ТАБУЛА РАСА

Он вскочил ногами на скамейку и, растянув меха аккордеона, заиграл нахлынувшую мелодию, которую и сам ещё не знал. Она понеслась по всему праздничному двору, пронзая хмельные души гостей, без тяжести и вязкости, взлетала в удивлённые небеса. Слова неизвестной песни, неожиданно для самого Николая, откуда-то, из неясного себя, вдруг, разлились по двору, как высшее предназначение миру и всему чистейшему, что есть везде и всюду!

Николай, был словно в каком-то созидательном полёте, который выплескивал эту песню, тревожа всех гостей за столами своей необычностью и трогательностью.

Слёзы лились дождём из глаз Николая от неясных чувствительных слов, этой ворвавшейся в него песни. Сквозь эту слезливую пелену на него глядели широко раскрытые синие глаза. Из них, тоже, с огромным восхищеньем, сверкала влажная синева. Руки, этой девчонки под лунным именем, казалось, танцевали над её головой в такт аккордеонной музыки.

«Неужели это и есть то, что небыло вчера? Может это и звало меня на эту свадьбу, или, что-то иное, более зовущее в беспроглядность моей души?», – сквозь песенный порыв, сверкнула жаркостью мысль.

Сомкнул аккордеон свои меха и смолкла музыка, и улетела в бесконечную даль трогательная песня, и от неё вошло в застолья, что-то, тихое и мягкое, как самая чистейшая новизна миров.

Замолчавший, от этой удивительной песенной необычности гуляющий народ, вдруг, загудел, заговорил, да так сумбурно, будто с неба упал метеорит, или даже целый болид неведомого им вещества.

– Вот это дал нам концерт, так дал! Парню призовую налейте, да побольше! Но чтобы клавиши свои умел находить! Небо вот разбудил-то как! Засияло всеми ясностями, да прямо в свадьбу нашу, что и спора нет! Загляденье-то, целое! Акварель, не иначе!

Утро давно уже покинуло своё предназначение и уступило середине дня. Всё непонятное и разнообразное в этом дворе, вдруг стало общим, ясным и приятным. Летал между столами тихий говор людей, и шелестела листва единственного тополя возле скамейки Николая.

«Как всё изменилось вдруг, как будто по волшебству! И от чего это так? От моего аккордеонного всплеска, да под песню неизвестно кем вкинутую в меня? Ух! Я так здесь и с ума могу сойти! Неужели я таким оказался, что и слёзы хлынули из глаз? Я, такой беззаботный, да бесшабашный, всеми на виду, что и прозвище заслужил, как Куролес?».

– Я в хорошем смысле говорю об этом! – где-то громко заговорил Степан и под густоту разговоров, прибавил:

– Таким парням, как Николай, цены нет! Ни здесь, в нашей Пристайки, да и нигде таких, если поискать, то и найти невозможно! Все согласны со мной, уважаемые гости дорогие?

– Да, Степан Васильевич, да! Да ещё и как, да! Такого музыканта, как он, если поискать в любых краях – не найти! Вы сказали это точно в цвет! – донеслась от далёкого стола.

Все остальные, похвалив Николая, пожелали ему благих музыкальных дел, и прочих увеселительных творчеств.

Но Степан, вдохнув на полную грудь и громко, на весь двор, выкрикнул:

– Всем, да беспрекословно всем, выразить нашему аккордеонисту почёт наивысший и глубочайшее уважение за такое представление! – воскликнул Степан, и взволновано вытер лицо ладонью. Потом, подошёл к Николаю и, подняв руки вверх, продолжил:

– Куролес ты Коля, да ещё какой! Уж, чего-то я не ожидал, так это слёз от мужиков, да и от тебя тоже. Ты парень крепкий нервами, но здесь рванулся в слезу! Что, так достало одиночество в доме огромном? Да и племянница моя не сдержалась! Вот её и засели в свою обитель, до самой радости, что сейчас редкость. Вот, девчонка с тебя глаз то и не сводит! Точно! Не смогла! А крепкая она у нас, да ещё как! Ты, Николай, к ней присмотрись, не пожалеешь! Она у нас недавно, но силу свою уже успела показать! – и, опять захохотав, пошёл к гостям, которые всё ещё обсуждали песенный порыв Николая.

