Монах и дети

И тогда он понял: Бог молчит. Всегда. Всегда молчал. И всегда будет молчать.

«Хорошо, — сказал он себе. — Тогда я буду говорить. Я буду кричать. Я буду делать то, что заставит Его ответить. Или я умру, доказывая, что Его нет».

Дети стали его целью не сразу. Сначала он думал, что сможет остановиться на взрослых. На тех, кто грешил. На тех, кто заслуживал. Но это было не то. Не то.

Дети... дети были чисты. Невинны. Они были как Ксения. И если Бог не спасает их — значит, Он не спасает никого. Значит, Его нет.

Алексей начал с одного мальчика. Потом с девочки. Потом ещё. Он не получал удовольствия от их смерти — нет, это было бы слишком просто, слишком по-человечески. Он получал другое: доказательства. Каждая смерть была аргументом. Каждая — ударом по небу.

Он записывал всё в тетрадь. Чёрную, кожаную. Даты. Имена. Возраст. И — самое главное — молчание Бога. Он ждал. Ждал, что в какой-то момент небо разверзнется. Что ангел сойдёт вниз. Что Христос явится в славе. Что хоть что-то произойдёт.

Ничего не происходило.

И он продолжал. Потому что остановиться означало признать: всё было напрасно. Смерть Ксении. Смерть Наташи. Его молитвы. Его вера. Всё.

А он не мог этого признать. Не мог.

Сейчас, сидя перед фотографией, он смотрел на лицо Ксении и думал о Матвее и Ване.

Он наблюдал за ними три недели. Знал их распорядок, их привычки, их страхи. Знал, что Матвей боится темноты, хотя никогда в этом не признается. Знал, что Ваня верит в чудеса — и что эта вера раздражает старшего брата, хотя тот и не показывает вида.

Он видел, как они ходят в школу. Как Ваня пинает листья, а Матвей идёт впереди, настороженный, как маленький солдат. Видел, как они молятся перед сном — быстро, небрежно, как дети, которые делают это по привычке, а не по вере.

И он чувствовал... что-то. Не жалость — жалость он давно в себе убил. Не радость — радости не было. Что-то другое. Что-то похожее на... узнавание.

Матвей напоминал ему его самого. Старшего. Ответственного. Верящего.

А Ваня... Ваня напоминал Ксению. Не внешне — характером. Светом. Тем самым светом, который Алексей так любил и который так ненавидел.

Он смотрел на фотографию дочери. Потом на распятие. Потом на нож, лежащий на столике.

— Что скажешь? — спросил он тихо, обращаясь к Тому, Кого не было. Или был. Он уже сам не понимал. — Ты их защитишь? Ты покажешь Себя? Ты докажешь, что я ошибаюсь?

Христос на распятии молчал. Его глаза — вырезанные из дерева, раскрашенные тёмно-коричневой краской — смотрели в никуда.

— Значит, нет, — прошептал Алексей. — Значит, Ты снова промолчишь.

Он взял тетрадь и открыл её на последней странице. Там было чисто. Ещё одна страница. Ещё одно имя. Ещё одно доказательство.

Он начал писать:

«Матвей, 12 лет. Иван, 10 лет. Посёлок Верхнее. Наблюдение — три недели. Приступаю завтра».

Он закрыл тетрадь. Потом встал, подошёл к распятию и снял его со стены. Долго смотрел в лицо Христу — без гнева, без ненависти. С тоской.

— Я хочу, чтобы Ты был, — сказал он. — Правда, хочу. Я хочу, чтобы Ты остановил меня. Чтобы Ты доказал, что Ты есть. Я устал. Я очень устал.

Он повесил распятие на место. Перекрестился — тремя пальцами, как учили в детстве.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Свеча на столике дрогнула. Пламя вытянулось, на миг осветив комнату ярче. И в этом свете Алексею показалось, что тени в углах — густые, живые, шевелящиеся — на мгновение замерли. Как будто слушали. Как будто ждали.

Он усмехнулся.

