Через Любовь

Белоновский Иван,

«Через любовь».

Февраль, 2026 год.

Моим возлюбленным посвящаю…

«Вечные звёзды снова начинают светить, коль скоро становится достаточно темно» – Карлейль.

«То, что противно природе, к добру никогда не ведёт» – Шиллер.

«Утренний ветер дует всегда, поэма сотворения мира не прерывается. Но мало у кого есть уши, чтобы насладиться ею» – Торо.

«Только те законы заслуживают истинного почитания, которым Бог обеспечил существование настолько длительное, что никто уже того не знает, когда они возникли и были ли до них какие-либо другие» – Монтень.

«…красота пробуждает в нас любовь» – Юнгер.

…мне же остаётся то, что всегда спасало страждущего: сохранять оптимизм и твёрдо верить, что мы сражались ради правды, красы и добра – ради Бога! Мне остаётся надеется, ибо если в будущем не лежит свет надежды, то нет оживляющей силы и в настоящем. Надеяться и искать опору внутри.

В пылу суматошных стараний,

Как только становится душно, —

В моменты угрюмых стенаний

К себе обратись благодушно…

В этих записях содержится поучительный рассказ – рассказ о людях без веры и принципов, рассчитывающих только лишь убого протянуть свой век, чей конец всегда печален… Хотя умному достаточно давно известны и содержание, и миссия этого рассказа, остальной части публики, тем не менее, его следует пересказывать регулярно, чтобы истина отпечаталась в самой душе.

Итак, скиталец лесов Мононгиела в Западной Вирджинии, Соединённые Штаты Америки, я взялся за перо, чтобы описать случившееся с человеком двадцать первого столетия. Начать, однако же, стоит с самого начала…

I

Долгие годы, полные лишений и душевных терзаний, проработал мой отец за рулём одной из самых узнаваемых американских морд, набитой хромом, характером и яростно пышущей через две грозные выхлопные трубы, – за легендарной «Peterbilt 379»: символ несгибаемой свободы!..

Впрочем, отцу, судя по его ненаписанным мемуарам, работа трак-драйвера очень нравилась, и в каждый рейс он отправлялся с большим удовольствием. В самом деле, можно ли в наши дни найти неплохо оплачиваемую возможность для независимого философствования лучше, чем профессия трак-драйвера? Возможность, которая открывает врата незабываемого фантастического путешествия, полного спокойствия, но в то же время бурного; интимного и скромного, но поражающего своей эпичностью – приключение по шоссе… в никуда… Пересекая великие земли Америки отец чувствовал себя художником, уединяющимся вместе с ангельской моделью в этом своём «приюте грёз».

Ранним утром, после насыщенного 11-ти часового рабочего дня, он, тем не менее, встречал рассвет так же, как и закат, – с улыбкой: новый день – новые полёты души и мысли, полные не только возвышенных, милых сердцу грёз, но и разъедающих изнутри бичеваний, сожалений, сомнений… Но улыбка! Она не сходила с лица, и отец, после краткосрочного визита в известный трак-стоп «Flying J» по нуждам человеческим (а нужда любого трудолюбивого мужчины с утра – добрая кружка горячего кофе!), внимательно осматривал свою гордость и зависть своих коллег, после чего вновь отправлялся в дорожное плавание.

И всякий раз – подобно ребёнку, пытливому и неуёмному. Этот ребёнок, кажется, жил в отце всегда: как в первые деньки, когда он только начинал работать и железный великан находился в рабстве компании, так и в самый последний день этого многолетнего путешествия, когда трак и отец были вольными моряками дорожного пространства. Но когда началась эта история?..

Мы не знали никого из родственников или знакомых, кто мог бы рассказать нам о детстве отца, потому что их просто… не было. Сам он предпочитал не говорить ни о годах ребячества, ни о юности, всегда сменяя тему разговора своим запоминающимся изречением: не лучше ли для души человеческой говорить о предметах, нежели о суетах? И заканчивал Сенекой: «философия не обращает внимания на родословную». Короче говоря, разговоры о личном он не любил, считая их сплетнями, что ниже человеческого достоинства.

