Метаморфоз

– Хватай, вниз полезешь ты! – скомандовал Монко, передавая свободной рукой зажим и веревку.

Пока я крепил один конец вокруг себя, мой компаньон аккуратно достал вырезанную часть стекла, бесшумно положил рядом, и приказал готовиться к спуску, фиксируя другой конец веревки за компактную лебедку, а устройство к металлической опоре.

Зал озарялся лунным светом достаточно ярко, так что благополучный спуск зависел от мощностей лебедки, состояния веревки и внезапных обстоятельств, которые Монко держал в голове. Рассеивая музейный воздух своим присутствием, я медленно спускался к статуэтке. Ее сверкающие грани сияли, как свежевыточенная драгоценность, а изысканная поверхность отражала лунное сияние, музейные очертания и расплывающегося меня и чем меньше становилось расстояние между нами, тем более сверкающей и изысканной становилась она. Сие творение без сомнений имело внеземное происхождение, ибо представить его сотворенным человеческими руками было попросту невозможно – реликвия, как бескрайнее море успокаивала при одном лишь взгляде и при этом, подобно ласковому солнцу, согревала своими бесчисленными лучами.

Оказавшись на полу, я сразу же перешагнул за ограждение, небрежно снял защитное стекло и прислонил руку к статуэтке – меня пожирало изнутри это неистовое желание ощутить на себе спокойствие моря и солнечное тепло. Какое же приятное удовольствие настигло меня, когда по телу растеклась космическая энергия тысячи планет, повергнув в такое состояние неконтролируемого всемогущества, непостижимого богатства, безусловного превосходства и безграничной свободы, что на какое-то время выпал из реальности. Чуть поуспокоившись и придя в себя, я с жадностью схватился за реликвию и, потянув за веревку, через мгновение оказался наверху.

– Давай сюда! – нагло рявкнул Монко и вырвал статуэтку из рук, видя, как я смотрю на нее, прижимаю к себе и не тороплюсь расставаться. Я растерялся от столь резких перемен и настигшего чувства нежеланной, насильственной сепарации, но все встало на свои места, когда маски были сброшены. Осмотрев статуэтку со всех сторон, он обратился ко мне и произнес тяжелые, бесчувственные слова, что адресуют тем, на кого всегда было плевать.

– Прости меня друг, но игры кончились, ты нам больше не нужен… – сказал Монко, будто не было никаких откровений, обещаний и теплых слов.

Я находился у самого края вырезанной области и необходимо было легкое прикосновение, чтобы мое бренное тело предалось стихии воздуха и Монко совершил его без какого-либо сожаления и угрызения совести. Его прошлые слова были искусной декорацией, красивой лестью и просто наглой ложью, сейчас же раскрывалось истинное отношение Монко ко мне: безразличие и полное пренебрежение.

Сила свободного падения приняла меня, и я испытал первое в жизни тотальное опустошение и как все, что испытывается нами впервые, это глубоко проникло в мою душу и до конца дней стало частью меня, как глубокий шрам, спустя время утихающий, но все равно напоминающий о себе в суровые минуты настигающего апокалипсиса.

Несколько секунд я провел в бессознательной пустоте, лежа на серебряном полу под вой сигнализации и галдеж охраны: пока одни искали пульт от занавеса и ключи от стеклянных дверей, другие пытались руками поднять железное ограждение. Только благодаря их безуспешным попыткам, я нашел драгоценное время, чтобы прийти в себя и придумать, как выбраться отсюда. Опираясь на колено, я едва смог подняться – ноги подкашивались от общей усталости и ноющей боли, а перед глазами все расплывалось. Еще хуже стало, когда пришло осознание в каком плачевном положении оказался я, не до конца понимая, каким чудом умудрился выжить после падения с такой огромной высоты. Правда надолго задуматься над этим я не мог – занавес готов был подняться в любую секунду и то, что уготовит мне судьба, когда меня схватят – знать не хотелось. Бежать через крышу было невозможно – оба конца веревки валялись у моих ног, бежать через окна также не имело смысла – железные жалюзи были прочны, как титан и проще было научиться ползать по стенам, чем пытаться сломать их или добраться до пульта управления, находящегося в пункте охраны. Оставался только пол – это был последний вариант для безнадежно отчаявшегося меня.