— Или это Ты? — спросил он в пустоту. — Или это... кто-то другой?

Ответа не было. Только тишина. Та самая, привычная, вечная тишина.

Алексей лёг на топчан, стоявший в углу, и закрыл глаза. Завтра он пойдёт в Верхнее. Завтра он встретится с мальчиками. Завтра он получит ещё одно доказательство.

Или — не получит. И тогда...

Об этом он боялся думать. Потому что если Бог действительно есть — если Он действительно слышит, видит, защищает — то всё, что Алексей делал эти годы, было не экспериментом. Было преступлением. Было безумием.

А признать это означало признать, что он сам — не жертва. А палач.

Он заснул, и ему приснилась Ксения. Она стояла у окна, в белом платье, и смотрела на него. Грустно. Молча.

— Пап, — сказала она. — Зачем?

Он проснулся в холодном поту. За окном было темно. Свеча догорела.

Алексей сел на топчане и обхватил голову руками.

— Я не знаю, — прошептал он в темноту. — Я не знаю.

И в этой темноте — глухой, ватной, мёртвой — ему почудился ответ. Тихий. Детский. Не то плач, не то смех.

Он вздрогнул. Прислушался.

Ничего. Только ветер за окном. Только тишина.

Только тьма, которая смотрела на него из каждого угла.

Глава 3. Исчезновение

Утро началось с вороны.

Матвей проснулся от того, что кто-то стучал в окно. Резко, настойчиво, как будто требовал впустить. Он открыл глаза и увидел на подоконнике птицу — большую, чёрную, с тяжёлым клювом. Ворона сидела неподвижно и смотрела прямо на него. Сквозь стекло. Не мигая.

— Кыш, — прошептал Матвей.

Ворона не двинулась. Только склонила голову набок — медленно, как будто изучая его. И в этом движении было что-то такое, от чего у Матвея по спине пробежал холодок. Не страх. Хуже. Предчувствие.

Он отвернулся. Встал. Подошёл к окну, чтобы прогнать птицу, — но когда снова посмотрел на подоконник, там уже никого не было. Только серое утро. Только туман. Только тишина.

— Показалось, — сказал он себе.

Но осадок остался. Тяжёлый, липкий, как ил на дне болота.

Ваня проснулся сам — сегодня он не стал притворяться, что болит живот. Сидел на кровати, взъерошенный, сонный, и смотрел в стену.

— Матвей, — сказал он.

— Что?

— Мне сон приснился. Страшный.

Матвей натягивал свитер и не обернулся. Не хотел показывать, что ему тоже не по себе. Старший — значит, спокойный. Старший — значит, не боится.

— Какой?

— Как будто я в лесу. Один. И кто-то ходит вокруг. За деревьями. Я не вижу его, но слышу. Он дышит. И... — Ваня замолчал.

— И?

— И он смеётся. Тихо так. Как будто радуется.

Матвей замер. Свитер в его руках натянулся, скрипнул. Он вспомнил ночь — тот тихий, едва различимый смех за окном. Детский. Не то плач, не то смех.

— Это просто сон, — сказал он, и голос его прозвучал ровно. — Сны не сбываются.

— А бабушка говорит, бывают вещие.

— Бабушка много чего говорит.

Ваня поднял на него глаза — серьёзные, без улыбки. И Матвей понял: брат не шутит. Брат боится. По-настоящему боится.

Он подошёл, сел рядом на кровать, обнял за плечи.

— Я тебя не дам в обиду, — сказал он. — Понял? Никому.

Ваня кивнул. Прижался к нему. И на мгновение Матвею показалось, что он держит в руках что-то очень хрупкое. Что-то, что можно разбить одним неосторожным движением.

Бабушка была не такой, как всегда.

Она не перебирала чётки. Не молилась. Сидела за столом, глядя в чашку с чаем, и чай её давно остыл. Лицо у неё было серое, как это утро, и в глазах стояло что-то, чего Матвей раньше не видел. Страх.

— Бабушка? — позвал он.

Она вздрогнула. Подняла голову. Посмотрела на него так, будто увидела впервые.