«К чёрту всё это, к чёрту! Бежать отсюда, пока меня не измучили до дна! Уйти, или остаться, и махнув на всё рукой, блистать своим временным успехом, что не снился даже во сне? Смех и горе от таких взлётов перед самим собой! Ужас! Ты кем становишься, Николай? Кем? Самовлюблённым идиотом, что пройтись по клавишам, и всё? Праздник для погашения души? А о чём мне говорила тишина, да не этим Глафиурием, а настоящая, живущая в доме моём? Только, не об этом праздничном удальстве, где я, как последний даритель самому себе уверенность, что я и есть самовеличие творчества миров?».

Словно в тумане подошла Селена и, притронувшись ладонью к плечу Николая, тихо и нежно прошептала:

– С тобой хочет поговорить мужчина, тот, что песню исполнил, так неожиданно и сильно. Он просил, чтобы я об этом тебе сказала незаметно, тихо и только одному. Он будет тебя ожидать за следующим домом, как ты пойдёшь домой. О чём к тебе разговор я не знаю, но человек он серьёзный и вижу честный. А сыграл ты Колечка, на высший сорт! А песня, то и слов нет! Откуда такая лёгкая и в тоже время жаркая, ну, точно, как я! И спать-то, теперь, мне как: с песней этой? – и рассмеялась, так трогательно и легко, как тот ветерок, что гулял по её лицу во дворе Николая.

Подошёл Степан с озабоченным и в тоже время растерянным лицом.

– Вот что, Николай, такое, вот, дело ещё есть. Ты парень сильный и к тому же не глупый, а жить-то надо, да с размахом! Правильно я говорю? Так вот, слушай! Здесь, недалеко есть забегаловка, ну, такое кафе. Вот один и был у меня на свадьбе, только что ушёл. Гулял, пил, да так, что будто в своей забегаловке был на диете, а здесь дорвался до свободы пития. Очень ты его поразил своим выступлением. Так он пристал ко мне, как банный лист, сам знаешь до чего. Уговори этого аккордеониста, чтобы он в его кафе такие концерты выдавал. Говорил, что не обидит. Вот, такие-то дела, Николай. Как ты на это смотришь? Деньги-то нужны всегда: как без них в наше время? Нельзя! Думай, Коля, думай! Совет давать я тебе не стану, не маленький! Вот это я тебе и хотел сказать напоследок. А теперь, вот от наших молодых, тебе презент! Так сказать, за труды доблестные, от блага будущей семьи, растуды её совсем! И возьми, не огорчай меня и так огорчённого от этой бесконечной свадьбы.

Степан кинул на аккордеон несколько крупных денежных знаков и грустно вздохнув, зашагал к оставшимся догуливать гостям.

«Вот аккордеон и принёс мне доход. Как сказал только что Степан: растуды его совсем. Осталось, только присесть, где-нибудь, на перекрёстке путей непутёвых, с истрёпанной фуражкой на тропинке, и растягивать меха за эту деньгу! Ну, нет, Николай! Я создан материей мира всевышнего не для таких легковесных дел! Решено, и бесповоротно! Уходим, уходим с этих пристайных мест, в жизнь свободы и бесконечности, величайших дорог!».

– Николай! Ты чего это замолчал и не ответил моему дяде о кафе? Что, решил стать в забегаловке аккордеонистом? Не поверю, Коля, даже и на одну единственную ноту, что ты сыграть там захочешь.

– Ты права, Селена! Такие кафе, да и все, не по мне, и ни к чему! Есть у меня важнейшие дела, чем развлечение подвыпивших людей.