Шум сапогов стих, попытки поднять ограждение прекратились и наступила небольшая пауза для размышлений, как вдруг одинокий крик с дальних залов, сообщавший, что пульт и ключ нашлись, заставил мою голову буквально взорваться и без раздумий начать опрокидывать тяжеленный пьедестал. Я даже не предполагал, что может из этого выйти и просто прикладывал максимум усилий, пока каменная глыба не начала наклоняться, набирая серьезные обороты для врезания в серебряный пол. Грохот, раздавшийся при падении, оказался настолько оглушающим, что все соседние здания проснулись и, включив свет, с тревогой высматривали окрестности в поиске источника шума. Тем временем вой полицейских сирен приближался, жалюзи начали медленно подниматься, а заветные ключи неслись к замочной скважине.

Пол раскололся основательно и пьедестал провалился в полое пространство, повредив боковые металлические опоры и городскую сточную трубу, что унесла своим течением моего каменного спасителя туда, куда стекаются все нечистоты и отходы города. Труба служила моим единственным способом выбраться наружу. До нее было не менее двадцати метров в высоту и по сохранившимся опорам я спокойно мог бы спуститься, вот только воплотить задуманное оказалось труднее, чем я думал. Ближайшая балка, за которую возможно было хоть как-то ухватиться, находилась в метрах пяти и без отчаянного прыжка до нее было попросту не достать. Решено было прыгнуть и, в случае успеха, оказаться на четверть к свободе, ну а в случае неудачи, что ж, очевидно разбиться насмерть.

За всеми возникшими импульсивными действиями и мыслями я позабыл самое главное: полиция уже здесь, занавес поднялся на четверть, а охрана прямо сейчас отворяет стеклянные двери. До прыжка в неизвестность оставался лишь миг, как в ту же секунду ворвалась полиция с охраной.

– Не двигаться, вы арестованы! – закричали полицейские и все пистолеты направили на меня.

Я зашел так далеко, что не намерен был с легкостью сдаваться властям: медленный спуск отныне был закрыт и только одна дорога оставалась для меня открытой – безумный прыжок прямо в сточные воды. Послав все к черту и понадеявшись на сопутствующую удачу, я без раздумий совершил отчаянный шаг, и во второй раз предался воздушному потоку… Больше я ничего не видел, ничего не слышал, ничего не чувствовал, отныне мое сознание было далеко, окутанное мерзкими, холодными и грязными водами, неизвестно куда стремящимися и неведомо куда несущими.

********

Очнулся я вдали от цивилизации, на грязном берегу вонючего болота, заросшего тиной. С первым глотком воздуха я понемногу начал приходить себя. Я не мог поверить своим глазам, что выжил, однако радость от удачного стечения обстоятельств быстро сменилась подступающим отчаянием из-за провалившегося плана: мне больше не завоевать доверие Тинна, а значит и не спасти девушку. Я стоял и бесцельно смотрел себе под ноги, пытаясь сдвинуться с места, но тело никак не хотело меня слушаться, пока внезапная, загоревшаяся в сознании мысль, не пронзила и, не зацепившись за нейрон, не понеслась сверкающими импульсами по застывшему телу. Она неслась, как мысль параноика или шизофреника, наполненная навязчивыми идеями и подталкивающая к самоубийству, лишь бы вера, которой запудрен мозг, ядовитым уколом распространилась по кровеносным сосудам здоровых, еще не заразившихся людей.

– Этот ужас закончится сегодня и если придется я убью каждого на своем пути! Не помню сколько раз я поднимался за последние дни, но я обязан продолжать – я нужен той, что рассчитывает на меня и если я сдамся сейчас, то кем буду если не ничтожеством? До сих пор судьба соблаговолила мне и раз я выжил, то стоит испытать удачу в последний раз и спасти бедную девушку либо проститься с жизнью раз и навсегда и перестать, как сказал Мади, оттягивать неизбежное!

