Месть королевы Анны

– Ты с ума сошла?! – голос Тича, злой, испуганный. – Я же сказал – не смей!

Он тащит меня назад, вверх по лестнице. Я не сопротивляюсь – ноги не слушаются.

Мы вылетаем в каюту. Он захлопывает люк, задвигает засов, потом хватает меня за плечи и трясёт.

– Ты понимаешь, что чуть не умерла?!

– Там… – шепчу я. – Там свет…

– Никакого света там нет. Только гнилушки и крысы. – Он тяжело дышит. – Оно тебя заманивает, Мэри. Оно хочет тебя съесть.

– Кто – оно?

Он молчит. Отпускает меня, садится на койку, закрывает лицо руками.

– Садись, – говорит глухо.

Я сажусь рядом.

– Я должен был сказать тебе раньше. – Он поднимает глаза. – Этот корабль… он не простой. Он проклят.

– Я знаю. Я чувствую.

– Тогда знай: та женщина, которую ты видела… я не знаю, кто она.

– Не знаешь?

– Может, это Анна. Моя первая жена. Может, просто корабль принял её лицо. – Он трёт лицо ладонями. – Она утонула здесь, за бортом. Ночью. Я не видел, как. Но с тех пор… иногда мне кажется, что она здесь. Смотрит.

– Она была похожа на меня.

– Потому что корабль теперь смотрит твоими глазами. – Он усмехается горько. – Он вбирает в себя тех, кто на нём страдал. А здесь страдали многие.

– Что ты имеешь в виду?

Он встаёт, подходит к иллюминатору, смотрит на чёрную воду.

– Этот корабль раньше назывался «Конкорд». Французский работорговец. Он возил людей из Африки. Тысячи. В трюме, где ты сейчас была, их набивали как сельдей в бочку. Многие не доплывали. Умирали от болезней, от голода, от тоски. Их выбрасывали за борт – акулам.

Меня мутит.

– И никто не проклял?

– Прокляли. – Он поворачивается. – Говорят, один шаман, перед смертью, успел сказать слово. Что корабль этот никогда не найдёт покоя. Что души убитых будут жить в его стенах. И что капитан, который поведёт его, будет принадлежать мёртвым, а не живым.

– И ты…

– Я захватил его в бою. Не знал этой истории. А когда узнал – было поздно.

– Ты пробовал уйти?

– Пробовали. Трое сошли на берег – через месяц повесились. Или утонули в луже. Или сошли с ума. Проклятие идёт за нами.

– А если сжечь?

– Пробовали. Не горит. – Он усмехается. – Пробовали топить – всплывает. Пробовали молиться – не помогает. Мы в ловушке, Мэри. И теперь ты тоже.

Я смотрю на него. В его глазах – отчаяние.

– Зачем ты взял меня в жёны, если знал?

– Потому что ты мне нужна, – говорит он просто. – Потому что я один. Потому что я надеялся, что ты сильнее, чем проклятие. Потому что… – Он осекается.

– Что?

– Потому что ты единственная, кто смотрит на меня как на человека. – Он подходит, садится рядом. – Ты живая, Мэри. А я давно забыл, что значит жить. Рядом с тобой – вспоминаю.

Он берёт моё лицо в ладони.

– Я не хочу тебя потерять. Слышишь? Не хочу.

И целует.

Не так, как в церкви. Не так, как в первую ночь. Медленно, осторожно, будто я стеклянная. Я чувствую его губы, его запах, его руки на моих плечах.

И впервые не хочу отстраняться.

– Мэри, – шепчет он, отрываясь. – Я не требую ничего. Просто знай: ты для меня важна. Больше, чем корабль. Больше, чем команда. Больше, чем моя жизнь.

Я молчу. Смотрю в его синие глаза и вижу в них то, чему пока боюсь дать имя.

Потом кладу голову ему на плечо.

– Ну значит будем думать, как выбраться из этой ситуации, – говорю тихо. – Как говорила моя мама, безвыходных ситуаций не бывает.

Он усмехается. В усмешке – удивление и что-то тёплое.

– Твоя мама была мудрой женщиной.

– Была. – Я сглатываю. – И она учила меня никогда не сдаваться.

– Даже здесь? В окружении проклятого корабля и команды убийц?

– Особенно здесь.

Он прижимает меня крепче.

– Ты не перестаёшь меня удивлять, Мэри Ормонд.

– Мэри Тич, – поправляю я. – Ты сам говорил – по закону и по совести.

– Мэри Тич, – повторяет он, пробуя имя на вкус. – Звучит… правильно.