— Что? А. Да. Садись, ешь.

— Ты себя плохо чувствуешь?

— Нет. — Она покачала головой. — Нет. Просто... — Она замолчала. Потом вдруг сказала, тихо, как будто сама себе: — Сегодня ночью свеча погасла.

— Какая свеча?

— Перед Артемием. — Бабушка перекрестилась. — Я зажгла её вечером. А утром она погасла. Сама. Без ветра. Без ничего.

Матвей не знал, что сказать. Он не понимал, почему это так напугало бабушку. Свечи гаснут. Бывает.

— И что? — спросил он.

Бабушка посмотрела на него долгим взглядом. И в этом взгляде было столько всего — любовь, тревога, боль, — что Матвей невольно отвёл глаза.

— Артемий — отрок, — сказала она. — Он за детей молится. За невинных. Если свеча перед ним гаснет... — Она замолчала. Потом закончила, едва слышно: — Значит, кто-то из детей в беде. Или будет. Скоро.

— Ба, это же просто свеча.

— Может, и просто. — Бабушка встала. Подошла к иконам, зажгла новую свечу. Долго стояла, глядя на образ святого отрока. — А может, и нет. Господи, спаси и сохрани. Господи, спаси и сохрани.

Она повторяла это как заклинание. И Матвей, глядя на её сгорбленную спину, вдруг почувствовал, как что-то холодное, тяжёлое опускается ему на плечи. Как будто невидимая рука легла на них — и сжала.

В школу они пошли в восемь. Туман был такой густой, что дома на другой стороне улицы казались размытыми пятнами. Матвей держал Ваню за руку — крепче, чем обычно. Не потому, что боялся, что тот убежит. А потому, что боялся отпустить.

— Матвей, — сказал Ваня, когда они вышли за околицу. — А почему бабушка такая?

— Не знаю.

— Она испугалась. Я видел.

— Бабушка старая. Она всего боится.

— Неправда. — Ваня дёрнул его за руку. — Она не всего боится. Она Бога боится. И ещё... чего-то. Я не знаю чего.

Матвей не ответил. Он смотрел на дорогу. Поле, затянутое туманом, казалось бесконечным. Ни звука, ни движения. Только их шаги — глухие, ватные, как будто они шли по пеплу.

И вдруг он остановился.

— Что? — спросил Ваня.

— Тихо.

Они замерли. Туман стоял вокруг — плотный, неподвижный. И в этой тишине Матвей услышал то, чего не должно было быть. Шаги. Медленные. Осторожные. Где-то позади. Шаги замерли. Тишина стала ещё глубже — как будто кто-то затаился. Ждёт.

— Матвей, — прошептал Ваня. — Кто это?

— Не знаю. Иди.

Он потянул брата за руку. Быстрее. Шаги возобновились — размеренные, спокойные, как будто тот, кто шёл за ними, не торопился. Знал, что они никуда не денутся. Матвей не оглядывался. Боялся. Если обернётся — увидит. А если увидит — не сможет бежать. Ноги станут ватными, руки ослабнут, и он не сможет защитить Ваню.

Они шли быстро. Почти бежали. Туман расступался перед ними и смыкался за спиной — как вода. Как пасть. Как что-то живое, что пропускает — и закрывается навсегда.

— Матвей, я боюсь, — прошептал Ваня.

— Не бойся. Я с тобой.

— Кто это?

— Никто. Ветер. Птицы. Никто.

Шаги прекратились. Матвей остановился. Прислушался. Тишина. Только ветер в проводах — тонкий, тоскливый. Только туман, стоящий стеной. Только сердце, которое колотилось где-то в горле.

— Ушёл, — сказал он. — Видишь? Никого нет.

Ваня кивнул. Но руку не отпустил. И Матвей чувствовал, как дрожат его пальцы.

Школа была старой, двухэтажной, с облупившейся краской и скрипучими половицами. Здесь пахло мелом, пылью и чем-то ещё — застоявшимся, тяжёлым. Матвей не любил это место. Но сегодня он был рад ему. Здесь были люди. Здесь был свет. Здесь можно было спрятаться.

