ВАЛЁР

Лес не оканчивался, а становился ещё глуше, деревьями выше, и силы Макария покидали всё быстрее. Брести-идти в неизвестность желания небыло совсем. Подкрадывался вечер, и хотелось лечь, где-нибудь под кустом, на мягкий мох и уснуть, забыв обо всё. О том, что произошло с ним и происходит сейчас в этом непредсказуемом мире.

Неожиданно, откуда-то, донеслось громкое лошадиное ржание и по всему лесу, раскатилось, разметалось, растревожилось эхо, чего-то родного и верного.

Горло сжала судорога от услышанного ржания, от надежды, что скоро закончится блуждание в эту незваную неизвестность. Силы сразу прибавилось, и Макарий, с трудом выбрался на заросшую разнотравьем дорогу. По ней мирно качаясь, двигалась гружёная телега, впряжённая серым конём. На телеге, свесив ноги в резиновых сапожках, восседала женщина, неопределённых лет.

– О! Тпрру, стой! Видишь, человек, откуда-то взялся!

Телега остановилась и женщина, непринуждённо спрыгнув, шагнула к Макарию.

– Из какой такой непознанной глуши? Вокруг ведь, никого и нигде не найти! Уж, никак, не верится в это, до самой невозможности! Беглец что ли, из далёких, неведомых мест?

Она обошла вокруг Макария, оглядела его изодранную одежду, и всмотревшись в его измученное лицо, с весёлым озорством воскликнула:

– Хо, хо! Вот так сюрприз! Ко мне, что ли в гости, на мой, тусклый огонёк? Или, как это понимать? Вот так неожиданность! Кто же ты такой есть на самом деле? Из какого такого ниоткуда сюда взялся? На бандита, ты будто, непохожий. Только, вот, измучен, чем-то, до самого немогу!

Серый конь нетерпеливо топтал копытом густую траву, как будто хотел быстрее от всего этого двинуться в путь.

– Тпрру! Не торопись, мой друг! Ты же видишь, что здесь человек, и он нуждается в нас, и, видимо, очень. Так, ведь, я говорю?

Женщина, не дождавшись ответа, тронула Макария за плечо и, вздохнув, промолвила:

– Да! Вот что творит жизнь теперь с молодыми людьми! Не то, что было раньше, в другие времена. Тогда не бродяжничали люди по густым лесам, а занимались чистыми делами и жили для пользы людей, – и продолжила:

– Но садись, нежданный человек, всё равно подвезём, если нам по пути. Ногами не всегда найдёшь то, что ищешь, да и найти порой невозможно. Или, уже, нашёл?

Макарий, молча, еле двигаясь, обессилено взмахнул рукой.

– Нет? Одежда, изодранная, почти что, до самого срама. Но впереди дорога одна: закрытая обсерватория. И пути дальше нет, разве, только, если лишь назад.

– Поедешь, или как? Что, молчишь? Ух, как тебе худо уж совсем. Давай помогу залезть на нашу лошадиную силу.

Макарий с трудом залез на стоящую телегу и бессильно выдохнул:

– Мне всё равно куда. Куда-нибудь, и если вы не против, то я с вами.

– Я то, не против, а вот он, не знаю, – и женщина кивнула в сторону коня.

– Ну, что ж, поехали! Звать меня, Мотря! А точнее: Смотрина, Смотрина Алексеевна. Вот так вот. Мой родитель такой нарёк и – не иначе, – и она беззлобно хлёстнула кнутом серого коня, впряжённого в крепкую телегу, груженную ящиками и мешками.

– Что, мол, когда вырасту, стану жить по звёздам. Но, теперь, вот, звёзды смотрят на меня, а я смотрю на тишину закрытой обсерватории. И одна, совсем там одна из людей, как мерцающая в тёмном небе звезда.

– Но, серячок мой, ненаглядный, дружок мой верный, тяни: теперь нас больше и вес стал совсем иной. Домой тянись, не ленись, и своих не боись!

Как сквозь пелену Макарий слушал странную речь и понял, что эта Смотрина Алексеевна немного навеселе.

Трясло телегу по лесной заросшей дороге, и мимо тряслись густые берёзы, сосны и ели.

Женщина громко пела, и всё прошлое показалось Макарию, далёким и небывало лёгким. Ведь, ничего такого страшного и не произошло. Разве, что картины? Исчезнут и канут в чьих-то тёмных закоулках, что и вовсе их не найти? Или уничтожат, за ненадобностью. А перемены в жизни всегда необходимы: ведь без них тускнеет окружающий мир.