Мы сидим так долго. За окном – штиль. Где-то в трюме шепчут голоса – души тех, кто не доплыл.

Но здесь, в этой каюте, я впервые чувствую, что я не одна.

Ночью мне снится сон.

Я стою на палубе. Вокруг туман, как тогда. Корабль – «Месть королевы Анны» – плывёт сам, без команды.

На носу стоит женщина. Та, с моим лицом. Она оборачивается и улыбается.

– Ты думаешь, он защитит тебя? – говорит она. – Он не смог защитить меня.

– Он не знал.

– Знал. Но выбрал корабль. Выберет и тебя.

Она исчезает.

Я остаюсь одна в тумане. И слышу голос:

– Мэри!

Просыпаюсь в каюте. Тич спит рядом, обнимает.

Всё тихо.

Но в углу, у люка в трюм, стоит тень. Моя тень. И шепчет:

– Не верь ему. Он отдаст тебя. Как меня.

Я смотрю на неё долго. Потом говорю:

– Сама разберусь. А ты проваливай.

Тень вздрагивает. И тает.

Я поворачиваюсь к Тичу, прижимаюсь к его тёплому боку и закрываю глаза.

Пусть только попробуют.

Утро приносит ветер.

Слабый, неуверенный, но после трёх дней штиля он кажется подарком небес. Паруса надуваются, корабль вздрагивает и медленно, будто просыпаясь, начинает движение.

Я стою на палубе, ловлю лицом первые капли дождя. Небо всё ещё серое, но уже не давит – дышит.

– Хороший знак, – раздаётся рядом.

Поворачиваюсь – Саймон. Юнга улыбается, щурится на ветер.

– Ветер – это всегда хорошо, – говорит он. – Особенно после штиля.

– А что бывает после ветра?

– Всякое. Шторм бывает. Или добыча. – Он пожимает плечами. – Капитан говорит, завтра будем у Бермуд. Там можно пополнить припасы.

– Ты был на Бермудах?

– Нет. Я вообще нигде не был, кроме этого корабля. – Он усмехается. – Но мне нравится. Море – оно разное. Каждый день разное.

Смотрю на него и думаю: ребёнок, а уже смирился с тем, что его дом – палуба, а семья – пираты.

– Саймон, – говорю тихо. – Ты не хочешь на берег? Насовсем?

Он замирает. Потом качает головой.

– Нельзя. Проклятие, – шепчет. – Если сойду – умру. Так Хэндс говорит.

– Хэндс много чего говорит.

– Но это правда. Я видел. – Он оглядывается, будто проверяет, не слышит ли кто. – Трое уходили. Никто не выжил.

Он убегает, оставляя меня с тяжёлым чувством.

Значит, правда. Значит, действительно нельзя уйти.

—

Днём на палубе суета – готовятся к подходу к островам. Кто-то чистит пушки, кто-то проверяет такелаж, кто-то точит оружие.

Я сижу у мачты, когда Тич подходит и садится рядом.

– Скучаешь?

– Думаю.

– О чём?

– О том, что сказал Саймон. Что нельзя уйти.

Тич молчит. Потом достаёт из-за пояса пистолет, кладёт на колени.

– Хочешь научиться стрелять?

Я смотрю на оружие. Тяжёлое, чёрное, с медной насечкой.

– Думаешь, пригодится?

– Всякое бывает. – Он протягивает пистолет. – Бери.

Я беру. Тяжелее, чем кажется. Металл холодный, гладкий.

– Сначала проверь, заряжен ли. – Он показывает. – Вот здесь. Отводишь курок, смотришь.

Я повторяю. Пальцы не слушаются, но я стараюсь.

– Хорошо. Теперь целься.

Он встаёт сзади, обхватывает мои руки своими, помогает поднять пистолет.

– Смотри на цель. Не на ствол. На цель.

Я смотрю на бочку в дальнем конце палубы.

– Выдохни. И плавно жми.

Я жму.

Выстрел оглушает. Отдача бьёт в плечо, я чуть не роняю пистолет. Из бочки летят щепки – попала?

– Неплохо, – Тич усмехается. – Для первого раза.

Я смотрю на пистолет. Впервые в жизни я держала оружие. Впервые выстрелила. И мне… нравится?

– Ещё, – говорю.

Он заряжает пистолет снова.

– Ты не боишься?

– Чего?

– Себя. Женщины с оружием – это… странно.

– Здесь всё странно. – Я беру пистолет. – Почему бы и мне не быть странной?

Он смеётся. Впервые за всё время – по-настоящему смеётся.

– Чёрт, Мэри, ты не перестаёшь меня удивлять.

Я целюсь снова. Выстрел. На этот раз плечо болит меньше.