— Матвей! Ваня!

К ним бежал Димка Сорокин — рыжий, конопатый, вечно взъерошенный. Одноклассник. Единственный, кого Матвей мог назвать другом.

— Вы чего такие? — спросил Димка, останавливаясь. — Как будто привидение увидели.

— Ничего, — буркнул Матвей.

— Ага, «ничего». У тебя лицо белое. — Димка присмотрелся. — Серьёзно, что случилось?

Матвей открыл рот, чтобы ответить, — но не успел. За спиной Димки, у ворот школы, он увидел человека. Высокого. Худого. В тёмном пальто, с поднятым воротником. Человек стоял неподвижно и смотрел прямо на них. На Матвея. На Ваню.

Матвей замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один.

— Матвей? — позвал Димка. — Ты чего?

Он обернулся — посмотреть, на что смотрит Матвей. Но у ворот уже никого не было. Только туман. Только пустота.

— Там... — начал Матвей. — Там был...

— Кто?

Матвей сглотнул. Горло пересохло. Он не знал, что сказать. Не знал, было ли это на самом деле. Может, показалось. Может, игра света. Может, просто нервы.

— Никого, — сказал он. — Показалось.

Но Ваня смотрел на него — и в глазах брата был тот же страх, что и у него самого. Значит, не показалось. Значит, Ваня тоже видел. Значит, это было.

Матвей взял брата за руку и повёл в школу — быстро, не оглядываясь. Он не видел, как за углом здания, в тени, стоял человек в тёмном пальто. Смотрел им вслед. Улыбался. Медленно, одними губами.

День тянулся медленно. Уроки — как в тумане. Матвей сидел за партой, смотрел на доску, но не видел ничего. В голове крутилось одно и то же: лицо человека у ворот. Его взгляд. Его улыбка.

«Кто это был? Что ему нужно? Почему он смотрит на нас?»

Он не находил ответов. Только чувствовал — всем нутром, всей кожей, — что это не случайность. Что это начало. Что что-то идёт. Что-то страшное.

На последней перемене он вышел во двор — подышать. Туман не рассеялся. Он стоял всё такой же плотный, неподвижный, как будто время остановилось. Матвей прислонился к стене, закрыл глаза. Хотел просто постоять. Просто успокоиться.

И вдруг услышал голос. Тонкий, детский. Незнакомый.

— Матвей.

Он открыл глаза. Никого. Только туман. Только пустой двор.

— Матвей, — снова позвал голос. — Послушай.

Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Тихий, как шёпот. Ясный, как удар.

— Кто здесь? — спросил Матвей, и голос его дрогнул.

— Я не могу долго говорить, — сказал голос. — Он близко. Он уже здесь. Он хочет вас забрать.

— Кто? Кто нас хочет забрать?

— Тот, кто стоит у ворот. Тот, кто ходит за вами. Он... — Голос запнулся, как будто ему было трудно. — Он делает плохое. С детьми. Он уже делал. Много раз.

Матвей почувствовал, как пол уходит из-под ног. Как будто мир накренился, поехал куда-то в сторону.

— Кто ты? — прошептал он.

— Меня зовут Артём, — сказал голос. — Я... я умер. Пять лет назад. Мне было пять.

Матвей замер. Сердце остановилось. Потом ударило — сильно, больно, где-то в горле.

— Ты... призрак?

— Нет. — Голос стал твёрже. — Я не призрак. Я... я не знаю, кто я. Но я вижу тебя. И Ваню. И его. Он охотится на вас. Как охотился на других.

— Как на других?

— На тех, кто пропал. В лесу. Он их забрал. Всех.

Матвей хотел закричать. Хотел убежать. Хотел проснуться. Но не мог. Тело не слушалось. Тело стояло, прижатое к стене, и слушало — как заворожённое.

— Что мне делать? — спросил он. — Как спастись?