Смотрина Алексеевна, вдруг, словно спохватившись, прервала песню и громко воскликнула:

– Стой, мой, Сметливый! Что же это я так! А ну-ка, давай мой дорогой попутчик всё это мы быстро и верно исправим. Ты вот какой ослабленький, до дуновения ветром!

Она извлекла из-под мешков бутылку какого-то вина, тёмно-красного до кровавого цвета и бодро улыбнувшись Макарию, выразительно воскликнула:

– Не волнуйся: это церковное вино, живительный кагор! Он согреет и душу, и тело, и станешь ты как новенький, мой настоящий попутчик! Наполнит силой и верой во всё лучшее, чем было раньше и есть на самом деле! И в меня, тоже, поверишь! – и звонко захохотала.

– Ну, а зовут-то тебя как? Забыл, что и не вспомнить? Мы память твою сейчас вернём: держи! – и Смотрина Алексеевна подала Макарию открытую бутылку вина.

– Пей, сколько влезет и даже больше! Мне выдали сегодня зарплату спиртным: так что, набирайся сил. Помогает, особенно таким вот неизвестным, как ты. Пей, наполняйся кагорной силой, и не будешь больше блуждать в своей памяти по неизвестности! – ещё сильней развеселилась эта странная женщина.

– Макарий, звать меня. Но я никогда не употребляю спиртное, совсем! И не хочу сейчас, не надо этого мне! Что это даст? Головную боль и мучения?

– Ну, Макарий, так Макарий! Имя то, какое святое! Ты что же думаешь, я, Смотрина, алкоголичка и дрянь? Я – есть хранитель былых достижений науки и будущих великих открытий! Ты это пойми и заруби себе на носу, – она задорно улыбнулась и добавила:

– Я ведь, Смотрина, надёжная, как гранитная скала над бурной ревущей рекой! Без подвохов, без глупых затей и предательств. Так вот, так и есть! Понимай это! И помни, всегда!

Кагор был действительно сладкий, немного приторный, но пить было приятно.

– Ну, вот! А ты боялся: говорил, что совсем не пьёшь. Глянь сам, ведь: полбутылки то, и нет! Молодец, другого и не скажу.

– Но, ненаглядный мой Сметливый, по нашей дороге, вперёд! Не стесняясь, домой! – и хлёстнула коня кнутом.

– Давай, вперёд, мой родимый! Не грусти и не скучай! Вот, какая нам неожиданность привалила! Так сразу не взять и не осмыслить, как хоти и ни желай! То ли в достаток, то ли в убыток, так сходу и не поймёшь!

Телега вновь затряслась по ухабинам и ямам лесной заброшенной дороги, вглубь тайности берёз, елей и сосен. По неизвестному лесу, истомленной жизни, без вопроса: куда и зачем всё это есть?

– издалека, очень издалека, добирается человечество в достойную жизнь. И до какого места оно дойдёт: за межу, где уже ничего не будет, или в чистоту и порядок, где главное – всё? И нет другого пути, как любить, и уважать, себе подобных? Но, пока что, есть лишь один идиотизм! Иного здесь не найдёшь и не скажешь. Вот так вот, Макарий, я вижу этот наш милый зацелованный дурностями мир. Целина для совершенствия новых умов и созидания талантов, только твори! Люби, поднимай себя в то, что дано свыше настоящей жизнью! А не влачении её к безумности унижения, вглубь стыда и позора, таща туда всех и вся без разбора, – доносилось откуда-то с глубины, нахлынувшего вдруг тумана.

– Что, уснул уже, и так быстро? Укачало нашей телегой в свой безудержный сон?..

Эйфория напоследок, тронула его лёгким вихрем и унесла в запределы неясной действительности. Обволокла его мягким дыханием мамы, откуда-то, явившейся и нежно прошептавшей: «Я с тобою, мой сын, всегда и везде! Так, что всё будет хорошо! Только, терпи, терпи и верь»

Запрыгали какие-то тени, прячась вглубь рваной усталости, размывая всё, что было и есть, и что когда-нибудь будет Соединялись в покой и тревожную тьму, волоклись хаотично, в такт тележной тряски, звучно стучали копытами

Он, уже, еле слышал возглас Смотрины Алексеевны и радостное ржание Сметливого, который въезжал в распахнутые ворота скрытого лесом селения.