Мне, его старшему сыну и близкому другу, известно лишь то, что отец начал свою карьеру трак-драйвера в очень раннем возрасте и всегда был причудливым аскетом: его единственной отдушиной стала курительная трубка из горного лавра, которую он сделал сам во время непродолжительных отпусков между рейсами. Впрочем, непродолжительными они были потому, что отец сам так хотел – чему никто не возражал. Среди, как он выражался, «профанного» мира ему было душно, но во время преодоления бесконечных миль он, напротив, чувствовал себя викингом на драккаре, который наслаждается порывами освежающего ветра: вперёд на добычу! – ею же была мысль, сладкая и великодушная, помогавшая отцу плыть вперёд и дальше. В то же никуда…

Такая скромная философская жизнь, между прочим, помогла ему накопить кругленькую сумму. И вот каким образом.

Близких у него, как кажется, действительно не было. Кроме, разве что, двоюродной тётки – богатой щедрой женщины, которая не имела детей и, как это обычно бывает, завещала всё состояние своему любимому скромному племяннику. Моему отцу. Вполне возможно, что отец никогда не говорил о родственниках из-за полученного наследства, бывшим, вероятно, предметом борьбы и зависти, – а бороться и завидовать было чему: женщина удачно – по любви и разуму, что представляется мне настоящим явлением! – вышла замуж и на момент своей смерти была единовластной хозяйкой Викторианского особняка в городе Сан-Франциско тёплого штата Калифорния.

Великое богатство досталось тому, кто меньше всего ожидал и жаждал этого – чудаку, который обходился самодельной трубкой и кабиной трака, постоянно находясь в разъездах по всей территории Штатов. Можно представить себе физиономии «хорошеньких» детишек, внучат и племянников – этих твидовых стервятников…

Будучи мальчишкой, я не переставал удивляться во всех смыслах диагеновскому поведению отца и, признаться, понимал возможное негодование обделённых фортуной родственников. И только позже я осознал, насколько благоразумной женщиной оказалась наша благодетельница: аскетичный трудолюбивый романтик – может ли кто лучше подвернуться мудрецу, который хочет сделать последнее благородное дело в своей жизни. Ещё и родственник!

Разумеется, отец, двадцатилетний на тот момент юноша, не знал, как грамотно поступить с обрушившимися на него сокровищами. И он не придумал ничего лучше, как сдать поместье в аренду. Такое решение оказалось весьма грамотным в его случае: полученные деньги отец инвестировал в акции, поэтому к моменту, когда пришёл день изменить всё, он уже обладал весомым во всех смыслах капиталом. Особняк, акции, трак и, наконец, заработанные честным трудом деньги – вот и всё состояние странного человека, которого у нас в Штатах называют «мужчина, сделавший себя сам».

И только после разразившейся катастрофы мы узнали, что отец закопал все деньги по бескрайней территории леса. Таких кладов, как мы увидели своими глазами, получилось немало… Но до этого момента я не верил родителю и считал, что отцовское предание о наследстве и дивидендах не более, чем легенда, результат творческой души: на моей памяти мы практически никогда не использовали деньги, если не брать в расчёт пару сотен баксов в месяц, – нас кормила грамотно освоенная территория. И привычка, с возрастом перешедшая в философию жизни, обходиться только самым необходимым. Мне и сейчас довольно плодов щедрой природы и отблесков от колесницы Гелиоса.

Рейсы, тем не менее, продолжались. День шёл за днём, годы мчались…

Как и всякое эпическое приключение, путешествие отца было захватывающим и обогащающим, но, как я уже подчёркивал, в то же время истощающим душу человеческую; то был слишком непростой долгий путь, от которого хотелось просто отдохнуть.

В кругу семьи.

Дома.

