Зов онгона

Аян еле устоял на ногах после этих слов. Тело, слабое еще после длительного беспамятства, плохо его слушалось. Его охватило странное предчувствие, что лучше было бы вновь оказаться в пустоте, чем сейчас стоять посреди поселения в объятиях мамы и слышать, что можешь умереть.

Еще днем, как только очнулся, мама вывела его на воздух, аккуратно придерживая за талию. Степной воздух порывами касался кожи, бросал пыль в глаза и напоминал о том, что жизнь идет вперед, а он в этой жизни всего лишь песчинка: дунь посильнее – и развеется он прахом по степи, и не будет больше Аяна, сына Агуджама и Агайши. Только степь и бескрайнее синее небо над ней.

– О чем ты говоришь, мама?

– Агайша!

Аян обернулся на мужской голос. Слева, со стороны стойбища, приближался высокий статный мужчина. Его длинные черные волосы были собраны в высокий хвост, но несколько прядей все равно разметал ветер, что свободно гулял над степью. Отец.

– Саран нүдтэй2, – он бережно прижал к себе маму и заглянул ей в глаза, – зачем пугаешь мальчика страхами своими? Он воин. Он уже прошел обряд посвящения и теперь равный каждому мужчине в племени нашем. Не дело прятаться ему за женскими юбками.

Мама судорожно вздохнула, что-то ища взглядом на лице отца.Что она там хотела углядеть? Аян знал, что для Агуджама – вождя племени, первого среди первых, высшего среди равных, он всегда будет досадным недоразумением. Ошибкой. Слабостью. Позором. Кем угодно, но только не любимым сыном. Не тем, кого можно любить. И не тем, кем стоит гордиться.

– Аян, – отец отстранил маму и оглянулся на него, – иди поспи. Уже на рассвете ритуал, тебе надо подготовиться.

– Но… – Аян судорожно старался придумать повод остаться. – О каком ритуале вы говорите?

Разве он не прошел инициацию? Неужели снова невольно подвел отца своего и мать свою? Неужели…

– Аян, – отец нахмурил брови, – ты охотился, тебе натирали палец жиром и мясом, ты мужчина теперь. Мне стоит повторить, какая это ответственность? Не пристало сыну вождя быть трусом и слабаком. Так иди и подай пример остальным!

– Но отец!

– Я провожу его, – мама низко поклонилась отцу, – Аяну и правда стоит подготовиться к обряду. Я помогу.

– Хорошо. И, Агайша, не стоит гулять так близко от подножия гор. Мангадхайцы совсем рядом. Гансух видел их недавно, еле ушел. Не стоит проверять духов на милосердие.

– Пошли, маленький мой воин.

Она подобрала длинные юбки, обшитые по подолу мехом, и мягко шагнула в сторону юрт. Аян медленно поплелся следом, стараясь придумать, как узнать, что там за ритуал и чем он ему грозит.

Мама привела Аяна в юрту на повозке, единственную такую среди остальных. Он рассеянным взглядом окидывал поселение, стараясь сильно не крутить головой, чтобы не выдать своего любопытства и волнения. Круглые палатки, покрытые войлоком. От дверей некоторых палаток тянулась веревка, привязанная к камню. Рядом с каждой палаткой паслись кони. За юртами тянулись поля, огороженные под скот: коз и овец. И люди вокруг. Мужчины тренируются, женщины занимаются хозяйством. Все завернуты в одежду из шкур, несмотря на жару и сухой воздух. Все смуглые, узкоглазые и черноволосые. И только мама чуть-чуть отличалась от остальных: немного светлее кожа, немного более округлые глаза, да и волосы будто не такие жесткие.

– Заходи, не стой на пороге.

Она переступила через порог юрты и подошла к очагу, что находился прямо посреди жилища.

– На восходе солнца состоится ритуал. Тебе надо отдохнуть перед ним, ведь только духи ведают, что скажет нам Сохор и чем ритуал закончится.

– Мама, о каком ритуале вы с отцом говорите? – тихо спросил Аян, хотя хотелось недовольно всплеснуть руками. Хотелось , но он не мог позволить себе неуважительного отношения к женщине, что его выносила, родила и воспитала.

– Ох, маленький мой воин. Рано тебе вставать с постели было, рано. Тебе на охоте солнцем голову напекло. Три дня провалялся в беспамятстве. Говорила я Агуджаму, что ты другой, не похожий на остальных детей степи, но разве станет он слушать женщину?

– Мама, я не понимаю…

– Сядь.

Она присела на пол у низенького столика и похлопала ладонью рядом с собой. Аян нехотя подчинился.

– Три дня назад ты наконец-то прошел инициацию. Отец был горд тобой, хоть и не показывает этого. Вечером ты стал мужчиной, а ночью… Ночью Гансух столкнулся в горах с мангадхайцем и еле ушел от него. Жить здесь становится небезопасно, и твой отец просил совета у Сохора, нашего шамана. Сохор говорил с духами этим утром.

– И…?

– И Сохор сказал, что наше спасение в «ставшем мужчиной ночью трех лун». В одном из вас.

– Что значит «в одном из нас»?

– В одном из тех, кто прошел обряд инициации.

– То есть…

Аяну хотелось подскочить с места и зашагать по юрте вокруг очага, но он только крепко сцепил пальцы, стараясь дышать ровнее. Аян уже начал понимать, что сон, который он видел, пока лежал без сознания, не был обычным сном. И в груди снова все перевернулось.