Шагая сквозь этот хмельной сон в небольшой бревенчатый дом, Макарий чувствовал себя разбитым и потерянным. Подбирался вечерний закат, воссияя над лесным горизонтом, словно, знак неизвестности судьбы. Это ещё Макарий успел запомнить и увидеть этот жаркий огонь на темнеющем небе, прежде чем в него успела войти сонливая небывалая вязкость

– Что, уже проснулся, наш неожиданный гость? Да? И – совсем? И ничуть уже не спим? – откуда-то, из неясной высоты, донеслось Макарию.

– Ты, уж, меня прости, что я без разрешения в твои документы заглянула! Так, ради одинокого любопытства и спокоя. Явился ты, как божеский посланец ниоткуда. Это же надо так сильно меня удивить! Даже и сейчас не могу в это поверить!

– Чем же я вас так мог удивить, Смотрина Алексеевна, – еле открыв сонные глаза, спросил её Макарий.

– Фамилия то, какая: Длань! Получается, что ты Ладонь Святого? Длань Макарий! Вот так Макарий! Уж, не ворожей ли ты? Неужели и в это пропадающее место доходит яркий свет?

На столе стоял такой же кагор, как и тот, что дарил силы Макарию, но не открытый. Рядом, два гранённых стакана, с десяток красных редисок и два зелёных яблока.

– Удивляешь ты меня парень, с первых же минут появления. Это, какое-такое провидение прислало тебя сюда? Вовек, никому не отгадать! И даже, мне! Не всё же у меня отнимать без конца!

Солнце, ярко заглядывая в окна, показывало, что действительно наступает полный день.

– А теперь, встаём, встаём! День уже скоро возродится в полный зенит! И дел у нас ещё предстоит немало. Одежду тебе вот я принесла, почти новую, возьми и одень. Но, сначала, в баню. Вода ещё тёплая, не горячая, но для лета, как раз! Очистить себя от усталости, что гоняла тебя по лесам, да от неясных тревог! Так, ведь, парень, друг мой, новоявленный?

– Да, я, вот не смею, как-то об этом, совсем никак– растерянно ответил Макарий.

– Необходимо такое очищение от всяких ненужных мыслей! А одежда, то думаю, что тебе по размеру подойдёт и будет впору. От ребят наших она осталась, так что ты не переживай: они свои и давно их здесь пока нет, и вернутся ли, когда-нибудь, я не знаю: бог, как говориться, надвое сказал. Так что принимай одежду: теперь она твоя и носи её на здоровье и силу.

Макарий, стыдливо взглянул на стоящую над ним Смотрину Алексеевну и неуверенно выдавил:

– Вы, только, выйдите, я быстро оденусь и следом за вами.

– Ха! Он ещё и стесняется! Ты что же не помнишь, как я тебя вытряхивала из твоих рваных штанов? Нет? Ну, вот и посмейся сам над самим собой! А я смеяться не стану! Это практика жизни и её исполнять дано всем нам. Вот, так! И на себя посмотри: в чём ты сейчас одет? Спортивные штаны Смотрины Алексеевны! Так что, хватит постель нежить, а вернейший подъём, в день ожидающий!

Макарий, быстро встал с постели и оглянулся вокруг: как пришёл сюда, и как упал на эту кровать, он вспомнить не смог.

– Вот, если хочешь, то можешь поднять свой дух и силу вот этим эликсиром! Вчера ведь тебе помог всё вспомнить. Или обратно забыл как звать? – и засмеялась, точно, как в том вчера.

Макарий отрицательно взмахнул рукой и удивился себе самому: был свеж душой и телом, но в баню хотел.

В бане, деревянной и чистой, дышалось легко, без напряжения. Аккуратно развешаны веники, из берёзы, пихты, можжевельника и липы.

– Вот здесь, твоя заблудшая душа, очиститься от бывших забот и расстройств. Там, станок для бритья ожидает на окне! – уже из-за двери донёсся голос Смотрины Алексеевны.

– Оденешься и выходи во двор, где имеется всё необходимое, чтоб привести себя в полный порядок, по настоящему, а не вскользь. Завтракать-обедать и слушать всё то, что расскажешь о блужданиях своих по лесам, мы будем в «ресторанчике».

Баня, вдохнула силу мыслить и оценивать настоящее положение! Заботы, что были комом от неуёмного сна, растаяли прочь, и открылась сила твёрдой надёжности.

Макарий, стал точно тем Макарием, что жил энергией духа высокого творчества и познания.

«Вот, теперь мне кажется, что я уже как дома, по-настоящему! Как в те, былые времена! Или это, лишь, только кажется?».