Мы тренируемся, пока не кончается порох. Тич показывает, как чистить пистолет, как засыпать порох, как забивать пулю.

– Это может спасти тебе жизнь, – говорит он.

– Или убить.

– Или убить. – Он кивает. – Но выбирать всегда лучше, чем быть жертвой.

Я смотрю на него.

– Ты поэтому стал пиратом? Чтобы выбирать?

– Я стал пиратом, потому что выбирать больше было нечего. – Он усмехается горько. – Был матросом на военном корабле. Потом нас разбили испанцы. Я попал в плен. Бежал. Прибился к пиратам. А потом понял, что это моё. Море, свобода, никаких законов, кроме своих.

– И проклятие.

– И проклятие, – соглашается он. – Тут не угадаешь.

—

К вечеру на горизонте появляются Бермуды.

Острова – зелёные, низкие, окружённые бирюзовой водой. Красиво. Даже очень.

Команда оживляется, голоса становятся громче. Кто-то уже считает, сколько рома купит, кто-то – каких девок найдёт в порту.

Я стою у борта, смотрю на приближающуюся землю. Земля. После стольких дней в море – земля.

Тич подходит, встаёт рядом.

– Хочешь сойти на берег?

– Можно?

– Можно. Я пойду с тобой. Купить припасы и… показать тебе, что мир не кончается водой.

– А проклятие?

– Если недолго, не думаю, что что-то случится. – Он смотрит на острова. – Пару часов на берегу ещё никого не убивали.

Мы молчим. Корабль медленно входит в бухту.

—

Вечером мы сходим на берег.

Маленький портовый городок – десяток домов, таверна, церковь, пристань. Люди смотрят на нас косо – пиратский корабль нечасто заходит сюда с добром. Но Тич платит золотом, и косые взгляды становятся подобострастными.

Мы сидим в таверне. Я пью эль – впервые в жизни – и морщусь от горечи.

– Не нравится? – усмехается Тич.

– Непривычно.

– Привыкнешь. Ко всему привыкаешь.

Я смотрю на него при свете свечей. Здесь, на берегу, он кажется другим. Не капитаном, не пиратом, не чудовищем. Просто мужчиной. Усталым, но живым.

– Эдвард, – говорю я. – Спасибо.

– За что?

– За то, что не запер меня в каюте. За то, что учишь стрелять. За то, что… – я замолкаю.

– Что?

– За то, что ты есть.

Он смотрит на меня долго. Потом накрывает мою руку своей.

– Мэри… я не знаю, что будет завтра. Не знаю, сможем ли мы победить это проклятие. Но я знаю одно: с тобой я хочу попробовать.

– Попробовать что?

– Жить. По-настоящему.

—

Мы возвращаемся на корабль поздно. Команда уже на месте, кто-то пьян, кто-то просто устал.

В каюте Тич зажигает свечу, садится на койку.

– Ложись. Завтра рано вставать.

Я ложусь. Он ложится рядом.

– Эдвард?

– М?

– Почему ты не настаиваешь? На том, чтобы я спала с тобой?

Он молчит. Потом отвечает:

– Потому что я хочу, чтобы ты сама захотела. Не потому, что должна. Не потому, что боишься. А потому, что хочешь.

– А если я никогда не захочу?

– Тогда буду ждать. У меня есть время.

Я смотрю на него в полумраке. Синие глаза, шрам на щеке, усталые морщины у губ.

И вдруг понимаю, что он не шутит. Он действительно будет ждать.

Я касаюсь его лица. Провожу пальцем по шраму.

– Больно было?

– Сначала да. Потом привык.

– Ко всему привыкаешь, – цитирую его.

Он усмехается.

– Умная.

– Ты уже говорил.

– Повторю.

Он целует меня в лоб. Просто так. Не требуя ничего.

Я закрываю глаза. Дышу его запахом. Море, порох, кожа. И вдруг понимаю: я хочу. Не потому, что должна. Не потому, что боюсь. А потому, что…

– Эдвард.

– М?

– Я хочу.

Он замирает.

– Ты уверена?

Вместо ответа я сама тянусь к нему. Целую. Сама.

Сначала робко, неуверенно – я никогда не целовала первой. Но он отвечает, и страх уходит.

Его руки на моей талии – сначала осторожные, будто спрашивают разрешения. Потёмки каюты скрадывают лица, но я чувствую, как напряжены его пальцы. Сдерживает себя.

– Мэри… – голос хриплый, сдавленный. – Если ты не хочешь, скажи сейчас.

– Не хочу говорить.

Он выдыхает – шумно, прерывисто. А потом его руки перестают спрашивать.

