Люди и города. Путеводитель по русскому Средневековью

© И. Давыдов, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022, 2026

Individuum®

Предисловие

Герои без лат

Начать, наверное, следует издалека. И с обиды. История часто начинается с обиды. Помните, например, как Агамемнон обидел Ахиллеса и что потом было?

Итак. Это случилось давно, в другой стране, хотя и в этой же; так бывает, да и не надо здесь ничего объяснять, – взрослый человек сообразит – в маленькой сельской школе. Меня, второклассника, очень обидела учительница. Она заметила, что я смотрю в окно вместо того чтобы слушать ее мудрые речи.

– Давыдов, прекрати считать ворон! – сказала она.

И я обиделся. Не столько даже на нее, сколько на мир. Я ведь не считал ворон. Я даже в окно на самом деле не смотрел. Я только что начал читать очередную книжку, в которой сражались с кочевниками храбрые русичи, пылали города и лилась кровь. Герои гибли, спасая родину и произнося при этом эффектные речи. Теперь не вспомню, что это была за книга. Зато отлично помню картинку, предварявшую текст: два дружинника в доспехах и шлемах, один с копьем, а другой с луком.

Вот их-то я и видел тогда перед собой. Меня занимали их жизни. Я придумывал им новые приключения. Какие вороны? При чем здесь вороны?! И главное-то, самое обидное заключалось в том, что я сообразил: учительница умная, хорошая, правильная. Но я не смогу ей ничего объяснить. Это просто невозможно объяснить. Бывают между людьми невидимые стены, которые не преодолеешь.

Потом прошли годы. Я прочел некоторое количество книг посложнее. Думал о русской истории – здесь ведь это неизбежно: пытаясь понять настоящее, проваливаешься в прошлое, оно словно корнями тебя опутывает, пробуешь выбраться и не можешь выбраться, и даже разницу между прошлым и настоящим перестаешь ощущать.

Хотя почему – «здесь»? Это, наверное, везде так, но мы-то с вами здесь и слишком хорошо знаем, чем такое подземное путешествие меж корней может закончиться. Возможно, лучше других знаем, и это почему-то не радует.

Я, к сожалению, вырос, и совсем другие мысли занимают меня теперь. Придумывать новые приключения для нарисованных дружинников больше не хочется – хватает того, что успел узнать о старых. Зато хочется понять: есть ли шанс в пантеон исторических героев ввести не только воинов в латах? Не тех, кто сжигал города и крошил врагов. Попробую пояснить, почему это представляется мне важным.

Отрицать очевидное глупо: люди воевали всегда, много и, как бы это печально ни звучало, охотно. Тут никакой национальной специфики нет – есть, скорее, видовая. В нашей непростой истории (а у кого простая?) борьба с врагами не раз и не два оказывалась вопросом выживания. Из этой необходимости росло государство, привыкшее смотреть на подданных как на собственность: выживание того стоит. Государство выросло и до сих пор цветет.

Плохого не подумайте: я вовсе не собираюсь призывать вас вычеркнуть из истории героев в доспехах – тех, кто за родину бился и умирал. Я помню, как перехватывает дыхание, когда читаешь в первый раз сталинградские страницы «Жизни и судьбы», например, или тот фрагмент «Сказания о Мамаевом побоище», где многоопытный воевода Боброк говорит князю Владимиру Серпуховскому, молодому и нетерпеливому: «Вот теперь – время!» И вылетает на поле Куликово засадный полк. «Соратники же, друзья выскочили из дубравы зеленой, словно соколы испытанные сорвались с золотых колодок, бросились на бескрайние стада откормленные, на ту великую силу татарскую; а стяги их направлены твердым воеводою Дмитрием Волынцем; и были они, словно Давидовы отроки, у которых сердца будто львиные, точно лютые волки на овечьи стада напали и стали поганых татар сечь немилосердно». Конечно, помню, – такое, раз прочитав, уже не забудешь.