– Ну, что, мой вчерашний попутчик, освежился бане, до восстановления?

– Да, спасибо вам, Смотрина Алексеевна!

– Не стоит об этом и говорить! Мы ведь должны быть всегда людьми и оставаться ими до последнего вздоха! Несмотря ни на какие преграды и повороты судьбы! Я об этом, уж то, знаю, как! И даже, очень и очень! – улыбнувшись, ответила Смотрина Алексеевна.

– Я и сам толком ещё не понимаю: зачем я здесь и что со мною происходит. Только недавно, будто всё было прекрасно, а теперь, вот так, навязался к вам. Не знаю даже, как и быть мне теперь дальше.

– Ты, Макарий, не огорчайся от ненужных мыслей: прочь их гони! Что и не было, то наладится! Пойдём сначала в наш давно остывший местный «ресторанчик», его согреем. Это наша общая столовая и мы в шутку называем её так. И будем праздновать твой день рождения! Вот, так, мой неожиданный юный друг! Даже если и был он вчера, этот день, кстати, и мамы твоей, то необходимо его помнить. Ведь, это мама произвела твой необходимый миру свет. Я уже приготовила для этого торжества всё, что нашлось в нашем лесном богатстве. Но, сначала, я покажу наши, небольшие владения.

Они прошли по территории обсерватории и осмотрели все постройки. Их было совсем немного, где-то с десяток домов и закрытых строений. Отдельно стоял ещё один, под белым куполом, нацеленным в небо.

– Обсерватория открыта для наблюдения неба ещё в шестидесятых годах. Вот такой у нас первый телескоп. Это ценнейший прибор для исследований непознанного мира! Он наш всеобщий любимец и жизнь! Красавец на загляденье уму и всеобщему разуму! Да и всем взглядам он неповторимо любим! Конечно, если тебе это интересно, но пока он законсервирован до иных времён. Вот, здесь, всё было уже приготовлено для установки нового телескопа, но времена, времена. Пока оставлено до лучших созиданий. А это дома для обслуживания и проживания нашего персонала.

– Имеется у нас и огород, и сад, и даже, аллея, для незабывания города. Гуляй – не хочу, и куда хочу! Так что, праздник твой наш полностью всеобщий!

«Ресторанчик», был стареньким бревенчатым домиком, посредине селения.

В домике на столе лежала кипа чистых листов бумаги, множество разных карандашей, журналов и книг.

– Вот, это мои обязанности, настоящие. Писать, отчёты, о том, как хранится здешняя работа, по имени астрономия. Это же величайшая польза, для развития страны и всего человечества. Правда, зарплату, вот такую пока выдают, как ты видел в телеге. Но я верю, и ты надеюсь, тоже, что всё наладится в мире нашем. Так и будет, вновь рождённый, Макарий?

Макарий, утвердительно кивнул головой и спросил:

– А дальше, то что? Что же станет с вашей обсерваторией и с вами потом? Так и жить здесь, в этой лесной глуши?

– А дальше, будет дальше! Жизнь ведь не стоит на одном месте, где только ты и я, да лес этот вокруг. Мир меняется очень быстро и непредсказуемо, как никогда раньше. Что произойдёт в этом «дальше», ни ты, ни я, знать не можем. Будем надеяться, на чистое и прекрасное будущее. Вот ты явился сюда, разве зная зачем? Сам по своему произволу, или по иному приказу своей души? Ничего не бывает просто так, как видится сначала. Всё это и есть связь наших жизненных сил с творчеством природы.

– Я это чувствую, так же, как и вы, но объяснить себе не могу.

– Не переживай, Макарий, ты здесь не зря! Обдумаешь всё, что и как, и всё в тебя верно и обязательно, образуется. Точно тебе говорю! Смотрина не ошибается! Помни это! – и, улыбнувшись, торжественно добавила:

– Поднимаю за тебя, мой юный друг, это драгоценное волшебство, что налито в наших бокалах и дает нам силу принимать мир таким, как он есть! И, может даже намного лучше, чем он есть на самом деле! – и, легко улыбнувшись, продолжила:

– Теперь, Макарий, я буду тебя внимательно слушать, о блуждании-гулянии по лесам. Как и зачем ты докатился до жизни такой, что тревожишь леса, и людей. То есть, меня в своём одиночестве, да наш обсерваторный, пока отдыхающий мир.

