Сага о Тамаре

Глава 3. Лев идет

1950-й год.

– Лев идет!

Ученицы 9-го класса женской школы разбегаются по своим местам за партами, трепыхая крылышками форменных фартушков, и становятся по стойке смирно, пока учитель плотно закрывает за собой скрипучую дверь.

– Семен Львович! Дежурная Бондаренко. Класс к уроку готов!

Молодой учитель истории с толстой книгой в руках, недавно закончивший педагогическое образование, немного смущенно осматривает ряды девушек, пожирающих его откровенно восхищенными глазами.

– Садитесь! Сегодня тема: «Рождение абсолютизма и религиозные войны во Франции ХVI века». Кто угадает, какое художественное произведение соответствует этому историческому периоду?

«Это же так просто, – я тяну руку. – Дюма, Три мушкетера. Лев каждый раз какую-нибудь книжку приносит на урок».

Семен Львович удивительно ловко связывает художественные произведения с известными историческими событиями. Никогда по учебнику не рассказывает, урок пролетает незаметно, даже на перемену жаль уходить! Знаменитые битвы, дворцовые интриги и кругосветные путешествия оживляются эмоциями и подробностями, наполняются рыцарским благородством, вероломством королей и героизмом первооткрывателей. Зато дома, читая заданные страницы, остается только запомнить даты исторических событий.

– Семен Львович! Можно дополнительный вопрос по теме? – одновременно со звонком с урока поднимает руку Элеонора, самая старшая девушка в классе, томно опуская длинные ресницы. Из-под умело нанесенного неброского макияжа проступает легкий румянец. – Как Вы считаете, насколько объявление католицизма господствующей религией во Франции упрочило королевскую власть?

– Да-да, Вы правильно подметили, – одобрительно кивает учитель. – Установились более тесные связи между королевской властью, буржуазией и духовенством. Такой исход был благоприятен для развития капиталистических отношений в рамках феодального государства.

Элеонора и другие девушки-переростки, из-за войны пропустившие 2–3 года учебы, стайкой окружают молодого учителя, и их содержательная и поучительная дискуссия заполняет всю перемену.

«Элеонора так и старается перед Львом повертеться, смотрит на него влюбленными глазами. Наверное, пять параграфов наперед вызубрила, чтобы на себя внимание обратить! Было бы стыдно двадцатилетней дылде кокетничать с учителем, если предмет не учить», – насмешливо думаю я, раскладывая тетради и линейки к уроку геометрии.

– Что ж, позвольте откланяться, – Семен Львович картинно прощается и сталкивается в дверях со строгой математичкой.

Мария Трофимовна с порога набрасывается на школьную доску, выписывая четкие цифры и символы:

– Тема урока: решение тригонометрических уравнений алгебраическим методом. Это метод замены переменной и подстановки. Примеры!

Мария Трофимовна никогда не тратит минуты зря, потому что ей кажется, что ее предмет самый важный. А я больше всего люблю уравнения щелкать, как семечки! Для меня математика интереснее, чем сборник кроссвордов и ребусов, разгадывать – одно удовольствие.

– Если мы с тобой долго гуляем вечером, она обязательно вызывает, – шепчу я моей подружке Лиде.

– И двойки ставит, чтобы никто не подумал, что я ее дочка.

– А мне за что? За компанию?

И тут же слышим от строгой учительницы:

– Тамара решает задачу на доске, Лидия с места отвечает правила перехода к половинному углу!

Пока я скриплю мелом по доске, голос учительницы пресекает разговоры в классе:

– Может быть, вы не понимаете, зачем нужна математика? Думаете, она вам не понадобится, если ваша будущая профессия не будет связана с математическими формулами? Математика – точная наука, воплощение порядка и жесткой логики. Мир вокруг нас подчинен тем же законам, что царят в математике!

Мы с Лидой переглядываемся – точно будут двойки.

– Математические расчеты во всем: в механизмах, зданиях, медицинских приборах! Кроме того, эта дисциплина развивает аналитическое мышление, тренирует память. Как сказал великий Ломоносов: «Математику только затем учить надо, что она ум в порядок приводит». У вас экзамены на носу! Будьте внимательны!

Успешно решив на доске уравнение, облегченно вздыхаю. Несмотря на воспитательную лекцию, сегодня жирные двойки напротив наших фамилий в журнале не появятся.

И наконец-то, урок любимой учительницы Ларисы Леонидовны, увлеченной русской литературой!