– Но, ты же, сейчас развлекал, Коля, да целую свадьбу? И что, теперь решил уйти? А почему так рано?

– Зачем мне здесь больше быть? Деньга, вот, в руке, и я теперь богач, больше, чем можно вообразить! Но прислушайся лунная жизнь, и ты здесь услышишь иную музыку: звон стаканов, да шарканье бессмысленных слов, и это, тоже, не во мне!

– Да я их здесь слышу постоянно, как только ступила впервые в эти владенья. Мамы моей родина здесь. Мамы уже нет, а вот родина ещё осталась, такая, как есть, – тихо ответила Селена и закрыла лицо рукой, как от чего, страшного и невозвратного.

– Слёзы, да на свадьбе? Отчего-то так, неудержимо?

– А кто же только, вот, да на скамеечке умывался, что дождём? – и рассмеялась, эта девчонка, разливом по двору. Потом, хлопнув в ладошки, прибавила:

– Я к тебе, Колечка, утром загляну, насколько ты разрешишь! Хорошо? Так, что, не проспи, аккордеонист наш величайший! – и лукаво сверкнув глазами, растаяла в густоте гостей.

От застолья, махнув рукой, подошёл озабоченный мужчина и, горько вздохнув, твёрдо произнёс:

– Ты парень, высший сорт, и быть иначе не может! Играешь так, что душу рвёт на куски! Всё, что здесь мне по нраву, то это твоё музыкальное представление. Вот, выпей за молодых, да за их бесконечное счастье, что, как я вижу, ему не бывать никогда!

– Нет, мне этого добра не надо, хватит вчерашнего.

– Ты меня извини, парень, но я отец жениха, ну, а теперь, вот, мужа. Переживаю я за него, очень! Молод он ещё до семейной мучительности, молод! Выпей, очень тебя прошу! За это, чёрт бы его побрал, призрачное счастье! – и подал на тарелке большой фужер, наполненный мутноватой жидкостью.

Николай, посмотрел мужчине в глаза и решительно выпил всё, до самого дна. Потом, окинув взглядом этот сумбурный двор, махнул рукой, сам не зная кому, и зашагал прочь от этого хмельного праздника, что с распахнутых ворот гудел застольным говором гостей.

«Нужен был я здесь, только развлекателем, что подвластно для любой свадьбы. Больше на такие праздники – никогда, по любой просьбе!».

Возле старого дома, стоял мужчина, который так вывел песню на весь праздник, и махнул Николаю рукой.

– Подожди, парень, подожди. Я тебя проведу, немного, чтобы шаг был верный и твёрдый, как сама жизнь! Надеюсь, что ты не против такой жизни?

– Я свой шаг в обиду не даю! Мы с ним равномерные друзья и даже родственники. Так, что, если у вас ко мне разговор, и серьёзный, то идёмте ко мне домой. Но это, если раз -говор ваш верный и твёрдый, как сама жизнь. Я ведь, иных не воспринимаю, как верность.

Мужчина, улыбнулся и ответил:

– Хорошо, Николай! Я согласен: домой, так домой!

Они, молча, прошли остальной путь к дому Николая.

– Да, парень! Это и есть твоё хозяйство? – и, загадочно улыбнувшись, посмотрел на дом и прошёл в сад.

– Какой у вас ко мне разговор, мужчина? О хозяйстве, или о безхозстве, что здесь сияет вокруг? – недовольно спросил Николай мужчину, что так вольно прошёл сад.

– Сад был, а вот дом этот, то я с твоим отцом и строил, да и все строения, что здесь, тоже. Вот такие дела, молодёжь! Меня ты, видимо, не помнишь, совсем, как я вижу? Было тебе тогда годика три, но резвый был, да такой непоседа, что отец твой, даже в угол ставил, правда, шутя! – сказал, улыбаясь, мужчина и подал руку для знакомства.

– Я – Ранькин! Звать Александр Григорьевич! Для твоего отца, я был, просто, Сашка! Фотографии ты посмотрел, и видимо, не понял ничего?