Я вообще ничего не призываю вычеркивать, я бы попробовал наоборот – обогатить. Есть одна проблема с историей, которая сплошь состоит из побед и одолений. Или нет, стойте, – с историей, которая сплошь состоит из побед и одолений, проблема своя: это просто вранье. В России поражений не стеснялись – для нас герои не только те, кто вошел в Берлин в сорок пятом, но и те, кто погибал в жутких котлах сорок первого. Не только воины Дмитрия Донского, но и воины Юрия Всеволодовича, сложившие головы под натиском монгольских полчищ Бурундая у реки Сити. Одна из самых красивых русских военных песен – про подвиг «Варяга», и вы отлично помните, наверное, чем там все кончается:

Она еще и переведена с немецкого, кстати; но это другой разговор.

Но вот с историей, которая состоит в основном из воинских подвигов, тоже есть проблема. История – это люди. Живые люди. Нас вообще эти древние дела и занимают в основном потому, что мы видим – сквозь ворох летописей и сквозь пыль музеев – живых людей, которых пытаемся понять. У которых пытаемся учиться. Которых считаем своими. По-другому – просто неинтересно. И когда история рассказана хорошо – это ведь особый дар: требуется умение, чтобы рассказывать истории, – хочется себя делать если уж не прямо с этих живых людей, то как минимум с оглядкой на них. Наша история – и при Карамзине, и при Советах, и теперь – это воин в доспехах, который идет защищать родину. Идет убивать и умирать.

И вот здесь – ловушка: родина ведь не всегда нуждается в защите. Это начальнику, который охотно забывает, что лично он – еще не вся родина, удобно, чтобы подчиненный думал, будто в гибели за родину и состоит смысл его существования. В одном американском мультфильме родители создают для детей «клуб инвалидов и ветеранов будущих войн за рубежом». В России сейчас не очень хорошо с самоиронией, зато все хорошо с детскими клубами. Если история – это воин в доспехах, как у нас теперь, то даже и стараться незачем. Увлеченный человек сам себе придумает ситуацию, в которой опять надо убивать и умирать. И это станет реальностью, и для иной реальности просто не останется места.

Так ведь было всегда. Не было ведь ничего другого. Или мы их – или они нас. Есть герои, есть враги внешние, есть враги внутренние. С любыми врагами разговор короткий.

Неотразимая логика, да. Но ведь было. Было и другое. Великие наши писатели (хотел написать – «строем», но строй оставим для героев в латах, писатели – шумною толпой) тому порукой. Они – о любви, всегда о любви, даже если к любви продираться приходится сквозь черный ужас бытия. Даже если чернота эта настолько густа, что ничего другого вокруг не видно. Да и среди живописцев славятся в первую очередь не мастера батальных сцен.

Все так, но важно, чтобы рядом с выдуманным князем Мышкиным стал в этот ряд человеколюбцев какой-нибудь настоящий живой человек. Такой же, как известные всем герои в доспехах, – в истории укорененный и земле нашей не чужой. Не Петр ведь привез гуманизм в Россию (Петр, кстати сказать, из английского своего путешествия привез гроб и палаческий топор – очаровали его эти добротно исполненные изделия). Я знаю таких людей. Я хочу рассказать вам о них.

Я нашел их в древнерусских книгах, и это тоже важно. У нас даже искренний любитель чтения древнерусскую литературу, как правило, знает плохо или не знает вовсе. Слышал что-то в школе про «Слово о полку Игореве» и «Повесть временных лет», тем и удовлетворился. Все объяснимо: во-первых, чтобы понимать совсем древние памятники, надо учить язык. Даже и через язык поздних приходится прорубаться, как сквозь густые заросли, оставляя на сучках клочья мыслей. А во-вторых – и это, пожалуй, важнее – сам их строй, само мировоззрение сделались для нас чужими и непонятными. Как бы ни носились почвенники с русской особостью, сколько бы ни сочиняли чиновники бумаг о государстве-цивилизации, а в мозгах у нас именно те схемы, которые приволок из Европы Петр вместе с гробом и топором. Чтобы преодолеть непонимание, требуется усилие; человек же по природе ленив.

Это обидно. Древние русские книги – сразу и про особость, и про то, что мы – европейцы. И еще они – красивые, если научиться любить эту их красоту. Без них мы беднее и даже, возможно, глупее, чем могли бы быть. И в них не прячутся, но ждут нас не только герои в латах. Еще и человеколюбцы – те, кто говорил не о смерти, а о жизни. Вот с ними я и предлагаю встретиться.