II

В тот вечер отец шёл по извилистой US-219, что ведёт прямо через сердце округа Покахонтас, как вдруг он заехал в царствие Бабьего лета. Радио в кабине начало шипеть и замолкло: в округе действует зона радиомолчания. Нежданно явилась стража красоты – абсолютная тишина… Наедине с собственными мыслями и мелодичным гулом двигателя, отец опустил стекло и жадно вдохнул освежающий душу аромат леса: прелой листвы, хвои, горной воды – над этими нотками милым аккордом пролетела букашка…

Однако не один осенний лес, одетый добрым волшебником в злато, любил наш отец. Всякий раз, когда он проезжал бесконечные, усыпляющие поля кукурузы в Айове и Небраске на Среднем Западе; когда глотал красную пыль Аризоны и Нью-Мексико на Юго-Западе; когда был заворожён сказочными елями и дождями Орегона на Северо-Западе или, наконец, когда пленила его липкая влажность Луизианы на Юге, – тогда всякий раз отец восторженно смотрел в самые очи природы и чувствовал, как повсюду разливается святой дух…

Но именно лес, не имеющая ни конца ни края пушистая сокровищница, заставил остановиться пыхтящего железного коня и его облагороженного бородой всадника. Остановку он совершил на обочине у моста через речку Гринбрайер, близ городка Марлинтон в штате Западная Вирджиния.

Вероятно, манера юношеской романтической гиперболизации досталась нам с братом от отца – думается мне всякий раз, когда он с улыбкой и озорным огоньком в глазах описывает обстановку той остановки. А ведь буквально пятнадцатиминутный перерыв, ставший своеобразной точкой бифуркации, решил не только судьбу нашего родителя, но судьбу нашей семьи… и ещё многих-многих людей. Только сейчас я понимаю могущество Провидения и Его замысла…

Итак, отец с любовным жаром рассказывал нам об оркестре листвы и веточек, которые хрустели под его уставшими от долгого пути ногами, и о песне речки, чьим дирижёром была тишина. Мимо неспешно проходила пожилая пара: джентльмен с импозантными пропорциями тела, свидетельствующими о респектабельности его положения, и дама в шляпке и с кожаной сумочкой – эти классические американцы хорошо запомнились отцу. Он решил поздороваться со стариками, получив от них в ответ улыбку и то милое сердцу «Прекрасный день сегодня, не правда ли?», в силах которого сделать весь день солнечным!

Читатель, вероятно, найдёт в этих строчках подтверждение сделанному ранее заявлению о генетическом романтизме в нашей семье, но близ реки Гринбрайер действительно властвует удивительный властитель: вокруг гуляют жирные олени, а спокойное течение несёт покойного путника на каяке, беззаботно укрывшегося за панамой… «А знаете ли вы, какая чистая была вода!» – да, мы знаем, отец: берег этой речки стал излюбленным местом для наших с братом прогулок-размышлизмов.

В кабину трака, как нетрудно догадаться, отец вернулся опьянённым: от дымки Аппалачей, что медленно сползает с вершин гор в долины, скрывая под собой маленькие фермы с красными амбарами, можно запросто охмелеть. Вообще, Аппалачская тропа – особая дорога, на которой сошлись история, культура и настоящая Америка!

Хотя он проработал ещё около полугода, тот рейс стал последним: в мыслях отец уже осваивал 100 добрых акров своего участка, прорубая путь сквозь лес и рододендрон, и не только закладывал фундамент, но уже прибивал маленькую ёлочку на вершину стропил – американская традиция, на удачу.

Вскоре, на подержанном «Ford F-150» он приехал в Марлинтон, чтобы совершить долгожданную сделку о приобретении территории прямо в лесу. Спустя ещё время, на рукотворной опушке вырос сливающийся с деревьями ореховый дом, несколько строений и подход к ручью. Грёзы стали явью.

Наш отец стал ушедшим в лес, где нашёл дом. Или человек создал рай.

III

Перед выходом подготовку «Marlin 336» отец всегда доверял мне. Это было действительно прекрасное оружие: винтовка с рычажным затвором калибра тридцать-тридцать. Эта старушка, конечно, не такая скорострельная, как некоторые другие винтовки, но в густых лесах Аппалачей, как наш, где стрелять приходится обдуманно, сквозь ветки и кусты, тяжёлая пуля такого калибра работала как таран – она была идеальна.