– Вы знали моего отца? – ошарашено спросил его Николай.

– Знал, и знаю давно! Но давай войдём в твои хоромы и посмотрим на владения изнутри.

Они вошли в дом и Николай подумал:

«Зачем я его привёл сюда, зачем? Отца захотелось найти? А отец сам, что сумел только бросить его на произвол судьбы, да и мать, тоже?».

– Не думай Николай плохого ничего! Это – жизнь, и бывает в ней всё, что и загадать нельзя! С этим, Николай, всем и всегда непросто!

Вспомнилось, почему-то, вдруг, как этот Глафиурий сказал, что он наказывался ещё и ремнём, и он, давя в себе слова, спросил:

– Меня, что, воспитывали ещё и ремнём? Но мать моя светлейший человек в мире, – сказал Николай и подумал:

«Да, но на могиле матери, то я давно и небыл, это точно! Отца своего я помнить бы даже не посмел, так как не помнил его никогда. На вопрос к матери о нём, то получил ответ: «Об этом хватит, и не повторяй больше! Скажу одно: был какой-то непонятный человек, да и всё! Забудь о нём навсегда, и всё: я же забыла!».

Надо сходит на могилу, это точно. Крест деревянный и может скоро упасть, так что думай Николай, как быть с этим делом».

Но эти мысли перебил вопрос Александра Григорьевича:

– А мать-то твоя, где сейчас? В какие края её занесла судьба, если ты живёшь один? Так, ведь, один?

– Попала под автомобиль, спасая ребёнка, давным-давно, и – всё!

– Ребёнок этот, видимо, уже взрослый человек, и выразил тебе своё сожаление, или нет?

– Выразил и выражает постоянно!

– Как это, постоянно?

– Потому, что этот ребёнок – я! – отвернувшись от него, жёстко ответил Николай.

– Прости, парень, за бестактный вопрос, но я этого не знал.

Как будто, кто-то вонзил в грудь огромный штопор и вертел им, вертел, с вопросом:

«А надо ли так вот, жутко, да неожиданно спросить?».

– Всё? Вот вы меня и ждали возле старого дома с этими вопросами? Так знайте, что я занят и времени у меня немного!

– Николай, не заводись, а выслушай. Хочешь знать, где твой отец, то я и сам этого не знаю. Исчез, пропал в лесном краю и никто его не сумел найти. Не так и давно, а в том году. До исчезновения, он со мной общался постоянно, как только я мог находиться недалеко иди рядом. Тебя и свою жену, твою мать, он помнил всегда и очень сожалел, что от вас ушёл. Причины я не знаю, но знаю точно, что он вас любил.

– Зачем вы мне это говорите? Мне он совсем ни к чему, и слушать о нём, то это пустая трата времени. Тем более, что я ухожу из этих мест, в дали-дальние, отсюда не видальные!

– Ну, что ж, не хочешь, то это дело твоё. А книги, то это я попросил девчонку тебе передать. Я заметил, что ты играешь ярко, но не слитно, а как бы с разрывами нот.

Извини, Николай, что передал книги, да записку написал непонятную. Хотел тебя этим удивить, но, вижу, что ошибся. А отца, то ты, всё-таки, можешь сам поискать, если, конечно, желание есть. Местность, приблизительно я могу тебе указать. А чтобы его сразу опознать, то на левом виске имеется шрам: когда-то покушались на его нелёгкую жизнь.

– Вы песню спели, хорошо! Но ваше предложение мне, ни к чему! Прислонить я его не могу, даже к дверному косяку, который крепок, как смысл невероятности в пустой бочке! А шрамы, то они есть и на павших деревьях, и даже на засохших кустах! – жёстко ответил Николай.