Речь дальше пойдет о героях без лат. И за каждым – город. Люди и еще люди. Город – это ведь не только скопление домов: это сеть судеб, такой, сказал бы я, интернет людей. Которые живут, созидают – и хотят на самом деле именно жить и созидать. Россию еще викинги прозвали страной городов, и не без причины. Большие старые города и маленькие города – тоже как люди, обросшие историями, как книги, которые ждут. Глядя в них, можно увидеть себя; если повезет, научиться себя любить – это важно. Есть у меня подозрение, что главная русская беда – не дороги, и даже не дураки. Главная русская беда – в отсутствии интереса к себе, отсутствии, из которого растет нелюбовь. А дальше уже под горку – отсюда и вечная неустроенность, и желание, о собственной жизни забыв, учить других, которое другим обоснованно кажется нелепым. И временами – опасным.

Пожалуй, пора трогаться в путь. В предстоящем путешествии последовательность городов и встреч определяться будет не географией и не хронологией, а, скорее, внутренними рифмами. Между историей и поэзией больше общего, чем современному человеку кажется (а вот древние это хорошо понимали). События и люди – тоже иногда рифмы. Постараюсь рассказывать так, чтобы вы эти рифмы уловили, но тут уж как пойдет – если что, не на свою глухоту пеняйте, а на неумение рассказчика.

Правда, дважды нам придется от этой схемы отступить – когда речь зайдет о паломниках, шедших на Афон, в Царьгард и к Святой земле, и когда будем говорить о XVII веке, эпохе, превратившей в героя самого обыкновенного человека. Сами увидите – это оправдано логикой текста, если только в нем, конечно, есть хоть какая-нибудь логика. И еще, чтобы не погружаться в споры о терминах, оговорюсь: словосочетания «древняя Русь», «средневековая Русь» и «допетровская Русь» я буду использовать как синонимы. Тут человек ученый, пожалуй, нахмурится недобро, но мы-то с вами люди простые.

И, прежде чем закончить с затянувшимся предисловием – последний должок. Надежда Ивановна, я больше за тех ворон не обижаюсь. Понимаю, вы этого никогда не прочтете, увы, но примите мои извинения за ту обиду. И вместе со всеми другими учителями, которые мне на пути встречались, – искреннюю благодарность за то, что научили читать. И речь, конечно, не про буквы.

Всё, довольно, в дорогу – нас ждет Новгород.

Глава первая

Новгород, история и сказка

Митрополит Филипп

Тут непросто начать. Вот он – Новгород. С 1999-го – Великий, как во времена летописные. Любопытный, кстати, момент: во времена летописные люди сами поняли, что он Великий. Господин Великий Новгород, даже так. В наше время понадобился указ президента, чтобы вернуть старику почетное прозвище.

Вот он. Не самый большой из российских областных центров. Чуть больше двухсот тысяч населения. Заводы, кварталы типовых домов, обычная городская суета. Но имени достаточно, чтобы раствориться в легенде. Это ведь здесь по-настоящему все началось. Здесь Гостомысл, предводитель ильменских словен, убедил сородичей в том, что земля наша богата и обильна, а наряду в ней нет. И послал гонцов – за нарядом, за порядком – к норманнам.

Начетчик поморщится: все ведь не так. Истинность норманнской теории под вопросом. Под очень большим вопросом. Гостомысл в легенду пробрался поздно – в XVI веке, через «Сказание о князьях Владимирских». Особое такое сочинение с внятной целью: доказать, что московские государи происходят от цезаря Августа. Был у Августа брат Прус, писали великокняжеские книжники, в числе его потомков – Рюрик, которого призвал на Русь Гостомысл. «Придите и володейте нами». До того, в ранних летописях, вместо вождя действовали «племена славянские»: решение получалось всенародным. В Москве такое не очень любили и рискнули историю подкорректировать.

В Европе над претензиями варваров-московитов, задумавших записаться в родню к великому императору, конечно, посмеивались. А вот Иван Четвертый, Грозный, первый русский царь, вполне серьезно относился к «Сказанию». Хотел было написать – «он вообще шутить не любил», но ведь нет, любил как раз, любил, просто юмор у царя был специфический. Будет у нас еще повод вспомнить про его шутки.

Все так, но это ли важно? Чем глубже в историю, тем больше история похожа на сказку. И тем интереснее в этой сказке теряться.

Вот река, ее зовут Волхов. С одной стороны – Софийская сторона, с другой – Торговая. Вот мост, за мостом – Детинец, Кремль, в Кремле – Святая София. В византийском вкусе – привет Константинополю, – однако приземистая, коренастая, вросшая в эту землю. Как здешние купцы и посадские. Как Василий Буслаев, буян и скандалист, как Садко, богатый гость. Иначе не устоишь в кулачном бою, а без кулачного боя на мосту разве мыслим Новгород?

Когда Владимир, киевский князь, крестил Русь, новгородцы деревянного Перуна с золотыми усами бросили в Волхов. Древний бог обиделся и метнул на мост свою палицу. И пообещал, уплывая в прошлое, что будут новгородцы на мосту друг друга бить. Новгород украсился церквями и монастырями, и многие святые подвизались здесь, но слово языческого идола оказалось твердым. Били. Пока жива была новгородская свобода – били. Все важные вопросы решались на вече, но если у ораторов не хватало слов, чтобы убедить народное собрание, новгородцы бежали на мост. Хрустели кости, кровь лилась, и падали в воду проигравшие. Господин Великий Новгород ценил, конечно, слово – но удаль, похоже, все-таки ценил больше.

Теряешься в этой сказке, которая не хочет кончаться. Мысли разбегаются, иногда остановить их удается в землях весьма неблизких. Странной рифмой мосту через Волхов – венецианский Понте-деи-Пуньи, Мост Кулаков. Несколько столетий жители соседних кварталов сходились здесь, чтобы друг друга как следует отделать. Постепенно это превратилось в городской праздник, хотя не обходилось без раненых и даже убитых. Вот только в Венеции никаких политических вопросов таким образом не решали – нобили просто давали простонародью способ выпустить пар. И все же, все же… Как тут не увидеть сходства? У теплого моря – La Serenissima, Светлейшая госпожа Венеция, у холодного – он, Господин Великий Новгород. Живущие торговлей республики, чьи граждане знают толк и в боях, и в интригах, и в том, как привезти из далеких краев редкий и дорогой товар. А еще любят при случае пересчитать друг другу ребра, прикрываясь почтенной традицией или вовсе государственной необходимостью.

Это, кстати, не случайные слова: мы уже подходим к разговору про новгородский характер. А еще – к храму Спаса Преображения на Ильине улице. Я ведь спрашивал себя – с чего начать? Себе же и отвечу: начинать знакомиться с Новгородом надо именно с этой церкви. Потому что она и есть тот Новгород, который, возможно, исчез и который – в нас. Все, что сказано выше про историю, перемешанную с легендой, и все, что будет сказано дальше, – все здесь, все в этих камнях.

По счастью, в Новгороде и окрестностях сохранилось много старых храмов. Не пройдешь мимо Святой Софии, не минуешь Ярославово дворище, где церквей – целая толпа. Семь сестер, старшие – из XII века. Скитаясь по городу, натыкаешься на них и не устаешь смотреть, и понимаешь, почему именно они свели в свое время с ума утонченных мастеров модерна, искавших новый русский стиль, суровый и сладостный.

Но вот этот – особый, хотя, конечно, тоже один из. Ошеломляющее противоречие – он умудряется быть одновременно и чуть тяжеловесным, и устремленным вверх; и аскетичным, с минимумом декора, и при этом нарядным; и уютным, уместным, вписанным в город, и огромным, что ли. Внутри – холод, и полутьма, и чудо. Внутри – фрески Феофана Грека. Знаменитого византийца пригласил сюда боярин Василий Данилович Машков почти сразу после постройки каменного храма на месте старого, деревянного, в 1378 году. «Преславный мудрец, философ зело премудрый» – так позже отзовется о Феофане Греке Епифаний, тоже Премудрым прозванный, составитель житий Сергия Радонежского и Стефана Пермского… Впрочем, мы с ним еще непременно встретимся.