— Я не знаю, — сказал Артём. И в его голосе — детском, тонком — прозвучала такая тоска, такая боль, что Матвей едва не заплакал. — Я не знаю. Я пытался помочь другим. Но он... он сильнее. Он не боится ничего. Даже Бога.

— Даже Бога?

— Он думает, что Бога нет. — Артём замолчал. Потом сказал, тише: — Он ошибается. Бог есть. Но он... он не слышит. Он не хочет слышать.

— А ты? — спросил Матвей. — Ты его слышишь?

— Иногда. — Голос Артёма стал почти неслышным. — Когда молюсь. Но я маленький. Я не умею. Я не знаю слов.

Матвей закрыл глаза. В голове билась одна мысль, навязчивая, отчаянная: «Это сон. Это сон. Это сон».

— Матвей, — позвал Артём. — Он идёт. Сегодня. Ночью. Он придёт за вами.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел. Я всегда вижу. — Голос дрогнул. — Он уже приходил за мной. Тогда. Пять лет назад. Я не смог убежать.

Тишина. Долгая. Как будто весь мир замер.

— Артём, — сказал Матвей. — Ты можешь нам помочь?

— Я попробую. — Голос стал тише, как будто удалялся. — Но я не знаю как. Я маленький. Я...

— Артём?

— Я должен идти. Он чувствует меня. Он... он знает, что я здесь. — Голос оборвался. Потом — шёпот, едва различимый: — Молись, Матвей. Как умеешь. Молись.

И всё стихло.

Матвей открыл глаза. Двор был пуст. Туман стоял — плотный, неподвижный. И в этом тумане, в самой его глубине, ему почудилось движение. Тень. Смутная, высокая. Но когда он присмотрелся — ничего. Только серое ничто.

Звонок на урок прозвучал резко, неожиданно. Матвей вздрогнул. Оттолкнулся от стены. Пошёл к дверям — быстро, не оглядываясь. Но в спину ему смотрела тишина. И в этой тишине — он чувствовал — кто-то улыбался.

Вечером он не сказал бабушке ничего. Не сказал и Ване — не хотел пугать. Но когда пришло время ложиться, он сделал то, чего не делал никогда: взял из бабушкиной комнаты свечу. Маленькую, восковую. И иконку — маленькую, карманную, с образом святого отрока Артемия.

Он поставил свечу на подоконник. Зажёг. И сел рядом — смотреть.

Ваня уже спал. Бабушка молилась в своей комнате. Дом был тихим — до звона в ушах. Только свеча горела — ровно, спокойно. И Матвей смотрел на неё, и думал об Артёме. О мальчике, который умер. Который говорил с ним. Который боялся.

«Он охотится на вас. Как охотился на других».

Матвей сжал иконку в руке. Тёплую — от его собственного тепла. Деревянную. Простую.

— Артемий, — прошептал он. — Святой отрок. Если ты есть... если ты слышишь... помоги. Пожалуйста.

Свеча дрогнула. Пламя вытянулось, стало ярче. И на мгновение Матвею показалось, что в комнате стало теплее. Как будто кто-то невидимый встал рядом. Защищая.

Он закрыл глаза. И впервые за этот день почувствовал, что не один.

За окном, в темноте, на опушке леса, Алексей смотрел на маленький огонёк, горящий в окне дома.

Свеча. Ребёнок зажёг свечу.

Он усмехнулся. Это было даже забавно. Как будто свеча могла его остановить. Как будто свет мог его испугать.

Он знал: сегодня ночью он войдёт в этот дом. Возьмёт мальчиков. И никто — ни бабушка, ни свеча, ни Бог — не сможет ему помешать.

Он достал из кармана тетрадь. Открыл на последней странице. Посмотрел на имена.

«Матвей, 12 лет. Иван, 10 лет».

Взял карандаш. Приписал:

«Сегодня».

И спрятал тетрадь обратно. Потом посмотрел на дом — на маленький огонёк, дрожащий в темноте. И вдруг — сам не зная почему — перекрестился.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Слова вышли сухими, мёртвыми. Но он всё равно их сказал. Как всегда. Как ритуал. Как насмешку.