Александр Григорьевич, взглянул на Николая и непонятно ответил:

– Мир удивительно восторжен, как глаз соседки в замочной скважине! Только, это хорошего жизни не даёт! – и сдержано кивнув головой, пошёл к двери. Потом, обвернувшись, спокойно произнёс:

– Ты говоришь, что уходишь из Пристайки? Если, да вдруг, тебе в пути встретится озеро Синенькое, то знай, что там, где-то и исчез твой отец. Если станешь искать, то направляйся в сторонку севера, от городка Сизый Луг. На этом, прощай и обиды на меня не держи!

«Ну, вот и отец будто бы появился, и сразу будто бы и нет! Ухолим завтра, уходим на поиски приключений и самого себя! Тёте Евдокии оставлю друга своего, Ухажора и, также, любимый, вернейший аккордеон».

Он вспомнил, что Селена, эта лунная жизнь, будет рано утром.

«Но она придёт завтра, а сейчас надо пойти к тёте Евдокии и рассказать о своём решении. Вот, Коля, тебе и есть маршрут, куда и зачем настроить свой неизмеримый путь!», – усмехнулся Николай. В это время, кто-то в дверь веранды постучал, и вошла сама тётя Евдокия.

– Здравствуй Коля! Гостей невиданных начал принимать? Что этот, что только ушёл, от тебя хотел? Зачем он явился сюда? Ты хоть знаешь, что это за человек?

– Сказал, что строил этот дом вместе с моим отцом. И зовут его Александр Григорьевич.

– Дом, то он строил, но и развалил жизнь твоей матери с отцом, тоже. Это из-за него и ушёл твой отец. Человек он будто и неплохой, но, вот так всё и случилось. Я точно об этом не знаю, но что-то разорвалось в твоей семье от появления этого Сашки. Ты ему-то особенно не верь: он всегда летал в заоблачных небесах. Болтун он был большой в те времена, а сейчас, то бог его знает.

– Тётя Дуня! Я завтра ухожу на поиски отца! Хочу ему в глаза взглянуть и спросить, зачем он покинул нас с матерью? Ухажора, я оставляю дома, а вот, аккордеон, то вас прошу запрятать в себя, да верней! Сможете, тётя Дуня? Вы, ведь, для меня вторая мать!

– Может, не пойдёшь, да ещё и неизвестно куда? Мать твоя мне запретила о нём рассказывать: сказала, что это ни к чему. А отец-то твой, когда жил здесь, то был неплохим, а сейчас, то кто ж его знает! А ты, Коля, как это так, сразу, да пойду, и всё? Была армия, пришёл, и что теперь, опять?

– Жизнь моя требует это, жизнь, тётя Дуня! А я жизнь люблю и верю ей! Утром, ко мне придёт племянница Степана, где я играл на свадьбе. Так вы разрешайте ей сюда приходить, и ключ ей дайте, если это будет необходимо! Хорошо? Я сейчас схожу на мамину могилу, а потом до этого Степана. Дело у меня к нему. Утром я к вам зайду и в путь-дорогу, восторженную и дальнюю!

– Эх, Коля, Коля! Зачем тебе это всё? Ну, что ж, зайди, зайди, – и Евдокия, молча, пошла в свой дом.

Николай, позвал Ухажора и пошёл с ним на кладбище, которое было на опушке недалёкого леса. Положил на могилу матери букет домашних цветов и сказал:

– Здравствуй мама! Прости, что долго к тебе не приходил, но это моя глупая молодость гуляла по ненужным местам! Я постараюсь, бывать чаще! А сейчас я пойду к Степану Васильевичу и попрошу его поставить тебе памятник. Ты, уж, меня не обессудь и не ругай, что я решил завтра пойти на поиски отца. Посмотрю, что это за человек, и спрошу, зачем он сбежал от нас.

Он поправил наклонившийся крест, поклонился могиле и, погладив Ухажора по холке,

покинул кладбище.

Свадьба во дворе Степана, гудела всё также.

– А где же твой инструмент, Коля? – радостно пошёл ему навстречу, Степан.