В царствие лесное мы практически всегда ходили втроём, пока мама готовила дом к нашему возвращению. Нам было достаточно одного-двух выстрелов, чтобы значительно пополнить съестные запасы свежим мясом и удовлетворить мужскую инстинктивную потребность охоты, древнюю как сей мир. Для детских шалостей отец давал нам десятизарядный револьвер двойного действия «Ruger GP100» – факт нахождения такой не-игрушки в руках подрастающего мужчины символически свидетельствует о благополучии страны, говорил отец. Хотя маме не особо нравилось симфония стрельбы, она понимала необходимость и важность оружия: «Бог создал людей, а мистер Кольт уравнял их в правах». Мы тренировались подальше от дома, в нашем импровизированном тире, находящимся прямо в лесу. Как здорово разлетались щепки, как беззаботно мы жили!..

Короче говоря, с оружием мы водили крепкую дружбу и могли спугнуть не только барибалов, которые постоянно норовили залезть в курятник или перевернуть мусорный бак, но и зверушек гораздо хуже.

Наш охотничий путь в обе стороны пролегал вдоль чудесного русла, который был описан здесь неоднократно. И каким прекрасным было время, когда я уходил и возвращался по нему обратно в дорогой дом, в объятья матушки, чьё усеянное ароматом фиалок белоснежное лицо ласково встречало меня, её любимого сына… Каждый раз по возвращении, мы с братом устремлялись в нашего логово на чердаке, где хранилось награбленное у леса: разные шишки, камешки, листики и прочие ценности. Мама всегда ругала нас, потому что накрытый к приходу мужчин стол обижался и, в отместку на наше равнодушие, остывал, оставляя нам холодные крошки.

Мама ругалась, но улыбка не сходила с добрых её уст…

Впереди я ещё поделюсь своими неуклюжими мыслями о моих современниках. Но сейчас же, вспоминая о милой моей матери, хочется поговорить о напоминающем о рае воздушном создании, который Владыка сотворил для нас в утешение, ибо посчитал это прекрасным, – о женщине!

Достаточно наслушавшись рассказов пришедших к нам людей, перед моими глазами открылась эта ужасающая пропасть между тем островом здравого смысла, который удалось сохранить нашему дорогому отцу, и местом, покинутое самой жизнью. Какую иную характеристику можно дать тому обществу, где у женщины коварно отняли данную Богом возможность водворять в прозаическую действительность чудо?

Волшебная фея стала жужжащей бытовой мухой в их мире. Пугающее большинство тех, кто явился к нам (о них, к сожалению, ещё будет сказано), позабыло, что женщина есть первый величайший подарок, сделанный человечеству Господом Богом; второй – наш спаситель Иисус Христос.

Мама!.. – великая женщина, лёгким взмахом которой построенное отцом преобразовалось в дом, уютный и полный любви, красы и добра. Мама была для меня символом женского: тёплого, ласкового, грациозного – она есть дающий жизнь свет. Во тьме же, которая нагрянула в наш дом, я не узнал женщины…

Кто, однако, виновен в этом? Мужчина. А точнее оболочка, оставшаяся от мужчины. Ведь самоубийственное равнодушие тех, чьи предки некогда освобождали Иерусалим, привело к собственному падению в пропасть – к самоубийству; этого Ринальда не пробудил визит героев и песни о героическом, и ещё надолго он останется в пороке… Лишь после того, как всё рухнуло, уже последний трус стал храбрецом – до глупцов, увы, доходит долго!..

Впрочем, вернёмся же от тьмы к свету – разве не в этом состоит весь путь человеческий?..

Сказанного вполне достаточно, чтобы у некоторых сформировалось ложное впечатление, что мы прятались от реальности в созданном мире грёз и были всего-навсего эскапистами… Если даже и так, неужели это было бы хуже, чем тащиться в грязной яме подобной «реальности»?.. Но отнюдь, за пределами нашего мира никогда никакая «реальность» ни от кого из членов семьи не скрывалась: мы знали, что представлял из себя каждый из институтов подчинения живой сильной личности, будь то школа, университет или работа, выливавшиеся сначала в похороны души, а затем и тела, – нам был известен весь этот ползущий цикл, называемый забвенным разумом «жизнью»…

Напротив, отец почти не ограничивал нас, но неустанно вверял знанию. И, в конце концов, разве можно огражденье от заблуждений называть «путами»? Не этому же учил Спаситель?