И Смотрина Алексеевна, глотнув вино, тепло взглянула Макарию в глаза и спросила:

– Проникал ли ты, когда-нибудь, в глубину выси небесной, точнее, звёздной? Здесь, в меня одинокой, этого добра хватает, только отсоединись от мира сего и ты там, в неведомой глубине! По тихим ночам, где могут лишь тревожить птицы и мысли, иного и не найти. Вот, что тебя здесь может охватить безвозвратно, Макарий. И так каждую ночь, без твоего согласования с миром этим! Сам является он, даже не спросив разрешения на вход. Это и есть одиночество, вдали от себя подобных. Жизнь, ведь, не вычерпывается, как ложкой, а течёт выданным нам руслом реки времени и обязательств с появления на свет. Вот, здесь, поневоле, становишься философом и оценку даёшь иную, ко всему, что раньше не ценил и никогда не замечал, – и, помолчав, добавила:

– И это есть проза жизни, вдали от цивилизации и прочих нежностей, самая настоящая. Не цена городской, где всё рядышком и не очень проситься трудится, – и, встряхнув головой, весело воскликнула:

– А теперь, давай, рассказывай, зачем ты, всё-таки, бродил по лесу, что привидение?

– Жизнь моя, вот так исправляет свои заботы обо мне! – улыбнулся ей Макарий.

– Это же неплохо, когда о тебе заботятся, да ещё и целая жизнь! Ну, что ж, я жду! – и легко улыбнувшись, весело добавила:

– Ты, правда, подожди меня немного, я сейчас, кой-чего, принесу! Ведь, ты праздничный обязан быть в этот день, а может и всегда! Так, ведь? – и по девичьи, выбежала из «ресторанчика».

Макарий, неожиданно для себя, взял со стола карандаш, чистый лист бумаги и рука мгновенно нарисовала восторженную Смотрину Алексеевну. Светлую, с открытым лицом и весёлой озорной улыбкой, как в том лесу! Как при первой встрече, что на заросшей дороге, с объёмом огромной жизни!

Он, с удовольствием взглянул на рисунок, и веки глаз, вдруг начали тяжелеть, и Макарий, устало склонив голову на стол, окунулся в сон. Видимо, сказался вчерашний, трудный день, который и сегодня решил напомнить немного о себе

– Звать тебя, парень, как? – со слезами на глазах, спросила девушка, прижимая к груди рыжую собачку, дрожавшую от холода.

Он, надевая куртку на мокрую рубашку, ей улыбнулся и ответил:

– Так же, как звали раньше! – и, хлюпая мокрыми ботинками по снегу, быстро пошёл в сторону города.

От девушки вослед ему донеслось:

– А меня-то, запомни, запомни, как звать, и навсегда, навсегда, что я и есть твоя О.

Но, Макарий её не дослушал, и поспешил скорее домой.

Мороз был не очень силён, под два-три градуса. Но, заболеть было легко, а это совсем, ни к чему.

«Домой, отогреться под тёплым одеялом и поспать, сколько хватит времени! А времени у меня, теперь, через край!».

Мимо проносились автомобили, обдавая Макария скоростным ветром, с резким обдувом снежка.

Холод, начал пробираться под куртку и в мокрые ботинки, что стали похожие на тяжёлые льдины.

Он, по пути зашёл в магазин, купил бутылку коньяка, пару лимонов и поспешил домой.

Поднялся на свой пятый этаж, вошёл в квартиру и принял тёплый душ. Зашторил окна, в темноте налил полный фужер коньяка и без отрыва выпил до дна. Закусил половинкой лимона и, укутавшись тёплым одеялом, почти упал на диван.

Спал беспробудно, до какой-то, непонятной тревоги.

– Ты, в себя примешь физика, безотказно! – неожиданно твёрдо донеслось из темноты.

– Я не знаю физика: я художник! А ты, кто? Голос твой я слышу, но видеть не могу! Ты, где? Не прячься, и покажись, а то мне не хочется угадывать, где ты, и кто ты есть, на самом деле! Никого здесь нет, никого, а ты естьи, будто бы, нет.

– Ты скоро сможешь увидеть самое неведомое, до понимании глубины сотворения всего и вся, что дозволено не многим! Как у вас говорят: на одном пальце, только, пересчитать!

Над иконой Святого Николая светились три огонька. Они, словно разноцветные лампочки, легко пронеслись по комнате и исчезли сквозь закрытое окно, не оставив и следа на стекле.

Темнота, всколыхнулась мелькнувшим светом и окунула его обратно в глубокий сон.