А потом пошёл к дому. Медленно. Не торопясь.

Он знал: они никуда не денутся.

Глава 4. Подвал

Свеча догорела в третьем часу ночи.

Матвей не спал. Он сидел на кровати, привалившись спиной к стене, и смотрел, как воск оплывает, как фитиль чернеет, как пламя слабеет — и наконец гаснет. Тонкая струйка дыма поднялась вверх, к потолку, и растворилась в темноте.

Стало черно. Так черно, как бывает только в деревне, где нет фонарей, где нет ничего, кроме тьмы — густой, осязаемой, живой.

Матвей сжал в руке иконку. Дерево было тёплым. Он держал её так, что края впивались в ладонь, и это помогало не заснуть. Нельзя спать. Нельзя.

«Он придёт сегодня. Ночью».

Он ждал. Минуты текли медленно, как смола. Ваня сопел за перегородкой — спокойно, безмятежно. Бабушка в своей комнате больше не молилась. Тишина стояла такая, что Матвей слышал собственное сердце — глухие, тяжёлые удары, отдающиеся в ушах.

Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Глаза слипались, голова клонилась вниз. Он щипал себя за руку, кусал губу, но сон подступал — мягкий, тёплый, неумолимый.

И тогда он услышал.

Скрип.

Тихий, почти неслышный. Где-то в доме. Как будто половица прогнулась под чьим-то весом. Осторожно. Медленно.

Матвей замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Он прислушался — весь обратился в слух, в напряжённую струну. Тишина. Может, показалось? Может, дом оседает? Может, мышь?

Скрип повторился. Ближе. Уже не половица — дверь. Входная дверь. Она открывалась медленно, с тягучим, протяжным стоном. Кто-то вошёл в дом.

Матвей не мог дышать. Воздух стал густым, как вода. Он хотел закричать — разбудить Ваню, бабушку, — но горло сжалось, и ни звука не вышло. Только хрип. Только выдох.

Шаги. Медленные. Уверенные. По коридору. Мимо бабушкиной комнаты. К ним.

Матвей соскочил с кровати. Ноги дрожали, но он заставил себя двигаться. Подбежал к перегородке, за которой спал Ваня, — и увидел, что брат уже сидит. Глаза широко раскрыты. Лицо белое. Он тоже слышал. Он тоже понял.

— Матвей... — прошептал Ваня.

— Тихо.

Матвей оглянулся. Окно. Второй этаж — высоко, но можно попробовать. Он рванулся к окну, дёрнул раму — та не поддалась. Заколочена? Нет. Заклинила. Старая, рассохшаяся, крашеная в несколько слоёв. Он дёргал, тянул, рвал — бесполезно.

Шаги остановились. Прямо за дверью.

Матвей обернулся. Ваня смотрел на него — и в глазах брата был такой ужас, что Матвей почувствовал: сейчас, в эту секунду, решается всё. Или он защитит. Или...

Дверь открылась.

Она не распахнулась — просто медленно, без скрипа, отворилась внутрь. И в проёме, в темноте, стоял человек. Высокий. Худой. Тёмный силуэт, почти неразличимый — только глаза. Глаза, которые смотрели на них. Спокойно. Внимательно. Как смотрят на что-то, что давно ждали.

— Здравствуйте, — сказал человек. Голос у него был тихий, вежливый. Почти ласковый. — Не бойтесь. Я не сделаю вам больно.

Матвей отступил на шаг. Закрыл собой Ваню. Руки дрожали. Но он стоял. Стоял, потому что должен был.

— Кто вы? — спросил он. Голос сорвался, но он всё равно говорил. — Что вам нужно?

Человек сделал шаг в комнату. Света не было, но Матвей видел его лицо — серое, длинное, с глубокими тенями под глазами. Он улыбался. Мягко. По-доброму.

— Мне нужно, чтобы вы пошли со мной, — сказал он. — Это ненадолго. Я хочу вам кое-что показать.

— Мы никуда не пойдём, — сказал Матвей.