Он прижимает меня к себе – жёстко, почти грубо, и на секунду я пугаюсь. Но в следующий миг его губы касаются моего виска, и он шепчет:

– Тише, маленькая. Я здесь.

Контраст разрывает мне грудь. Грубые пальцы, сжимающие мои бёдра до синяков, – и эти шёпоты, тёплые, как парное молоко. Я не знаю, как можно одновременно быть таким сильным и таким… нежным.

Он раздевает меня медленно. Слишком медленно. Каждая пуговица, каждая лента – пытка. Я хочу сказать «быстрее», но язык не слушается. Только дрожь, только стук сердца, только его дыхание где-то у моей шеи.

– Красивая, – шепчет он. – Самая красивая, что я видел.

Я чувствую его ладони на своей груди – горячие, шершавые. И когда он касается губами моей ключицы, я выдыхаю так, будто бежала.

Он везде. Его руки, его рот, его запах. Я тону в нём, и это сладкое, тягучее, страшное.

Потом он ложится сверху, и я чувствую его вес. Тяжёлый. Настоящий. Я раздвигаю ноги, и на миг мы замираем – я вижу его глаза в полумраке, синие, блестящие, и в них вопрос.

Я киваю. Чуть заметно. Этого достаточно.

Он входит медленно. Сначала – боль, острая, как порез. Я всхлипываю, впиваюсь ногтями ему в спину. Он замирает, целует мои слёзы, мои губы, мои закрытые глаза.

– Потерпи, – шепчет. – Сейчас пройдёт. Я постараюсь…

И он ждёт. Просто ждёт, давая мне привыкнуть к этой наполненности, к тому, как он во мне, горячий, твёрдый. Каждый сантиметр отзывается дрожью где-то глубоко внутри, где уже всё пульсирует в такт его сердцу.

Потом он начинает двигаться – медленно, осторожно, будто я стеклянная. Но я чувствую, как дрожат его мышцы, как тяжело ему сдерживаться. И это пьянит. Я хочу видеть его неконтролируемым, хочу, чтобы он забыл об осторожности.

– Сильнее, – шепчу.

Он замирает.

– Что?

– Сильнее. Я не сломаюсь.

Он смотрит на меня долго. Потом его глаза темнеют, и он толкается – глубже, резче, сильнее. Я вскрикиваю, но это не боль – это что-то другое. То, что разрывает меня изнутри, собирает заново и снова разрывает.

– Мэри… – его голос – как стон. – Мэри, чёрт…

Его пальцы впиваются в мои бёдра, и я знаю – будут синяки. Но когда я всхлипываю, он замирает и целует каждый след, каждый миллиметр, куда только что впивался.

– Прости, – шепчет. – Прости, маленькая.

Я обхватываю его ногами, притягиваю ближе.

– Не останавливайся.

Он стонет – глухо, сдавленно – и двигается во мне, и я чувствую, как нарастает это внутри. Тугая пружина, которая сжимается всё сильнее. Я не знаю, что это, но боюсь и хочу одновременно.

– Эдвард… – мой голос – чужой, тонкий. – Я… я не знаю, что…

– Пусти, – шепчет он. – Пусти, Мэри. Я держу.

И я пускаю.

Всё рушится. Я кричу – или мне кажется? – и чувствую, как он толкается последний раз, замирает, и его тело содрогается надо мной.

Мы лежим. Не двигаемся. Он всё ещё во мне, тяжёлый, горячий.

– Ты как? – шепчет.

– Не знаю.

– Больно?

– Нет. – Я сглатываю. – Странно.

Он усмехается, утыкается носом в мои волосы.

– Ты странная.

– Ты первый, кто заметил.

Мы лежим долго. Я чувствую, как бьётся его сердце – быстро-быстро, потом медленнее. Как он гладит мои волосы, мою спину, будто не может насмотреться.

– Мэри, – говорит он вдруг.

– М?

– Я не знаю, что будет завтра. Но эту ночь у меня не отнять.

– У меня тоже.

Он целует меня в губы – долго, нежно, будто в первый раз. Потом отстраняется, смотрит в глаза.

– Ты моя, – говорит. – Ты правда моя?

– Да. – Я сама удивляюсь тому, как легко это сказать. – Да, Эдвард.

Он обнимает меня, прижимает так крепко, будто боится, что я исчезну.

Мы засыпаем под плеск волн, переплетённые, уставшие, живые.

Среди ночи я просыпаюсь от тишины.

Слишком тихо. Даже скрип дерева стих, даже волны не плещут. Я прислушиваюсь – ничего. Только дыхание Тича рядом.