Грозный Христос Пантократор, Спас Вседержитель смотрит на нас сверху. И Господь, и святые, и пророки, которых изобразил здесь Феофан, не обещают человеку, что будет легко. Величие требует суровости, но за суровостью – свет. Фрески византийца и сейчас словно бы светятся изнутри. И, кажется, можно догадаться, чем грек сумел угодить новгородцам.

Они ведь и сами, думаю, были такими, как эта дивная церковь. Прижимистые купцы, умевшие наживать деньгу. И отчаянные гуляки, способные поставить на кон все состояние, – как Садко в былине. Просто так, из одного удальства. Готовые ради наживы добраться до самых диких северных краев (куда мы тоже скоро попадем) и при этом по-детски открытые чудесам.

Сохранилось, например, такое предание. Где-то далеко, то ли на севере, то ли на востоке, в краях, где история кончается и начинается сказка, новгородские ушкуйники увидели высоченную стену. Те самые ушкуйники – отважные путешественники, героические первооткрыватели новых земель, а если выражаться языком современным – обыкновенные бандиты, грабежом добывавшие пушнину у диких племен в таких местах, куда обитатели других русских городов просто боялись сунуться. Искатели приключений, джентльмены удачи, только что без Веселого Роджера.

Итак, стена. Естественно, они послали за стену двух разведчиков. Ждали долго, но никто не вернулся. Так же исчезли за стеной еще двое. Оставшиеся поняли, что действовать надо хитрее. Следующую пару разведчиков обвязали толстыми смоляными канатами и через некоторое время вытянули. Лица их сияли таким светом, что товарищи поняли – там, за стеной, рай земной. Увы, рассказать повидавшие рай ничего не смогли – только хохотали заливисто. Так и доживали свою жизнь в вольном городе блаженными юродами.

Зато мы теперь знаем, что в раю весело. По крайней мере, именно так думали средневековые жители Новгорода. И Землю с Небом женить не стеснялись, кстати: все эти приземистые толстостенные храмы, которыми мы восхищаемся сегодня, служили надежными складами для дорогих товаров.

Между прочим, в древней ирландской саге «Плавание Брана» (она записана веке этак в восьмом) есть любопытный эпизод: Бран, герой, на своем корабле подходит к некоему острову. Жители его стоят на берегу, смотрят на судно и смеются. Бран посылает на разведку одного из своих воинов, он тут же становятся в общий ряд и начинает хохотать. Спутники Брана пытались заговорить с товарищем, но ответа не было, только смех. Остров этот назвали Островом Радости, а нам только гадать остается – читал ли кто из новгородских книжников историю о Бране? Или слышал от заморских гостей? Или в раю действительно весело?

Еще, разумеется, новгородцы были отличными воинами. Тут время рассказа о всепобеждающей силе искусства. Вообще-то о Ледовом побоище на Чудском озере, где новгородские дружины под предводительством князя Александра Ярославича, прозванного Невским, разгромили рыцарей Ливонского ордена, никаких особых подробностей источники не сообщают. Битва была и победа тоже, но разве это мы помним? Нет, мы в деталях знаем, как именно шло сражение, как уперлась рыцарская «свинья» в заграждения из саней, хитро выстроенные князем, как ударили во фланг врагу из засады отборные новгородские всадники, и как тонули ливонцы, которых специально загнали на тонкий подтаявший лед.

Почему знаем? Ну, потому что в конце тридцатых отношения у Советского Союза с гитлеровской Германией были не очень. Потом, конечно, случились пакт Молотова – Риббентропа и очередной раздел Польши, но до того правоверные марксистские историки озаботились вдруг должным прославлением героической борьбы новгородцев и псковичей против немецких захватчиков. Опять же, героическая борьба, безусловно, имела место, но вот многие ее подробности просто выдумывались наспех в соответствии с генеральной линией партии. И великий Эйзенштейн снял великий фильм, в котором сыграл великий Черкасов и к которому великий Прокофьев написал музыку. Такой силы музыку, что в одной из серий знаменитого мультсериала «Симпсоны» жители города Спрингфилд, затеявшие бунт на свой американский манер – с вилами и факелами, идут по улице под песню «Вставайте, люди русские!». Они ведь по-нашему не разумеют, а музыка в услугах переводчиков не нуждается. И сегодня никуда не деться от этих чар, и мы точно знаем, как там все было. Коротка кольчужка, не для себя ковал.