Каждый член семьи непоколебимо уважал отца. Отца-учителя. И если этот учитель когда-либо ограждал или держал нас от лежащего по ту сторону мира, то не физической цепью угроз, но исходящим от красоты волшебством: своими навыками, знаниями, образом мысли и жизни – своим примером… Как и великая Красота лишь сама собой обличает уродство, то есть не-красоту.

Наша семья располагала обширным знанием буквально во всех областях жизни. Второй этаж дома наши спальные комнаты делили с библиотекой, содержащей тысячи наименований: магия естественных наук, история и философия (а моему брату особенно полюбилось религиоведение, что впоследствии отчётливо проявится), математика… Благодаря книгам и виртуозному наставничеству отца (с трудом верилось, что этот человек был, как говорят, «простым рабочим») мы довольно быстро освоили всё самое ценное, что было достигнуто человеком за тысячи лет. Освоенное мы всегда применяли в жизни – истинное свидетельство образованности, без которого всё тщетно.

Одними лишь руками двух подростков на пустом месте был воздвигнут объёмистый амбар, оснащённый пусть и не по последнему, но по утилитарному слову техники. По принципам пермакультуры мы же вдвоём с братом (правда, эпизодически участвовали и мама с отцом, поскольку родители уж очень любили такую работу) устроили всё хозяйство: небольшой плодовый сад, высокие грядки, система свейлов и кратерные сады; точно как и в известном поместье архитектора Уильяма Кароу «Ванн», что находится в Суррее, мы возвели разработанные мамой перголы и мостики, украшенные её особым топиаром кусты и деревья; чуть в сторонке, аккуратно огороженной раскинулась мамина цветочная ферма – с изыском был задействован каждый вершок земли.

Таков наш Труд Любви.

В такие моменты, когда вся семья дружно предавалась труду, отец любил развлекать нас разговорами на языках: сам он говорил на родном английском, а нас заставлял изъясняться на немецком и французском, а, бывало, на греческом, латыни и даже иврите – все языки мы выучили в раннем детстве, до 7-8 лет, нативным методом. Далеко не одними лингвистическими навыками мы были способны поразить окружающих и окружающее: сахар и трубы могли стать грозным оружием, а философский камень лежал поочерёдно у нас в карманах. Читатели, наверное, не поверит, но иногда мы тайно встречались со стариной Полом Баньяном, которого ошибочно считают фольклорной выдумкой.

Много ли наших ровесников, живущих «обычной» жизнью, обладало таким образованием? Образованием, что предоставляло собой не смазку для бестолково вертящейся в инфернальной машине гайки, но навыком, пониманием жизни. Многие ли познали себя, обнаружив своё предназначение?..

Совсем неудивительно, что практически никто из наших соседей не находил в себе силы открыть прелесть такой жизни; по сути говоря, они, как я полагаю, боялись обнаружить саму жизнь через призму своего прозябания. Зато среди местных жителей, особенно города, было много тех, кто, не обращая внимания на нищету собственного существования, позволял себе отпускать мнимые остроты не только в адрес философии нашей жизни, но и в наш личный: дармоеды, сумасшедшие, отсталые ретрограды, сектанты – как только не изощрялись они в оскорблениях своего ближнего…

Все желчные злодеи, в сущности, суть та же толпа, опьянённая неистовством, что освободила убийцу, но отправила своего Спасителя на распятие. Явления пребывают в постоянном изменении, сохраняя при этом свою неизменную суть.

Теперь, конечно, меня нисколько не удивляет, почему люди вели себя подобным образом: малейшее, а тем более позитивное отличие от шаблонного существования большинства, выводят этих неосознанно бредущих из затянувшейся спячки и сурово показывает им, что можно бодрствовать – можно, нужно жить! А, может, легко контролируемую толпу волновало наше независимое положение, наша самостоятельность? Может, их пугала та свобода, с которой протекала наша простая, ясная и спокойная жизнь. Может… всё может быть. Но точно одно: они не были равнодушны к нам.