– Дома оставил! Я к вам по своему личному делу, Степан Васильевич.

– Коля! Для тебя я сделаю всё, что в моих силах и даже выше, чем в силах! Ну, растолкуй мне усталому от этого гуденья, что за дело такое, что явился так быстро? – и, горько улыбнувшись, посмотрел в сторону шумящих гостей.

Николай достал с кармана купюры, те, что раньше бросил на аккордеон Степан и, твёрдо глядя ему в глаза, произнёс:

– Я завтра ухожу по делам, и есть у меня к вам личная просьба. Надеюсь, что это для вас не проблема.

– Ну, давай свою не проблему, а то, вот, как поглядывают на нас гости. Может, ждут твой аккордеон? Или от меня добавочки к жадности ртов? А? Ха-ха-ха!

– Степан Васильевич! Просьба у меня одна: поставить памятник на могилу моей матери, желательно, каменный, или, что-то похожее на это. Вот вам деньги, те самые, но если надо ещё, то возьмёте в тёти Евдокии.

– Коля! Убери деньги, убери! Ты их заработал усталостью своих рук, да и нервов! Я всё это видел и понимаю, да ещё как! Мы с твоей матерью учились в одном классе и были хорошими друзьями. Так, что этого мне не надо, даже среди зимы! Не переживай,

Коля, за это дело! Всё будет сделан, по высшему разряду! Если Степан сказал, то так и будет! А вот, наша синеоченька, что-то притихла и стала задумчивая, после твоего ухода. А почему, Коля, почему? Я всё вижу и понимаю, чтобы, кто-то обо мне не думал! Всё буде сделано, Коля, не переживай! И надолго ты блудить собрался?

– Не знаю! Как надоест – вернусь!

– Если, что-то не сложиться, то дай мне знать: поддержу! И жду в гости, после путей-дорог! – с этими словами, Степан ровным шагом пошёл к застольям.

Николай, посмотрел на этот праздничный двор и увидел Селену, которая радостно махала рукой и быстро двигалась к нему.

– Коля пришёл, Коля! Не ожидала, никак, не ожидала! Привет, Колечка, привет! Я так рада тебе, что и слова хорошие вылетели прочь! Но ты молодец, а я, вот, не очень.

– Почему, не очень? Ты же лунная, небесная, настоящая, и без этого, не очень.

– Мне дядя, только что сказал, что ты уходишь куда-то, да ещё и завтра. Я так хотела с тобою подружить, а ты, вот, в бега!

– Можно я тебя буду звать – Лена? Так удобней и приятней, чем по этому, лунному! – спросил её, улыбаясь, Николай.

– Я всем здесь строго приказала: только Селена и никак не по-другому! Но, тебе, Коля, я со всей душой, да! И множество раз, да! А куда ты собрался, да так неожиданно? Что, может эта свадьба тебя подтолкнула в эти пути неизведанные? Или, куда так заторопилось твоё желание избежать знакомства со мной?

– Нет, Лена! Объявился след моего отца, вот я и решил его поискать. Но это между нами, хорошо? Утром я пойду из Пристайки, но в какие края, пока ещё не знаю. Только, чуть-чуть обозначил в себе маршрут, остальное в пути.

– Это тебе этот мужчина, что песню спел, дал такие сведения?

– Давай об этом мы не будем. Я соседку, тётю Евдокию, попросил, чтобы тебя пускала в мой дом, если ты вдруг, захочешь там быть. Ухажор, мой пёс, останется дома, но он не злой, если ты, конечно, будешь с ним дружна.

– Я собак люблю и, надеюсь, что и с Ухажором будет обоюдное согласие. Аккордеон-то забираешь с собой?

– Нет, я его оставляю тёте Дуне, но это, тоже между нами. Хорошо, Лена?