И сегодня для нас князь Александр, громивший шведов и немцев, ходивший на чудь (кстати, когда началась «незнаменитая» Финская война, советские пропагандисты и об этом вспомнили), старавшийся не раздражать Орду и в Орде, видимо, отравленный, – лицо Великого Новгорода. Главный герой новгородской истории. Вот он на Вороньем камне, руководит битвой. А вот – впереди полков, побеждает в честной схватке магистра Ливонского ордена. «Кто с мечом к нам придет…» Хотя стойте, нет, это все-таки не князь, это актер Николай Черкасов.

Для самих новгородцев все было по-другому. Гордыня – грех, но они знали, что такое гордыня. Князь – наемник, сегодня правит, а завтра, если не понравится, поедет прочь из богатого города в свои уделы. Господин Великий Новгород сам решает, кому здесь княжить. На вече или на волховском мосту, если по-хорошему договориться не получится.

А кто же герои для этих своенравных, жестких, иногда – так и просто лихих людей, умевших к тому же ценить красоту? И не только красоту икон и фресок, но и красоту хорошего рассказа.

Раз уж к слову пришлось, поговорим немного про иконы. В Кремле – огромный, переполненный сияющей красотой музей. Иконы, от самых древних, – такие же, как город и как люди, город населявшие. Ослепляющие богатством красок, но при этом строгие, графичные почти, умеющие место свое обозначить без натужного хвастовства, без избыточных ухищрений, которыми в пору расцвета Москвы увлекутся тамошние мастера.

Господь, Богородица, пророки и святые смотрят на нас с этих досок так же, как смотрели на жителей кичливой Республики (которые, впрочем, слова такого не знали, да им и не нужно было слово, у них было имя – Господин Великий Новгород, что тут еще пояснять). Они смотрят так же, но мы видим другое. Мир средневековому человеку был более понятен, чем нам. Он точно знал, чем все кончится, и не сомневался. Нет, находились, конечно, сомневающиеся – те, кто даже и в делах веры алкал свободы, те, кого называли еретиками и карали без жалости. Новгород – еще и родина пугавших Русь ересей, здесь проповедовали жидовствующие и стригольники. Но это все-таки исключения, а большинству истина открывалась в церкви. Однажды – может быть, скоро, может быть, даже завтра – ангелы свернут в свиток небо, времени больше не будет, а мертвые восстанут из могил для Страшного суда. Новгород еще и грамотный город: умеющих читать здесь больше, чем в остальной Руси, чему свидетельством – берестяные грамоты. Содержание священных книг для новгородцев не тайна: мертвые воскреснут, и будет Суд, и кого-то ждет рай, тот, что за высоким забором где-то в дальних краях, или иной, никем доселе не виданный. А кого-то – пекло.

Рай занимал воображение новгородцев. Еще в XIV веке новгородский архиепископ Василий Калека (то есть странник, путешественник, паломник – он до самого Царьграда добирался) написал о рае небольшой трактат в форме послания тверскому вольнодумцу, епископу Федору. Федор считал, что рай небесный – выдумка, да и существование земного рая – под вопросом. Василий Федора разоблачал и клеймил. Но, думается, обычные жители города, люди, от смирения далекие, имели много оснований сомневаться в том, что загробная их судьба сложится благостно. Их героями были святые. Заступники. Вроде бы и люди, но умеющие говорить с Богом. Заслужившие такое право и способные замолвить словечко за людей обычных, грешных.

Главные книги Средневековья – не рассказы о воинских подвигах, а жития, повествующие о подвигах духовных. Кстати, князь Александр Невский – тоже святой, есть у него и житие, написанное лет через двадцать после кончины. Вот только написали его во Владимире, где князь был погребен; его история – не про особость новгородской вольницы. А уж настоящая слава пришла к нему и вовсе позже, тогда, когда беспокойному царю Петру понадобился покровитель, бивавший шведов.

У свободных новгородцев были свои святые. Тоже особенные, как город. Вот, например, Антоний Римлянин. Да, чужой, да пришелец, но как иначе – это же Новгород, посылающий легкие свои корабли и к немцам, и к самоедам. И житие у Антония – как приключенческий роман.