– То есть утром на рассвете жребий решит, кому из вас предстоит спасти наш народ от мангадхайцев. Духи укажут на нужного им.

Ночь прошла быстро.

Солнце медленно поднималось над степью. Его оранжевые блики скользили по сонной траве, терялись в струйках дыма над юртами, падали неясными тенями на лица мальчишек, что с недавнего времени звались мужчинами.

– Аян, – мама выглянула из юрты и поманила его рукой. Он вошел следом за ней и почтительно склонился.

Она протянула ему красную витую веревочку:

– Не забудь оберег свой. Онгон 3защищает души наши, но он один, а племя наше большое. Этот оберег защитит тебя. Помни всегда об этом, мой маленький воин.

Аян взял в руки шнурок и обвязал его вокруг хвоста.

– Я не хочу… – начал он и замолчал. Чего он не хочет? Жертвовать собой ради остальных? Даже если эти остальные – его мать, друг и отец?

– Чи тэнэг4, Аян! Разве спорят с отцом и духами?

И пусть слова мамы были строги и тверды, Аян успел заметить, как сморгнула она одинокую слезинку. И он больше не стал медлить – переступил через порог в туман и покрытую росой траву.

– Будь храбр и смел, сын вождя, – сказал отец, провожая его к юрте шамана. Мама осталась дома – женщин на ритуал не допускали. – Ты достоин.

Сохор, так звали шамана, был слепым. Мальчишки шептались, что его слепота не случайность, а дар богов, ибо, не имея зрения, проще не отвлекаться на мирские заботы и слышать духов. Ни один из мальчишек не подошел к нему – все они кучковались вместе, но Аяна словно обходили стороной. Только Мэргэн, названный однажды братом, подошел со стороны, хлопнул его по плечу и сказал: «Была бы моя воля, я бы взял на себя все твои испытания. Но я верю, что ты справишься и сам со всем тем, что приготовили для тебя духи. Пусть потухнет мой очаг, если я кривлю душой». И тут же тенью скрылся за одной из юрт, будто его тут и не было.

– Солнце почти поднялось. Не стоит медлить, – вдруг прозвучал надломленный старческий голос.

Аян поднял глаза. Прямо на него смотрел невидящим взглядом старик с выбеленными волосами и смуглым морщинистым лицом. Сохор. Аяна пробрала дрожь.

А старик отвернулся и, сгорбившись, зашагал к юрте.

– Не отставайте, – бросил он, не оборачиваясь на мальчишек, что гурьбой двинулись вслед за ним. Теперь ни один из них не был похож на мужчин, которыми так гордо себя именовали.

Юрта шамана отличалась от остальных. Прямо посередине находился не очаг, а пылал костер, на стенах висели маски и резные фигурки животных.

– Садитесь.

Аян с мальчишками молча сели полукругом вокруг костра. Сохор протянул ближайшему чашку чая с молоком, солью и какими-то травами:

– Сделай глоток и передай дальше.

Мальчики переглянулись и, не возражая, принялись выполнять наказ. Веселые шепотки сразу смолкли и воцарилась напряженная атмосфера.

Стоило только последней капле исчезнуть во рту Аяна, как шаман затянул протяжную песнь без единого слова. Только гортанные звуки, напоминающие звуки природы. В этом пении слышались раскаты грома, грохот горной реки и свист ветра. Так духи должны были не просто услышать зов, но и понять: их помощи ждут, в их помощи нуждаются.

Аян оглянулся. Испуг на лице мальчишек сменился радостным предвкушением: каждый из них желал быть избранным. Шаман продолжал петь и кружиться рядом с огнем, изредка бросая в него сушеные травы и все быстрее стуча в бубен. Вдруг запахло чем-то приторно сладким, а после…

Сохор остановился, сорвал с шеи полотняный мешочек и прямо на сырую землю вытряхнул из него кости. Маленькие выбеленные косточки упали с тихим стуком. Аян еле заметно передернул плечами от отвращения, а по коже ознобом пробежался легкий ветерок.

– Я просил, и услышан был. Духи дали ответ свой. Жребий будет брошен, один из вас будет выбран. Судьба решит, кто из ныне сидящих здесь достоин принести мир и спокойствие нашему племени.

Аян только повел плечами. Он знал, что не отличается ни храбростью, ни силой, а потому его беспокойство снова прошло. Вряд ли духам и судьбе будет угодно выбрать его.

Шаман провел раскрытыми ладонями над костями и снова что-то пропел, а потом выбрал несколько коротких и одну длинную косточки и сложил их в уже другой мешочек.

– Тяни, – он пододвинул мешок к мальчишке, что сидел к нему ближе всех, а затем обошел и остальных по кругу. Аяну оставалось только удивляться, как легко двигался шаман, словно не его глаза не видели этого мира. Или ему помогали духи?

– Теперь ты.

Аян сидел последним в полукруге. Не обращая внимания на переглядывания остальных, он протянул руку и засунул ее в мешочек. Пальцы сразу же наткнулись на тонкую гладкую кость.

– Вот, – он показал шаману раскрытую ладонь. В юрте воцарилась тишина, и сердце в груди тревожно екнуло, наполняясь нехорошим предчувствием. Он поднял глаза к руке…

– Ты, ставший мужчиной в ночь трех лун, духи выбрали тебя, – вибрирующим голосом проговорил шаман, – тебе предстоит спасти наше племя.

На ладони, отражая лучи рассветного солнца, лежала та самая единственная длинная косточка.

Примечания