Эти слова звучали моим голосом и из моих уст, но возникли далеко не в моем сознании, а в какой-то иной, только зарождающейся личности. Чужеродные слова непонятного создания, как заезженная пластинка непрерывно крутились в голове и, прогрызаясь все глубже в подсознание, перехватывали контроль над телом, чему я никак не мог воспротивиться. Оно повело меня по неизвестным топям вдоль мерзкого вязкого болота, перемешанного землей, тиной, городским мусором и прочими отходами. Поднявшись на пригорок, перед нами открылся знакомый вид на заброшенную военную базу и окружающие вековые деревья, что качались из стороны в сторону и устремившие свои печальные взоры на ангар, как на упадническую культуру разлагающегося мира. Сознание хорошо знало путь до города и направил мое отчужденное тело прочь с болот, сделав из меня стороннего наблюдателя.

Путь до владений Тинна был неблизкий и я боялся, что мое тело рано или поздно падет замертво, ибо существо, что пялилось на меня в ответ с зеркальной глади луж, не излучало позитивную энергию: взъерошенный бродяга в грязной, провонявшей одежде, что за дни беспокойного сна, продолжительного голода и нескончаемого безумия приобрел на побледневшем лице фиолетовые мешки под глазами, глубокие морщины, трясущиеся старческие руки и уставшие стопы, что едва волочились одна за другой, норовя при каждом шаге подвернуться. Тем не менее, вопреки здравому смыслу, тело продолжало двигаться к назначенной цели, без умолку повторяя: “Начатое должно быть завершено сегодня, никаких отлагательств, никакого отдыха, пока главный ублюдок не заплатит сполна, и девушка не будет спасена…”

Так мы проковыляли до огромной толпы, скопившейся у железных врат крепости Тинна. Намечалось нечто грандиозное, но что именно – я не знал и хотел любым способом избежать прямой конфронтации с людьми Тинна, однако чужеродное сознание уверяло, что мы обязаны туда попасть.

– Ранет, ты же помнишь, что было дальше? – оборвал свой монолог Йенс, как будто зная, что именно сейчас меня посетило озарение. В голове замерцали отрывки воспоминаний, повергшие в невероятный шок: вспомнился скальный амфитеатр, реконструкция порядков Древнего Рима, драка с Тинном и чья-то смерть, но чья именно сказать невозможно – в голове затерялся образ мертвеца. Застав в воспоминаниях гибель неизвестного, связь с прошлым оборвалась, как будто в установленную секунду погас свет и наступил непроглядный туман. Я попытался проанализировать полученную информацию и предположил самую логически верную, но при этом и самую безумную версию – неужели я был одним из людей Тинна и молча смотрел на то, что там происходило? А если я был одним из них, то почему изменился и изменился ли вообще? Кто я, черт побери, такой? Почему Йенс продолжает упорно манипулировать моим сознанием и давать по крупице информации? Какой в этом смысл? Я хотел задать все эти вопросы, но неизвестная сила внутри попросила меня обождать, и я прислушался к ней.

– Вижу, помнишь, – не дожидаясь моего ответа, продолжил Йенс, – но все равно позволь закончить историю с Тинном, я хочу выстроить картину в твоих глазах логически верно, без лишних домыслов и неверных интерпретаций, ведь тогда я был причастен к самому страшному греху – к убийству человека. Это было совсем на меня не похоже: молча смотреть в глаза просящего и бездействовать, наблюдая за тем, как он беспомощно хватается за жизнь. Я никогда не желал быть палачом, судьей или богом, но тогда во мне что-то изменилось. Равные люди стали делиться на правых и неправых, на благочестивых и нечестивых, на достойных и не достойных, на тех, кому протяну руку помощи и тех, кому позволю умереть. И эти ядовитые мысли подселило оно – чужеродное сознание, внушив уверенность, что в моих руках благословенный меч правосудия, который я обязан обернуть против своих врагов.

Йенс взглянул на звездное небо с легкой улыбкой.

