо, а сумку – в руки…
И хорошо, если я всё-таки не разобьюсь и не утону… так же как героиня из «Ночи Кабирии»…
А после я пойду куда глаза глядят и встречу свою любовь… где-нибудь посреди прекрасного сада, среди роз, щебета птичек и неспешно прогуливающихся дам. Я буду идти в лёгких туфельках и под зонтиком… но вдруг появится незнакомый принц и попросит меня отдать ему зонтик, а когда я откажу… – я же откажу? Ну а как иначе, если не могу просто выполнить то, что просят? Всегда мне нужно знать, чем вызвана просьба, оправдана ли? И если просьба не понятная, даже если и совсем невинная – я в конечно откажу. И тогда – он выстрелит мне в лицо…
А может не так.
Может, Стивен с напарником придут с двумя ружьями и маленькой окровавленной птичкой. Одним ружьём Стивен сделает отверстие в куколке от бабочки-шелкопряда и вложит туда птичку, а другим… его дружок пошевелит в отверстии мёртвую птичку, а потом они будут обсуждать, кто из них вернее застрелит утку… И пусть кто-то из двоих решит, кого из нас принять на роль утки: птичку у меня в животе или меня – глупую и доверчивую Лю Лю.
Скоро рассвет. Может утром закатить Стивену истерику?
Только вряд ли получится. Оставь надежду всяк сюда входящий. При его постоянно добродушном выражении лица и беспрецедентной невозмутимости? Мне даже не представить такого. Вдруг истерично закричать? В его присутствии? Невозможно. Вероятно, именно поэтому мне лезут в голову абсолютные нелепицы, одна другой фантастичнее.
За окном протяжно завыл чей-то пёс. И следом захлопала крыльями тяжело взлетающая птица.
– Утка, конечно, кто же ещё… – вздохнула я…
Вставать не хотелось. Самочувствие всё ещё было не здоровым.
– Интересно, это я его так люблю? Лю лю…лю лю? Стивена? Или чего я делаю? – Подумала я, удивляясь тому, что не задавала себе этого вопроса. Это как бы подразумевалось само собой. Ни разу после того первого признания ещё в Париже, когда отчаянно-повинно сообщила ему, что втрескалась по уши. Практически через полчаса после обмена первыми приветствиями…
Странно, однако, спросив себя, я не почувствовала негодования или глупости такого вопроса. Напротив, он меня заинтересовал. По всему выходило, что я совсем не уверена, что люблю его? В его власти надо мной – не сомневалась, а вот любовь это или нечто иное – это ещё следовало распознать.
А если спросить иначе: обожаю ли я его? Да, разумеется. Беспощадно обожаю. Мистически!
Рабски? – Ну, не знаю… Наверно всё же нет. Если кривая выведет куда-нибудь не туда, то откуда ни возьмись заявится мой вечный партнёр и голубчик сарказм. И засмеёт меня же, издеваясь самым порочным образом.
Сарказм мой вечный напарник в бесконечных блужданиях по лабиринтам и ухабам бытия. С ним мы всегда придумаем, как увернуться от ударов судьбы. То есть, судьба-то своё дело знает и лупит-мало не покажется, но его величество мистер Сарказм внутри девочки Лю Лю – смеётся, тайно не веря ни Богу, ни чёрту, ни обещаниям «вечного блаженства» и прочего мусора для ловли буратин.
Буратин всегда ловят на липовые прутики, привесив к ним блестящий бриллиантовым блаженством крючок. А чего – недурно вышло: Блестящий Бриллиантовым Блаженством Крючок? Прямо можно так и записать: чтобы заловить для себя трудящегося бесплатно буратину – требуется закупиться достаточным количеством БэБэБэКов.
Коротко и доходчиво?
Ну нет, только не для буратин! Этим – лишь бы впереди светило «блаженство» (имеется в виду что угодно из разрекламированных ценностей для буратин)… Клюют-то буратины, конечно, на крючок, но – чувствуя не крючок, а запах будущего блаженства, излучаемый собственными извилинами мозга.
На самом деле, весь род человеческий живёт за счёт буратин, в частности только и держится: на бабском буратино-подобии… Как хошь её лупи, но подвесь необходимый ей же самой БэББэК, чтобы она постоянно глотала то, чего изволят ей вложить.