Сейчас я не собираюсь читать проповеди. Хочу лишь поделиться навсегда запомнившемся мне эпизодом – результатом моих детский интеллектуальных потуг, которые, тем не менее, наиболее дороги мне…

Используя каждый случай пообщаться со своими ровесниками, мне бросалось в глаза их отношение к собственным родителям: с каждым годом оно становилось… Сказать «хуже» не совсем верно. Больнее. Такое определение, пожалуй, будет наиболее удачным. Так вот, взрослеющие дети всё меньше уважали и прислушивались к своим родителям, предпочитая наставлениям отцов шум дельцов…

А когда дети начинают повсеместно презирать своих родителей, то для эпохи наступают времена столь же страшные, как когда родители хоронят детей, ибо здесь похоронный марш играет в метафизической плоскости: родителей погребают заживо. Ещё более ужасно, если эта экзекуция заслуженная.

Разумеется, были и прекрасные семьи, с которыми, кстати, мы были довольно-таки близки и великолепно проводили время. Взять, например, давнего приятеля нашей семьи, владельца книжной лавки, – чего стоит одно празднование большого юбилея, 250-летия независимости США: весь день мы провели семьями на свежем воздухе в их большущем зелёном дворе, о чём у меня до сих пор самые тёплые воспоминания. Но таких хороших людей и согревающих душу воспоминаний всегда мало – они исключение.

Я же, супротив плодам отравленной почвы, от года к году всё больше уважал своего отца. Моё почтение исходило не из разницы в возрасте, как иногда любят вспоминать эту нелепость, или в беспомощном принуждении со стороны родителя – отнюдь! Почитание это рождалось от соприкосновения с эхом, которое доносилось из глубин его мыслей, кратких и блистательных апофегм и плодами его трудов. После случившегося мне особенно трудно описать моё отношение к этому человеку, как трудно благочестивому принцу, который является не только сыном своего отца, но подданным своего короля и воином своего вождя. В отце я всегда видел не только человека, давшего тело физическое, но прежде всего наставника, который пробудил мою душу.

Не только словами, но активными действиями, своим личным примером отец показал: пусть один человек не может изменить целый мир, но в его власти изменить себя. Всё хорошее и плохое – всё начинается дома. Когда мы уже были в юношеском возрасте, отец сказал нам, что, будучи мальчишкой, он тоже хотел перекроить мир. Но после первого же разочарования он понял глупость, тщетность своих намерений и осознал эту столь простую истину: начни с себя. И доказательство верности этого философского изыскания было вокруг нас – возделанный отцом рай, который стал для нас повседневностью!

Будучи ребёнком, многое из вышесказанного я, конечно, не понимал. Но теперь же, находясь в этой сырой пещере, подобно героям эпической песни, я явственно вижу, насколько удивительна по своей сути есть та жизнь, которую всем нам подарил отец; я вижу, какой крепостью может быть душа – достаточно, помня о Боге, неспеша расставить жизненные приоритеты…

Как уже говорилось, мы никогда не были «маугли». Всей семьёй мы ездили в городишко за продовольствием и разными полезными вещицами для хозяйства. Мама успевала заскакивать в цветочную лавку женщины средних лет, которая стала её хорошей подругой, чтобы обменяться как цветочками, так и разноцветными женскими мыслями. Брат не упускал случая, чтобы ходить вместе с мамой: хозяюшке помогала вести дела её красивая дочурка, любившая носить береты. Один раз я увязался с ними, бросив отца одного в оружейном магазине, и стал свидетелем очередного рождения Афродиты из цветочной пенки молодости. Раскрасневшийся брат протягивал блондинке беретик, который вечерами помогала ему шить мама, с улыбкой трепля волосы Ромео. Тогда я подшучивал над братом, ещё не понимая, насколько солёной может оказаться эта щекочущая пенка…

И конечно, мы регулярно посещали церковь. Хотя мы были и вправду редкими гостями (ездили в город не чаще двух-трёх раз в месяц) этих немногочисленных поездок было достаточно, чтобы через собственный опыт сформировать мнение об обществе, о людях нашего времени.