– А ведь когда-то я был совсем другим: мягким, вежливым и добродушным не способным никому причинить вред, даже тем, кто желал мне зла или кого стоило, как минимум, опасаться. Помню, когда мне было семь лет, я гулял по лесу в студеную снежную пору и заприметил кровавые следы, тянущиеся с самой еловой чащи. Было уже поздно, но детское любопытство с необузданным желанием исследователя взыграло во мне, и я побрел прочь с протоптанной дорожки, утопая в метровых сугробах и непроходимых тропах. След тянулся не слишком далеко и спустя несколько метров, под еловой ветвью, начали проглядываться очертания молодого белого волчонка. Он свернулся в клубок и тихонько скулил, постоянно облизывая свою рану. Причиной послужил капкан, в который угодил малыш и в безуспешной попытке освободиться, он едва смог доползти до ближайшего дерева. Капкан крепко сжимал лапу и без посторонней помощи он обязательно бы погиб. Взрослые предупреждали меня, что я должен избегать диких животных, мало ли чего можно от них ожидать, но мое естество не могло позволить себе пройти мимо и потому, освободив волчонка из ловушки, я взял его на руки и понес в безопасное место. Он пытался вырваться из непривычных человеческих рук и кусал меня сквозь куртку и перчатки, правда усилия были так слабы, что почти не чувствовались, приводя к простой истине – ему срочно нужно помочь и накормить, иначе он умрет. Я приютил его в заброшенном деревянном сеннике: обустроил место для ночлега из подручных досок и соломы, продезинфицировал раны, перебинтовал и накормил обессиленного небольшими порциями мягкого мяса и напоил, принесенным из дома, топленым молоком. Выхаживал я его приблизительно неделю – его раны невероятно быстро затягивались, потому в довольно короткий срок он смог встать на все четыре лапы и передвигаться самостоятельно. Каждый раз, приходя к нему в сенник, он, как домашний, вилял хвостом и радостно запрыгивал, чтобы облизать. Его засиявшие голубые глаза и распустившаяся ярко-белая шерстка завораживали великолепием, но больше всего меня поражала его другая привлекательная особенность: два идеально ровных темных пятнышка на безупречно белой спинке добавляли шарма и без того чудесному зверьку. К концу подходила вторая неделя. Наступало время, когда я начал понимать, что как бы сильно я не хотел оставить волчонка, одомашнивать дикое животное неразумно, да и семья его заждалась, по которой он давно соскучился. Мы попрощались с ним там же, где и повстречались. Несколько минут мы стояли и смотрели друг на друга, с осознанием, что больше никогда не увидимся. Прощание могло бы продолжаться вечность если бы не приняли решение одновременно развернуться и не уйти своими дорогами, замешиваясь в двух противоположных чувствах: в невероятной боли от разлуки и спокойствии из-за разумности поступка. Даже тогда я помог тому, кого принято если не бояться, то избегать и не контактировать, но день, когда я вернулся с того света, заставил меня поступиться с некоторыми принципами.

Старое воспоминание про маленького лохматого друга порадовало уставшее сердце Йенса и мы вернулись к тому, на чем остановились.

Толпа, окружившая врата, рвалась внутрь, давя и растаптывая всех, кто под натиском споткнулся или потерял равновесие. Время от времени к владениям Тинна стекались достопочтенные гости перед которыми жалкие прихвостни услужливо расступались, дабы не разгневать главарей преступного мира и получить крошечный шанс на благословение пройти вместе с ними. Обычно всех шестерок оставляли за воротами: охрана сверялась со списком и, только убедившись, что гость приглашен, пропускала внутрь, но иногда за гостями проскакивал самый ушлый, прыткий и смелый, что безумным образом надеялся проявить себя в глазах своего босса и попасть на закрытую вечеринку, однако с такими разговор был короткий – человек оставался со сломанной рукой, выбитыми зубами, а если не повезет, то с пулей во лбу.

Обезумевшая толпа была очень плотной и дралась за каждый клочок земли, так что чужеродному сознанию ничего иного не оставалось, кроме как с боем пробиваться вперед. Как только сознание хватало человека и пыталось отвести в сторону на него сразу пытались наброситься, но завидев знакомое лицо ожившего покойника с ужасом отстранялись. Разобравшись так с парочкой шестерок, внутри толпы поползли слухи и люди принялись сами расступаться, не понимая, чего больше чураться: внешнего вида ходячего мертвеца или омерзительного стойкого запаха. Даже охрана не посмела препятствовать мне и позволила пройти, не рискнув остановить того, кого уже не должно было быть среди живых.

За воротами стелилась длинная кровавая дорожка, что вела в лабиринты Тинна, но куда конкретно – трудно было сказать. По обе стороны от нее стояли две шеренги лакеев, одетые в одинаковые красно-белые фраки, черные брюки и начищенные до блеска черные туфли, что приветствовали каждого гостя и создавали ощущение психоделической атмосферы Зазеркалья. Они преобладали в легком шоке от недоумения, как охрана пропустила такого, как я, но их работа продолжалась и велась беспрекословно. Среди сотен безымянных лиц, которых я никогда не видел прежде, записалось одно до боли знакомое, что я никак не ожидал увидеть здесь – лицо Рэгета. Новое унизительное положение заставило его стыдливо спрятать глаза: он хотел избежать контакта любой ценой, но столь удачно подвернувшуюся возможность – узнать некоторые детали мероприятия и поиздеваться над беспомощным поверженным врагом, чужеродное сознание не могло упустить.

– Жалкий и мало уважаемый лакей, подскажи-ка мне, пожалуйста, что здесь происходит и куда ведет эта дорожка? – остановившись перед Рэгетом, надменно спросило чужеродное сознание.

– Сэр, здесь проходит самое грандиозное… – выкрикнул один из соседних лакеев.

– Я не с тобой разговариваю! – огрызнулось чужеродное сознание.

– Простите сэр, – тихо и испуганно пронеслось со стороны.

– Еще раз, жалкий и мало уважаемый лакей, что здесь происходит и куда ведет эта дорожка?

– Празднество и к амфитеатру, – ответил Рэгет, крича глазами, чтобы я поскорее ушел.

– Празднество и к амфитеатру, что? – спросило чужеродное сознание.

Рэгет прекрасно понимал, что от него требовали, но он молчал, пока эмоциональное давление не сломало его.

– Празднество и к амфитеатру, что??? – переспросило чужеродное сознание и подошло к нему вплотную. – Я тебя спрашиваю, прислуга!

– Празднество и к амфитеатру… сэр, – смог выдавить из себя Рэгет.

– То-то же! Было нетрудно, неправда ли? Впредь не забывай свое место! – с издевкой произнесло чужеродное сознание и, плюнув в лицо Рэгету, неторопливой походкой пошло дальше.

Кровавая дорожка с лакеями была так называемой открывающей сценой в Зазеркалье Тинна. За ней шел диковинный сад-лабиринт, в котором легко было заблудиться, если бы путеводная дорожка услужливо не вела нас под ручку. Отойдя от ворот и длинной шеренги лакеев, я входил в абсолютно отличный мир: успокаивающая древесная тишина обволакивала мое отчужденное сознание, приводя в восторг от многообразия причудливых деревьев и кустарников, обладающих столь обширными размерами и цветовой гаммой, будто были собраны с каждого уголка земного шара, за ними тянулись ароматные травы и распустившиеся цветы, что гармонично дополняли друг друга, а завершали изобилие и так королевского сада-лабиринта милые белочки, скачущие по деревьям в поисках съестного, проворные зайчики, пугливо прячущиеся в траве, и несметная популяция экзотических птиц, кружащая над деревьями и исполняющая легкую музыкальную композицию из свиста и щебетания.

За садом-лабиринтом находилась ступенчатая аллея из памятников, бюстов и скульптур выдающихся деятелей эпохи Древнего Рима, ведущая прямиком к вершине соседнего холма. Самым первым представал известный государственный деятель и полководец – Юлий Цезарь, выточенный целиком из слоновой кости, за ним шла золотая скульптура величайшего философа античности – Цицерона, указывающего левой рукой вдоль аллеи, точно к амфитеатру, бюсты первого императора Рима – Октавиана Августа и последнего представителя династии Антонинов – Коммода. После них шло еще около двадцати выдающихся личностей Древнего Рима, чьи имена, к сожалению, затерялись в памяти. У каждого представителя Древнего Рима была пара напротив, между ними, к слову, и стелилась путеводная кровавая дорожка. Поначалу я предположил, что это должна была быть точная копия, для синергии общего впечатления, но я ошибся – это было генеалогическое древо Тинна, чей клан зародился в конце XVI веке, ровно в тот год, когда началось Смутное время. Он знал свою родословную настолько хорошо и углубленно, что соорудил своей родне до мельчайших деталей и подробностей достоверные изваяния. Их внешний вид пугал меня до ужаса – в каждом и в каждой считывалось что-то общее с Тинном: где-то поза, где-то взгляд, где-то телосложение, где-то черты, а где-то все вместе. От длительного нахождения с семейкой Тинна создавалась гнетущая атмосфера, которой чужеродное сознание упивалось. Оно заряжалось ненавистью и готовилось к решающей встрече с Тинном. Я пытался понять, что захватчик моего тела задумал, но в ответ слышал лишь старые, избитые слова: “Начатое должно быть завершено сегодня, никаких отлагательств, никакого отдыха, пока главный ублюдок не заплатит сполна, и девушка не будет спасена…”

