Теплый камушек. О них... О любви, как есть...

– Я тоже не отдыхаю, между прочим. У меня заказ, сроки горят.

– У меня тоже, Кость. У меня тоже.

Они замолчали. Он отложил книгу, посмотрел на неё.

– Даш, я понимаю, что тебе тяжело. Но я не знаю, как тебе помочь. Ты всё делаешь сама. Ты не просишь. Ты просто ждёшь, что я догадаюсь. А я не догадываюсь.

– А должен догадываться? – она устало провела рукой по лицу. – Я твоя жена, а не начальник. Я не должна тебе приказывать.

– Вот именно. Ты не должна. Но ты и не просишь. Ты просто делаешь всё сама, а потом обижаешься, что я не участвую.

– А ты хочешь участвовать?

– Хочу. Но когда ты всё решаешь за меня, я чувствую себя… не знаю… лишним.

– Ты не лишний. Ты просто… – она запнулась, подбирая слово. – Ты как будто не здесь.

– А где я должен быть? Я в мастерской, я работаю, я приношу деньги. Не много, но приношу. Я не сижу на шее.

– Я не про деньги. Я про… про нас. Про то, что мы перестали быть вместе. Мы просто живём в одной квартире.

– Мы вместе. Просто ты много работаешь.

– И ты много работаешь.

– И что? Это жизнь. Мы не можем всё время обниматься.

– Я не про обниматься. Я про… – она махнула рукой. – Не знаю. Забудь.

Она ушла в спальню. Он остался в кресле, глядя в одну точку.

Они не разговаривали два дня.

На третий день он пришёл с букетом. Нелепым, разносортным – таким же, как в самом начале. Она смотрела на эти цветы и не знала, плакать или смеяться.

– Ты прости, – сказал он. – Я дурак.

– Ты не дурак. Ты просто… другой.

– Это плохо?

– Это не хорошо и не плохо. Это просто есть. Мы разные. Очень разные.

Он сел, напротив.

– Даш, я хочу, чтобы у нас получилось. Я правда хочу. Но я не умею так, как ты. Я не умею планировать, организовывать, думать на десять шагов вперёд. Я просто живу. День за днём.

– А я не умею по-другому, – сказала она. – Я привыкла отвечать за всё. За себя, за нас, за дом. И когда ты не включаешься, мне кажется, что мне всё одной тащить.

– Так давай делить. Ты будешь говорить, что нужно, а я буду делать.

– Я не хочу тебе приказывать.

– А ты не приказывай. Проси. Я услышу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она посмотрела на него. На эту ямочку, которая появлялась, когда он улыбался. На руки, которые могли из бесформенной глины создавать живое. На глаза, в которых была усталость, но была и любовь.

– Хорошо, – сказала она. – Буду просить.

Он обнял её. Она уткнулась ему в плечо. Пахло мастерской, глиной и им.

– Кость…

– М?

– Я правда тебя люблю. Даже когда злюсь.

– И я тебя. Даже когда ты меня пилишь.

– Я не пилю.

– Пилишь. Но это нормально.

Они стояли посреди кухни, обнявшись, и за окнами горел вечерний город. Им казалось, что они нашли решение. Что теперь будет по-другому.

Они не знали, что просить – это не то же самое, что слышать. Что его обещания будут разбиваться о его привычку быть «шеей», которая поворачивается только тогда, когда голова решает. Что она будет продолжать тащить, потому что не умеет иначе, а он будет продолжать наблюдать, потому что не умеет по-другому.

Но пока они просто стояли и верили.

Верить – это тоже важно.

Глава 4. Слепая и глухой

Родители Даши приехали в гости через полгода после свадьбы.

Она готовилась три дня. Перемыла все окна, перетряхнула шкафы, купила новое постельное бельё и полотенца. Костя смотрел на этот аврал с лёгким недоумением.

– Ты чего паникуешь? Это же твои родители.

– Вот именно поэтому, – ответила она, протирая пыль в углах, куда никто никогда не заглядывал. – Они всё видят.

– Что «всё»?

– Всё. Мама у меня… особенная.

Он не понял, но спорить не стал. Помог донести сумки из магазина, за что получил благодарный поцелуй и тут же был отправлен в душ – «приведи себя в порядок, не позорь».

Он стоял под горячей водой и думал: интересно, что значит «не позорь»? Он что, зять-алкоголик? Бомж? Руки у него были в порядке, лицо тоже, одежду он надел чистую – что ещё надо?

Потом понял: надо было не просто чистую, а «правильную». Ту, в которой он выглядит «солидно». У него такой не было.

Он вышел из душа и застал картину: Даша металась по комнате, перебирая его рубашки.

– Вот эта, – сказала она, протягивая ему голубую, которую он надевал два раза в жизни. – И джинсы надень нормальные, не те, в которых работаешь.

– Даш, я в мастерской в робе работаю. Эти джинсы почти новые.

– Они старые, Кость. У них потёртости.

– Это модно.

– Это не модно, это неряшливо. Надень другие.

Он вздохнул и надел другие.

Родители приехали на машине. Отец – подтянутый, седой, с дорогими часами на запястье. Мать – ухоженная, с идеальной укладкой и оценивающим взглядом, который прошёлся по Косте с головы до ног быстрее, чем они успели поздороваться.

– Ну здравствуй, зять, – сказала мать, целуя воздух возле его щеки. – Даша много о тебе рассказывала.

– Взаимно, – сказал Костя и сразу понял, что сказал что-то не то.

За ужином было шумно. Отец рассказывал про свою работу, про новые проекты, про то, как они с матерью недавно ездили в Италию. Мать поддакивала, вставляла комментарии, поправляла отца в деталях – он послушно поправлялся. Даша слушала и кивала, а Костя сидел и думал: «Они говорят, но не слышат друг друга. Она его поправляет, он подчиняется. Это что, любовь?»

Потом мать переключилась на них.

– Ну а вы? Когда внуков?

– Мам, – сказала Даша с улыбкой, которая должна была означать «не сейчас».

– Что «мам»? Год уже вместе, полгода в браке. Пора думать.

– Мы думаем.

– Думают они, – мать покачала головой. – Вы, молодые, всё думаете, а жизнь проходит. Я в твоём возрасте уже тебя родила.