Макарий проснулся и выглянул в окно. Во дворе сияла полноправная весна, в цветении майской величины. Значит, всё это ему приснилось? Но голос звучал очень явственно и чутко, что спутать его со сном, просто, невозможно! А девушка с собачкой? Как её связать с морозцом, что обхватывал даже его ботинки? Нет, это был не сон, а настоящая зима, пускай и с небольшим холодком. И вода в реке, которая была уже покрытая тонким льдом, на котором и заигралась эта рыжая собачка, тоже, ведь явь, а не сон! Но, на улице сияет май!

«А девушка-то, была очень уж миловидная, что сердце забилось в таком тревожном стуке, что и поверить в это невозможно! А я, почему так быстро оттуда сбежал?».

Как она пыталась сама прыгнуть на этот тонкий лёд! Слёзы текли по её лицу, и тихое, от бессилия всхлипывание, превратилось в плач. А на льду, в рваной полынье, барахталась собачка, скуля от беспомощности и страха. Вот это и заставило Макария взойти на тонкий лёд, который, треснув под ним, окунул в холодную воду, которая обожгла его ужасной резью. Собачку, с прорехи льда он вытащил, но самого ботинки потянули на дно. Всё же, он сумел выбраться на берег и спокойно ушёл домой.

«Так, мой дорогой Макарий! Где мои ботинки, что с мокрой весны находятся на балконе? Но, их там нет, и где же, их мне искать, если даже в квартире найти невозможно?».

Ботинок Макарий не нашёл нигде! Обыскал обе комнаты, но их небыло нигде!

В дверь требовательно постучали, с приправой нелестных слов:

– Ты, что же, скороходы свои бросил ко мне под дверь? Сушить их мне, что ли, предложил? Следов наставил, что враг врагов, а мы-то, люди свои, сами по себе! Понял, сосед, как бы и нет? Ботинки свои забери и не разбрасывай их по коридору, а то мы их быстро в жадность мусорки отошлём! Будешь сорить, так мы тебя быстро отсюда, что метлой, выметем, без твоих на то соглашений!

Дверь, грюкнула под ударом чужого кулака и замерла в тишине.

Макарий вышел в коридор и, взяв ботинки в руки, с удивлением заметил, что они действительно были мокрые и, точно, его!..

– Эй, парень! Ты, что же это, опять спать решил, да ещё и в такой необычной позе? Давай, просыпайся в наш день идущий, а то ведь его можно и проспать! И вернуть уж назад, не получится, так что, подъём, для восстановления своих сил!

Макарий, очнувшись, с удивлением взглянул на Смотрину Алексеевну и спросил:

– А где же О, эта девушка с мокрой собачкой? – покрутил вокруг сонной головой, Макарий.

Смотрина Алексеевна, засмеялась и весело ответила:

– Это, видимо, в Антона Павловича Чехова! Там есть, что-то очень похожее, на это, парень! А «О», то это в нашем алфавите, да ещё и в высоком восторге, имеется всегда! Приснилось, значит, тебе невероятное, да очень уж, желаемое, точно, что парейдолия в сонном явлении! Так, ведь, Макарий, из мира не этого, что рядом с нами?

– Видимо, что так! Но, всё же, это было, будто, наяву! А парейдолия, то, что это такое на вкус? Вы, уж, извините меня, за то, что уснул!

– Это, когда желаемое выдаётся за видимую действительность, причём, очень и очень явственно! – и, вдруг, неожиданно, с удивлением воскликнула:

– А это откуда в тебя такое, и точно, что на самом явном явлении? – и взяла рисунок с таким восторгом, что глаза засияли девичьим неудержимым блеском.

– Что это за волшебство? Откуда ты взял это? Из кипы листов, вот из тех, что на столе?

– Нет! Я взял лишь один лист бумаги, остальное-то, вот, из этого карандаша, – и Макарий протянул ей обычный простой карандаш, и добавил:

– Вот, из-за такого я бродил по лесу, пока вас не встретил.

– Ты это вот так сумел? Так ты же – валёр, самый настоящий, валёр! И нет здесь споров, и никаких отговорок!

– А что это такое, валёр?

– Это ценность и достоинство, из французского. Так обычно, слышала где-то, говорят о сильном выражении цвета в картине. Будто, так! Но я ведь не художник, а ты вот, хорош!

– Теперь выходит, что я, Смотрина Алексеевна, виноватая в твоих бродячих шатаниях между деревьев и кустов? Так выходит, Макарий? – и мягко улыбнувшись, добавила: