- -
- 100%
- +
Стрелял рядовой Прасол отменно. После учебных стрельб, редко когда кто-то перекрывал его результат меткости. Да и в других дисциплинах Иван преуспевал, особенно в политической подготовке. Начитаннее, чем он, во всём взводе уж точно не было, да и в роте тоже.
Окончилась война и после победы над Японией вышел Указ об демобилизации военнослужащих, в установленной очерёдности, в зависимости от годов рождения и призыва. А таких военнослужащих, как Иван, с ограничениями в службе или списывали, или переводили на более лёгкие специальности.
Иван Прасол был списан по ВУС, как «стрелок» и переведён для дальнейшей службы в военную пожарную часть, которая размещалась на Военведе г. Ростова-на-Дону. Можно сказать, что через год службы солдат возвратился домой, хоть и не совсем, но дослуживать пришлось в 65 км от дома. Здесь служба была полегче и основное занятия, по словам самого служивого было «бараки охранять», т.е. исполнение воинской обязанности в соответствии с Уставом гарнизонной и караульной службы. Кроме того, тренировки и отработка профессиональных навыков, а применять их на практике, т.е. тушить пожары, приходилось, но, к счастью, очень редко.
Среди сослуживцев, Иван не отличался ни физической силой или какими-то особыми дарованиями, как игра на баяне, гитаре или же высокие художественные способности в живописи и прочем. Но обладал хорошим чувством юмора, мог поддержать разговор на любую поднятую тему, хорошо пел и при передвижениях подразделения строевой колонной, часто был запевалым.
Многие сослуживцы считали, что Иван, как минимум, выходец из интеллектуальной семьи, там, где кроме школьной программы, родители дают большие объёмы дополнительного образования, интереса к познаниям и всестороннему саморазвития, как личности. И потом, когда узнавали, что родители – обыкновенные крестьяне и деды, и прадеды, кроме того, чтобы гнуть спины, сначала на панских полях, а затем и собственных наделах. А когда узнавали, что дед с отцом, при «раскулачивании», без малого не попал под выселение и всё лишь потому, что все члены большой семьи не были лодырями, и умели трудиться, не спустя рукава, а до срыва кровавых мозолей на ладонях, то были даже удовлетворены этим «зародышем» в душе сослуживца «народной интеллигентности». Хотя, какая в этом есть связь, никто объяснить не мог. Главное – не такой, как все.
Да и намертво прилипло прозвище «избач» и в нём было не столько обидного, унизительного, сколько уважительного и заслуженного. Конечно, большинство сослуживцев Ивана не сидели «спустя рукава», каждый на своем месте вносил посильный вклад в ускорение победы над врагом, кто на полях в колхозе, кто за станком на заводе, а «лежебоки», если и были, но в этом не признавались.
А вот работников отдела культуры, хоть и в рамках глухой глубинки в подразделении, в учебной роте, уж точно не было, кроме Ивана. Конечно, командование этого не заметить не могли и максимально использовали этот факт, там, где нужны были навыки организатора художественной самодеятельности к празднику, под началом замполита, конечно. Умел Иван уговорить своих товарищей не «замыкаться» в себе, открыть зачатки способностей в декламации стихов, пении и неповторимых, часто юмористических сценок. В большинстве сценок, конечно, высмеивались те, которых Красная армия уже добивала в их «берлоге», а после победы сценки ситуаций, помеченных в повседневной жизни военнослужащих, с «перчинкой» критики и сатиры.
Ну и армию в свою очередь сделала из сельского «избача», из нескладного долговязого юноши, стройного, подтянутого, красивого молодого человека, с твёрдыми убеждениями и политическими позициями, с высоким интеллектуальным потенциалом и возможностью роста. Замполит в приватных беседах высказывал Ивану рекомендации по необходимости закончить седьмой класс школы, как минимум, а лучше бы в вечерней школе получить среднее образование и поступить в то учебное заведение, что мог раскрыться весь большой потенциал способностей молодого человека.
Иван улыбался и говорил:
– В мои-то годы и за школьную парту? Нет! Сейчас, когда после войны разруха, руки без мозолей не заскучают. А может быть, продолжу свою трудовую карьеру «избачом». Мне эта работа нравилась. Если возьмут, конечно.
– А, чтобы обязательно взяли, Ваня, нужно учиться, – продолжал убеждать замполит.
– Поживём – побачим!
– Это ты умышленно безграмотностью хочешь свою начитанность подчеркнуть? – улыбнулся замполит.
– Никак нет, товарищ старший лейтенант! Это у нас все так говорят там, где я живу. Это же рядом с Украиной и у нас говорят на «суржике» – смеси двух сильно схожих языков, русского и украинского. При чём этот говор не =льзя назвать ни одним, ни другим, язык-«метис», если можно так выразиться. А вообще, у нас край интересный, в каждом селе свой говор и живут люди, чаще всего переселенцы и из Екатеринославской губернии, из Запорожья, немцы-колонисты, поляки, пермяки и откель только нету.
– Вот видишь, ты этим сам себе доказываешь, что тебе нужно искать себя в сфере культуры. Я вижу, что из тебя культработник примерный получится. Ты – вовсе не технарь.
– Ну кое-чё и технике могём! Например, болт с гайкой скрутить.
– Юморист!
За время службы в Ростове, Иван побывал дома и у него пару раз побывали родители. В увольнении разыскал и познакомился с родными зятя Анатолия и его старшей дочерью Валей, которой шёл уже 14-й год и она с 1945 года, как только отец ушёл на фронт, стала жить у бабушки в Ростове-на-Дону. А меньшая Алла, которой в тот момент было всего пять лет, оставалась в селе, на удивлении сожительницы Анатолии и старшей сестры Ивана в одном лице, у Анны Фёдоровны.
Отец девочек, оставшись вдовцом, был очень благодарен и своим родным, и, тем более девушке, которая не посмотрела на то, что мужчина на 13 лет был старше да ещё и с двумя детьми, приняла и его, пустила в сердце и детей. Анатолий воевал танкистом. Брал в мае 1945 года Берлин. И теперь дослуживал, в соответствии с графиком демобилизации, его черёд ещё на пришел.
Полтора года после Дня победы служил ещё и сам Иван. В итоге, прослужив два года и 10 дней, был демобилизован 20 декабря 1946 года.
4
В послевоенное время рабочие руки были в дефиците везде. Нужно было не только города и заводы поднимать, но и сельское хозяйство. Тем более голод 1946—1947 годов дал одно из важнейших направлений работы и властных структур, общественных организаций и активистов. И за каждого работника шла нешуточная борьба. Чтобы удержать людей в колхозах, колхозники не имели паспортов. Несправедливо, но факт. Нужно было быть служащим или, когда колхоз нуждался в специалисте, посылал кого-то на учёбу. Тогда молодой человек или девушка получала паспорт и могла уехать в город для получения образования. Колхозник мог поехать в город, скажем на рынок, продать там что-либо и взамен купить, но для этого ему в колхозе выдавали справку с печатью, точно, как «мандат» на заре советской власти.
С нового года Иван вышел на работы в колхоз, так как уже пару раз приходи «ходоки» и «сватали» на работы. Особых «козырей» у них не было, кроме того, что и так все знали: работай на «трудодни» и потом, по итогам года получишь натуральную оплату зерном и другой продукцией сельского хозяйства.
Хоть изначально Прасолу меньшему приходилось работать не скотником, а механизатором на ферме, так как на правлении колхоза, когда его принимали в колхозники, спросили:
– Какая воинская специальность была?
– ВУС 233, – по-военному чётко и без лишних слов ответил Иван.
– Ну и шо ты прикажешь теперь в военкомат звонить и узнавать, шо це таке? – возмущался председатель, – избач, он и на ферме избач.
– Это означает «специалист Бомбардировочного и артиллерийского вооружения и автоматов пассивных помех» – выпалил Иван.
Все члены правления колхоза закатились смехом. А, когда все успокоились, заведующий фермы сказал:
– Уж лучше пусть будет ВУС, какой там? 233?!
И снова было весело. Но Иван не смеялся. Он сказал ровно столько и то, что от него требовали. Обвёл всех взглядом, дал уточнения и сыронизировал по поводу смеха:
– Для тех, кто не разбирается в классификации воинских специальностей, поясню на пальцах, – при этом машинально выдернул из рукава фуфайки правую руку, даже забыл, что на ней-то одного из главных-то и нет, а потому резко одёрнул назад.
– Короче, я – слесарь-монтажник. Думаю, что механизмы коровника – это то, что нужно.
Все оживились.
– Ну, вот, это другое дело, а то…
– Вы спросили – я ответил. Спросили бы иначе – ответил бы иначе. Не нравится, я могу и в избачи пойти. Меня туда снова с руками и ногами возьмут. Разве нет?! – чуть повысив голос, спросил Иван.
Возражений не было. Все понимали, что он прав. Да и работу избача не сравнить с работой того же механизатора на ферме. На том и порешили.
Но работать на ферме Ивану долго не довелось. Как-то приехал с представителями районной власти заведующий отдела кульпросветработы и поинтересовался, как обстоят дела с работой избы-читальни. Получив невнятный ответ, да и то, что он слышал о положении дел в этом колхозе говорило о неудовлетворительной работе. Потом он поинтересовался, а где сейчас тот паренёк, который работал здесь с весны 1943 года, т.е. со времени освобождения села от фашистов. Заведующему ответили.
– Товарищ председатель сельсовета, прошу вас, обеспечьте явку Прасола Ивана… как его по отчеству? Фёдоровича. Пусть он с недели приедет к нам. Думаю, что на ферме ему замена найдётся, а тут, для работы в культуре, любую доярку или скотника не поставишь.
К разговору подключился второй секретарь ВКП (б):
– Совершенно согласен с товарищем зав. культпросвета. Нам культуру села поднимать нужно. Война закончена. Нам нужны опытные культработники, пропагандисты идей партии.
Через три дня Иван уже имел разговор в райотделе культпросвета. Заведующему потребовалось не более десяти минут, чтобы получить от молодого человека согласие на работу в должности, которую он по праву должен был занять, после окончания срока служба.
По дороге назад, а ехать, как обычно, пришлось в кузове, обдуваемом свежим морозным, хоть уже весенним, но мартовским ветром. Часть пути всё же пришлось идти пешком, так как в распутицу дорогу расквасило и грузовичок «садился» в колее на мосты. Водитель остался дожидаться тягача, а Иван «ноги на плечу» и с папироской в зубах, с какой-то «прилипшей», одной из новых модных, мелодией в голове. Настроение было добрым, хоть километра четыре, если не более того, нужно было перемещать грязь с одного места на другое.
Привыкать к работе, которую ранее выполнял уже долго привыкать не пришлось, а вот к изменениям в обстановке более, чем за два года пришлось. И это было связано с тем, что у каждого человека свои привычки, манеры, даже тот факт может влиять на тоже расположение приборов и самых востребованных документов, которые должны были быть «под рукой», влияло и то, человек какого роста и кто он, «правша» или «левша» по жизни. Кто-то любит, чтобы рабочий стол был всегда свободный от текущих документов, а у другого должно быть нагромождение из горы формуляров и папок. И любимое занятие второго, копание в той самой горе всего, для создания вида рабочей обстановки и ещё того, что работа не из лёгких, требующей постоянной активности и энергичности.
Иван относился к первому разряду работников. У него на столе и вообще на рабочем месте не было ничего лишнего. А все нужные для работы картотеки и бумаги были разложены по важности, частоты пользования и просто по алфавиту.
Поэтому первые два-три дня всё же пришлось повозиться, навести порядок и систематизировать документацию. Наведя небольшую ревизию, Иван понял, что тут мало что изменилось, хотя времени утекло с той поры, как он принял и работал, после освобождения от немецких захватчиков села, избачом, только немного пополнился библиотечный фонд. А, что касаемо проводимых мероприятий, то их перечень был очень скуден и, возможно, что половина, из отмеченного, не проводилась вообще. Просто Иван хорошо знал ту женщину, которая исполняла обязанности, но слово энтузиазм или инициатива – это не про неё.
Иван первое время и сравнительно долго ходил на работу, как и многие фронтовики, в форменной одежде. А так как званий у него не было, рядовой, то и погоны или лычки срезать не пришлось. Шинель тоже была добротная и ему по его стройности фигуры очень шла, а когда и шапку надвигал набекрень, то выглядел даже как-то по-пижонски. Даже при желании, если бы захотел одеть что-либо гражданское, то своего ничего не было, а, если бы и было бы, то вырос бы из размеров. Да и к тому же за два года привык к форме, и она его не тяготила.
Ну и понятное дело, что к нему сразу стали прилипать и те, кому раньше было 14—15 лет, а сейчас они превратились в девушек, при всём, что у них должно быть дадено природой. Иван не был робкого десятка и даже наоборот, но, когда к нему заходила целая гурьба девчат, а за ними хвостиком парни-малолетки, как правило меньшие братья «принцесс» с дружками – охрана своеобразная. Девушки постарше отличались серьёзностью и это объяснялось тем, что у многих парни, с которыми они дружили, сложили головы на фронте и их участь стала неопределённой, даже если раньше значились, как невесты и были засватаны.
Немного разобравшись с «наследием», доставшимся от предыдущей хозяйки избы, Иван понял, что напрочь отсутствуют агитационной и патриотической направленности плакаты. Не рисовать же ему самому. Кроме того, хотелось «выцыганить» в отделах районной исполнительной власти кое-какой «периодики» и журналов, вспомнив, как с этим было хорошо на службе, в плане оформления «красного уголка». И журналы, и газеты в подшивках – одно удовольствие работать и есть откуда материал черпать для пропагандистских бесед в трудовых коллективах на фермах и на полевых станах, в бригадах, где преобладающим контингентом, по понятным причинам, женщины.
Зимние дни короткие, да ещё и задержался, вернее задержали по важному вопросу «об подготовке и успешном проведении избирательной кампании по выборам в краевые, областные, окружные, районные, сельские, поселковые Советы депутатов трудящихся РСФСР 21 декабря 1947 года». И постепенно радость от того, что Ивану, как избачу, как он планировал, напрягаться и выбивать журналы, газеты и плакаты не пришлось, а наоборот, их насовали столько, что возникла сложность в доставке всего добра до места назначения. Благо, если с транспортом повезёт, а если… Время сумерек было не за горами.
Выйдя на окраину райцентра, где восточный ветер всё уверенней и уверенней начинал пробирать. Избач курил и пританцовывал вокруг узлов с агитационным материалом.
Притормозил грузовик. Из приоткрытой пассажирской двери высунулся упитанный мужик в полушубке и бодрым голосом обратился к «танцору» на обочине:
– В такую погоду хороший хозяин собаку за дверь не выставит, а ты вот тут…
– Так не дайте околеть, подвезите, до коли возможно.
– Ну, если тебя устроит «купе» в кузове, среди ящиков, то прыгай. До Ново-Андриановки довезём. Что в узлах везёшь, харчи?
– Да, если бы. Агитки к выборам, да газеты. Избач я, из Марьевки.
– Слышал я за тебя. Прыгай, бо смеркает уже, а дорога, сам знаешь – не подарок.
Иван перекинул узлы и запрыгнув привычно в кузов, втиснулся пониже между ящиками, чтобы меньше «сифонило». Движок зарычал, колёса пробуксовали, машину чуть занесло, но водитель быстро выровнял «полуторку», и она устремилась навстречу ночи.
Минут через двадцать машина притормозила у развилки дороги, где избачу нужно было топать дальше, а завхоз на грузовике, с тем грузом, что получен по разнарядке, сворачивал вправо, где через два километра его дома ждал уже, томившийся на самом удалённом от топки конце варочной плиты, хорошо протопленной печи, ужин. А жена, отодвинув на кухне занавеску, вглядывалась в темноту за окном и прислушивалась к звукам, но не ожидаемый напряжённый гул уставшего за день движка грузовика, а только завывающий в трубе ветел говорил, что ожидать ночью позёмку и перемёты на дорогах.
– Ты живой там, избач? Али пригрелся там, вылезать не хочешь?
– Если вы не против, я с вами до села доеду, а оттуда напростец мне поближе будет. Дорогу знаю и с закрытыми глазами не заблужусь.
– Барину видней, – усмехнулся завхоз и обратился к водителю, – трогай, Коля!
Действительно дорога, которой решил избач дальше добираться домой, километра на три так окажется ближе и это «плюс». А «минусом» было то, что идти нужно было не по дороге, а выйдя за село направиться на восток, в сторону хуторка километра три, а за ним вдоль левого крутого косогора, очертившего русло речки Каменки, где в летнее время, конечно, была накатанная телегами дорога, идти на северо-восток ещё километра четыре.
Въехав в село и свернув в сторону складов, грузовик остановился.
– У тебя молодайки нет тут у нас, заночевал бы, а утром…
– Нет, нету, не успел найти, да и молод ещё. «Хомут» на шею всегда успею одеть. Жениться – не напасть, лишь бы женатым не пропасть.
– Так я же не жениться тебе предлагаю, а… поджениться. Как раньше были постоялые дворы. Глядишь, ещё когда пригодилось бы.
Иван ухмыльнулся:
– Не, спасибо! Не засватать ли вы меня хотите? Небось, дочка на выдане?! – не без иронии, даже не ожидая от себя такой смелости, прямо спросил у доброжелателя.
– Смышлёный малый! Верно, и у меня пара девок имеется, но это справедливости ради, не навязываясь. Доброй дороги, избач!
– Спасибо! Надеюсь…
Ноги, согнутые в коленях, при сидении в кузове затекли и какое-то время нужно было их разминать, расходиться, чтобы набрать нужный, с учётом дорожной ситуации, а лучше сказать, в условиях бездорожья, темп. За спиной постепенно растворялись в сгущающихся сумерках тусклые огоньки в окнах селян. Справа, выше зенита, прячась за рванные облака, заметив одинокого путника, ухмылялась бледная Луна в растущей фазе и затем, «застенчиво» пряталась за облаками, как за вуалью скромная девушка.
Ориентиром, кроме небесной скромницы для запоздалого путника была сначала балка, поросшая камышами, по левую руку, с уклоном изначально с востока на запад, где, если откидать внушительный слой декабрьского снега, можно было добраться до ручья, несущего воды в сторону селения, от которого удалялся путник. Затем, за переломом рельефа, овраг в обратном направлении начинал разрезать земную плоть, всё больше углубляясь и расширяя себе русло, во время таянья снега или, неся мощные дождевые потоки, пока ему не преградила путь плотина – творение рук человеческих. Рядом располагаются летние лагеря для крупнорогатого скота. И отсюда, если бы не темень непролазная, то открывался бы прекрасный вид вдоль долины речки Каменки направо, на юго-запад, в сторону Милости-Куракина, село, получившее в годы Советской власти другое название – Политотдельское. Налево, на северо-восток, куда и лежало направлении вынужденной ночной прогулки Прасола, где-то там, за косогором и резким изменением рельефа и располагалось его село.
Хоть ещё нужно было топать и топать, здесь размещались земли колхоза «Освобожденный труд» Петровского сельсовета, а чуть дальше и колхоза «Труд» Камышевского сельсовета, под началом этого сельсовета и работал Иван в избе-читальне. Но эти границы, тем более сейчас, в темноте и на просторах, сплошь занесённых снегами и не для агронома или председателя колхоза, а для избача, проживающего в одном из них и не имеющего прямого отношения к колхозу, хоть и успел в нём поработать, были чисто условны. Иван вглядывался в разыгравшуюся вьюгу, которая дула прямо в лицо, от чего слезились глаза и старался разглядеть косогор Турской горы, за которой и распласталось в долине родное село.
Уже никто, даже сторожили не могли сказать, почему гора именно так назывались. Туры, дикие быки, давно уже вымерли, но не иначе, что название имело отношение к этим крупных и сильным животным. Возможно, гору назвали из-за конфигурации или крутизны. Как быто ни было, гора была излюбленным место катания на санях детворы. А сейчас для Ивана было главным дойти до неё и считай, что он дома.
Насмешница Луна, видимо совсем устало «играть в прятки» с запоздалым путником, и она совсем спряталась за тучами, сменившими облака. В крайнем случае, небо стало совсем тёмным – ни луны, ни звёзд, ни зги не видать. Сапоги местами проваливались в глубокие наносы снега и, из-за того, что сверху образовывалась настовая корочка, ломать её голенищем сапог было трудно и избач часто падал, так как туловище, наклонённое вперёд продолжало двигаться, а ноги застревали в снегу. Сил оставалось, как казалось, дойти и упасть без движений.
Его раздумья прервал вой, но не вой вьюги, который сопровождал Ивана весь путь, а вой зверя и не одного, волки, почуяв добычу, видимо пытались выбить из этого, и без того выбившегося из сил путника, последнее желание уйти от преследования и тем более сопротивляться. Непроизвольно мурашки пробежали по коже. Иван быстро «прострелял» глазами темноту, в попытке что-либо увидеть, но тщетно, темень такая, что в пяти метрах ничего не видно.
Конечно, Иван знал и не только из рассказов стариков, что волка можно отпугнуть и не отдать себя в жертву, в качестве «дичи», если развести костёр. Но вся трагичность момента заключалась в том, что он находился не среди лесонасаждений, где много веток, сушняка под ногами или над головой и даже не на склоне того самого правого очертания речки, на кручах которого из снега торчало много репейника, полыни и других растений, со сравнительно высокими и тугими высушенными стеблями, которые хорошо горели. Подошло бы и перекати поле, но его с полей уже, видимо, поотрывало и перекатило туда, где кустарники или деревья угомонили их стремительное путешествие.
Иван, сняв армейские перчатки, давно уже держал в руках спички и нервно пытался подкурить сигарету, сбросив баулы у ног. И вот папироса загорелась. Избач топтался на месте вглядываясь в темноту, пока, не зацепившись за вещмешок, не удержался и упал через него. Видимо, так было угодно, как и яблоко, упавшее Ньютону на голову, для открытия закона всемирного тяготения. Иван не стал кричать «эврика», начал судорожно развязывать узел, но застывшие пальцы и обстановка, воцарившаяся над ним, в прямом смысле, не давали сосредоточиться и развязать. Затем он распрямился, посмотрел в тёмное небо, как будто хотел в нём увидеть Бога, сделал глубокий вдох и за ним протяжный выдох и… через пару секунд узелок поддался.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.