Селена-Лена, прижалась к Николаю и тихо прошептала:

– Да, Колечка! Ты только не потеряй меня в этих дебрях, в которые ты утром нацелишь свой путь! Я, Колечка, буду тебя ждать, по-настоящему! А как? То, об этом, придумай сам! – и улыбнувшись, убежала к гостям. Оттуда, весело помахала рукой и послала воздушный поцелуй.

«Ну, вот, Колечка и поцелуй получил, правда, воздушный, а не тактильный! Но будем рады и такому: всё-таки, он приятный! Мир земной на то и есть земной, чтобы желания стремились к их выполнениям. Поцелуй поцелуем, но, кто я ей, этой синеглазой девчонке? Самый дорогой и любимый Колечка, или, кто? Что-то я придумал себе, действительно, невероятное! Значит, уж очень хочется жизнь наполнить свежестью впечатлений! И только так, и иначе быть не может, и не может быть! Поэтому, и завтра в путь! А сейчас, необходимо приготовить в дорогу всё, что потребуется в этом, неожиданном предприятии».

Он зашёл по пути в магазин, купил рюкзак и фонарик, так, на всякий случай. Рядом, в продуктовом отделе, добавил консервы, и всё что требовалось в пути.

Возле дома его ожидал сосед Витя, поглядывая во двор.

– А я к тебе ломлюсь, а там защитник громким лаем, да на меня, друга твоего! Он, что, своих уже не узнаёт, Коля? А у меня к тебе дело, да ещё и срочное!

– Витя! Он выполняет свои обязанности, которые я ему поручил! Так, что ты на него не греши! Ну, говори, что в тебя за дело, да ещё и спешное?

– Дело, то дело, да на самое завтра! О тебе такое пошло по Пристайке, что я и поверить не мог! Будто ты стал целым композитором, и не меньше! Завтра свадьба у моих родственников. Да ты их знаешь: Гриша с Верой возноситься хотят, в этом уединённом соединении. Очень меня уговаривали, чтобы ты, как у Степана, их свадьбу отыграл, да на все сто!

– Нет! К чёрту свадьбы, да веселье беспробудное! К чёрту, и – всё! Так и передай, этим своим, что я больше ни на каких свадьбах не игрок! Но, без обид и прочих недовольств! Тем более, что я завтра ухожу, как ты сказал, есть дело!

– Да ты что! А как же дом оставить без присмотра! Я то, могу глянуть за ним, но, сам знаешь, сколько упырей вокруг.

– Сможешь, то глянь, а не сможешь, то я сам разберусь, если с ним будет что-то не так! Пока, Витя! Помнишь, как у Джека Лондона: время не ждёт! А за домом, то посмотрят: есть кому!

Он помахал Вите рукой, зашёл в дом, взял аккордеон и пошёл к тёте Дуне.

Постучал легонько в дверь, но дверь распахнулась мгновенно. На пороге стояла сама тётя Евдокия и встревожено смотрела на него.

– Решил, всё-таки, пустится в блудни, Коля? И музыку свою принёс: а не жаль, вот так, легко расставаться с Пристайкой? Родная, как-никак, с детских времён! – и, взмахнув с ресниц набежавшие капли, присела на лавку.

– Я же не на вечность иду, а на самые маленькие мгновения жизни, тётя Дуня. Познать себя хочу глубже и ярче, чем в этой безумности искать непонятно что. Так я, вот, захотел, и возврата нет!

– Упрям, как мать, и возразить нечего, кроме сожаления, Коля. Ты когда собрался в свой неотёсанный путь? Завтра, с утра? Если так, то вот я тебе в дорогу, на первые времена! – и она подала Николаю большой тканевый пакет.

– Там еда, и всё что необходимо человеку в пути. А музыку твою, я спрячу в нишу, что за печкой. Чтобы знал, где искать, если что!

– Никаких, если что, тётя Дуня! Вы меня вырастили после гибели мамы, так что, для меня вы вторая мать, и это, если что, безоговорочно, прочь!

– Коля, Коля! Да не дай бог, что с тобой, то я себе этого не прощу, что отговорить не смогла от этой затеи!