Незаметно для меня аллея из воплощений, как и кровавая дорожка подошла к концу, и я очутился на вершине холма, на котором стояли бескрайние владения Тинна. Амфитеатр располагался совсем рядом, на пике соседней, одиноко стоящей скалы, до которого вели два кардинально отличающихся пути: первый был открыт любому ступившему и представлял из себя веревочный мост с деревянными дощечками, шатающийся от ветра на сумасшедшей высоте, показывающий всем видом свою ненадежность и ведущий человека прямиком к сцене, пока другой был закрыт на стальную решетку и выглядел, как крепкий металлический мост с высокими железными ограждениями с высеченными золотыми, серебряными и бронзовыми узорами, предоставляющий доступ к персональным ложам и зрительским трибунам. Причем трибуны и ложи, стоящие на длинных каменных сваях, были отделены от самой сцены действия: их разделяли добрые пять метров, чтобы струсившие дезертиры не могли сбежать. Дополнительно сцену стесали на пару зрительских уровней, чтобы достопочтенным гостям было удобнее наблюдать за зрелищем, а испугавшихся актеров лишить даже самых отчаянных попыток на побег, но прежде, чем кто-то смел ступить на один из мостов и оказаться в амфитеатре, огромная деревянная вывеска предупреждала человека не двояко: “Брось надежду, всяк сюда входящий”. Фраза полностью оправдывала своего присутствие: это была дорога в настоящий Ад, кишащий тварями преисподней от мала до велика, и главный Люцифер в нем был Тинн, играющий с душами людей в совсем не детские игры.

Другого пути до амфитеатра попросту не было, потому, ступив на шаткий деревянный мост, мое тело, бросаемое ветром и норовящее в любую секунду упасть, едва смогло перебраться на другую сторону. Мы были почти у цели и единственное, что разделяло нас и амфитеатр – это была массивная деревянная дверь, на которой не было ни ручек, ни замков, ни других размыкающих механизмов. В силу обстоятельств пришлось действовать по старинке: надавливая все сильнее, дверь понемногу начала поддаваться, пока не появился достаточный зазор, чтобы успеть проскочить и не оказаться раздавленным глыбой. Как только мое тело оказалось внутри, прозвучал отчетливый щелчок и механизм крепко захлопнулся. Путь назад был отрезан.

Я очутился в странном темном помещении из холодного камня, в окружении испуганных и взбудораженных молодых людей, что были закутаны в непривычные древние одеяния: на теле то ли тоги, то ли туники, а на ногах подобие древнеримских кожаных сапогов. Они рьяно обсуждали первую пару бойцов, что вышли на сцену и строили бесконечные предположения чего стоит ждать и к чему готовиться, раскрывая тоном, словом и движением серьезное волнение перед неизведанной уготованной судьбой. Казалось, ничто не может их заставить успокоиться и заткнуться, но когда со сцены раздался оглушительный, разрывающий крик, что по нисходящей направлялся к подножию, вся комната одновременно вздрогнула и замолкла, вместе с ней, на секунду, замер и весь амфитеатр.

– Что это было? – спросил один из парней, что первым рискнул заговорить.

– Не знаю, но мне это не нравится, – ответил ему кто-то из толпы.

Внезапно одна из стенок помещения отодвинулась и в комнату ввалился вымотанный парень, весь в окровавленной одежде и синяках, с пустыми глазами и скованным языком. Он несколько секунд простоял неподвижно прежде чем обессиленно упасть на колени. Его в ту же секунду окружили и стали нервно расспрашивать о случившемся, но он непреклонно молчал. Кто-то из толпы предположил, что парень в глубоком шоке и сейчас от него ничего не добиться, однако он ошибся – самую важную информацию донести удалось… кратко и недвусмысленно.

– Я…Я…Я убил его… – начал повторять обессиленный, искажая интонацию, тембр и высоту, пока не погрузился в такой истеричный и невыносимый смех, что мгновенно отключился.