По правде сказать, похоже, я просто не знаю, что такое эта их человеческая «любовь». Любое описываемое влюблёнными чувство я легко признаю не любовью, а совершенно иными штучками. Например мои штучки? Можно их традиционно назвать любовью? – Ни секунды не сомневаюсь! Но – если не пугаться неделикатности – следует признать, что я вожделею любовника. Вожделение это специально-точное название того, что со мной происходит. Зависимость, заинтересованность, пристрастие к ласкам, комфортность в присутствии, уважение сродни поклонению – это всё есть точные названия моих чувств.
Но практически любое из этого – даже не совокупность, а единственное – люди традиционно переиначивают – в единое название: Любовь.
Одна на всех, мы за ценой не постоим!
Для каждой эмоции или чувства, разных по своей сути вещей – простенько и доступно (для буратин, вероятно, так и надо) существует – одно общеизвестное испокон веков название: О, да это любовь, детка, раздвинь скорее ножки!
Ну а зачем мне это? Переиначивать вслед за общественной бестолковостью? Но может многие люди не знают названия вещей или не различают собственных чувств в их многообразии?
Да, собственно, какое это имеет значение, люблю ли я любовника? Если бы не любила, то меня с ним и не было. Если уж данный вопрос кому-то и важен, так только мужьям и жёнам. Если не спишь – не хочешь, значит и не любишь. Просто, как математика младшего класса. Но всё это совершенно не важно.
А что важно?
Важно распознать, кто мы по отношению друг к другу. Словами песни Высоцкого: «назад пятьсот, пятьсот вперёд, и кто там после разберёт, что он забыл, кто я ему и кто он мне»…
Так и я, вернее мы вместе с бедняжкой Лю Лю – маемся по жизни, и всё стараемся рассмотреть «кто я ему, и кто он мне».
А остальное – всё так… рябь на дороге познания.
В лесу
. Внимательно рассматривая вокруг себя, Стивен передвигался, образно говоря, на ощупь, не торопясь. Примерно так ходят по лесу бывалые грибники. Он любил лес. Замедляя шаги, отодвигал с прохода ветки, перешагивал через упавшие стволы, прислушивался к звукам леса, останавливаясь: вглядывался в лесных пичужек или с особым пристрастием – в изредка попадавшихся больших пауков. Не крохотных – привычно висящих на ниточках сотканной паутины, а крупных наподобие Argiope aurantia, паука-крестовика или Dolomedes tenebrosus, темного паука-охотника. Отдельные особи таких видов достигают размеров с человеческую ладонь и не плетут сетей, но подстерегают добычу на вертикальных поверхностях: например, прячутся в трещинах коры деревьев.
Хищные обитатели леса, всегда таинственные и опасные – серьёзные пауки в наше время сделались домашними питомцами для целых отрядов их поклонников: пауков разводят в неволе, изучают их повадки, выводят в стерильных условиях специальный для них корм. Стивен с удовольствием и сам разводил бы подобных паучат, если бы ещё в юности не выбрал писательскую деятельность. К паукам он питал явную симпатию.
Казалось, рассматривая лесных обитателей, Стивен далал главное, ради чего родился. Он с детства интересовался живой природой. И ходить по лесу откровенно любил.
Основное воспитание Стивену досталось от деда. По отцовской линии.
Одно время родители его сильно ссорились и отправляли сына подальше, чтобы не травмировать психику мальчика. Но позже мальчик привык и уже сам предпочитал подолгу проживать у деда, и даже перевёлся учиться в местной школе того городишки, откуда когда-то уехал его отец. – Во всяком случае, он совсем не горел желанием оставаться при родителях во время их многочисленных выяснений. Наподобие тех, кто на что рассчитывал, когда сочетался законным браком со своей половинкой.
Ребёнку было очевидно, что родители не совсем понимали, зачем им родившийся мальчик. Свои отношения они выясняли без учёта интересов сына. А раз так, он не хотел им мешать. И когда родители, наконец, развелись – это никак не отразилось на ребёнке. Он этого практически не заметил, поскольку задолго до того отделился от обоих, улизнув из положения между двух огней. Возможно, благодаря этому факту Стивен очень быстро повзрослел.
По-сути он всю жизнь был предоставлен сам себе. И это не сильно волновало, а даже и устраивало – никто не лез в душу и не пытал расспросами вроде таких: «а кем ты хочешь стать, мальчик?».