– Девочки, усаживаемся, не шумим! Сегодня у нас тема – поэма Пушкина «Евгений Онегин». Каждая из отвечающих читает отрывок из письма Татьяны, следующая продолжает! Внимательно следим, чтобы закончить строчку! В конце урока ответим на вопросы: какой вы увидели в романе Татьяну? Какие поступки она совершает? Как они её характеризуют?

Элеонора поднимает руку:

– Почему именно поступки? У главных героев романа не так много действий, которые могли бы называться поступками.

– Жизнь человека – именно та цепь событий, которые что-то меняют вокруг него или в нем самом. Довольно часто один-единственный поступок может привести к необратимым последствиям. Давайте не будем отвлекаться и вернемся к чтению наизусть!

Звонко и тихо, отрывисто и нараспев, взволнованно и смущенно девичьи голоса читают бессмертные строки Пушкина. Лариса Леонидовна подбадривает, поправляет акценты и интонации, обращает внимание на ключевые моменты для раскрытия темы урока.

Во время обсуждения я говорю Лиде:

– Онегин подленький, жестокий и коварный, ни с кем не считался. Как можно было друга своего шлепнуть? И знал же, что Ленский любит Ольгу!

Лида пожимает плечами:

– И зачем Татьяна ему письмо писала? Опозорилась только.

– Он же собирался уезжать! Она любовалась им «хоть редко, хоть в неделю раз». Вот он уедет и даже не узнает о ее чувствах! Она же не красавица. Ей хотелось, чтобы он внимание обратил.

– Откуда ты знаешь?

– Лида, надо читать внимательно текст! «Дика, печальна, молчалива, как лань лесная боязлива». Ни с кем не дружила. Она не хохотушка, как Ольга. И вот еще: «Ни красотой сестры своей, ни свежестью ее румяной не привлекла б она очей».

– Потом он ее замужем увидел и влюбился, а что толку уже?

– Девочки! Конец дискуссии! Итак, кто готов отвечать? Тамара! Будьте добры, коротко и емко.

Я выхожу к доске:

– Коротко? Образ Татьяны вдохновляет меня. Она мне нравится! Это мой кумир! Она – символ порядочности, верности, долга. Она сказала: «Но я другому отдана и буду век ему верна», хотя все еще любила этого… подлеца Онегина. У нее сложилось ложное романтическое представление о нем…

Мои последние слова заглушает возмущенный хор голосов в защиту легкомысленного и раскаявшегося Онегина, но я горячо доказываю:

– Зря Пушкин назвал роман «Евгений Онегин»! Он – отрицательный герой! А вот Татьяна – это высоконравственная личность с богатым внутренним миром!

– Тома, ты всегда усложняешь, – качает головой Лида, а Лариса Леонидовна подводит итог:

– В классической литературе приводится множество судеб, различных по складу ума людей. Анализируйте их! Лучше учиться на чужих примерах, чем на своих. Литература расширяет кругозор, учит красиво и доходчиво излагать свои мысли правильным русским языком. Девочки, жду вас послезавтра на литературном кружке!

Обязательно придем, это главное наше удовольствие и развлечение! На прошлом литературно-музыкальном вечере, посвященном Лермонтову, я первый раз со сцены читала «Смерть поэта»! А Лида тоненьким голоском трогательно пела «Белеет парус одинокий», так что расплакалась даже ее мама, строгая математичка.

Самый трудный и сухой предмет – экономическая география, но учительница так увлекательно рассказывает о каждой стране, как будто она сама там была.

После звонка на последний урок, мы слышим только немецкую речь:

– Добрый день! Гутен таг! Кто дежурный?

Раиса Федоровна работала военным переводчиком на фронте и даже была ранена! Она разучивает с нами стихи известных немецких поэтов, простые шуточные детские песенки. Мы поем по-немецки: «Широка страна моя родная», а она говорит:

– Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается. Учитесь это понимать! Советское правительство всячески поддерживает Германскую демократическую республику!

«Еще бы! – думаю я. – У нас еще карточки на хлеб не отменили, а в Германию эшелоны с зерном идут!»

Через мою маму во Львовском областном управлении железной дороги под грифом секретно проходили накладные на грузовые перевозки, и она возмущалась: «Своих еще не накормили!»

– Машка! Давай по пирожку съедим! До комсомольского собрания надо еще на репетицию успеть!

Учитель музыки, типичный Василий Теркин, руководит художественной самодеятельностью в школе, организовывает концерты и конкурсы. Ему около тридцати лет, но мы уважительно говорим о нем «бывший фронтовик». Он пронес через всю войну свою гармонь-трехрядку, а сейчас перебирает клавиши отличного трофейного аккордеона. Под его аккомпанемент я старательно пою «Землянку»:

Учитель поднимает на меня огромные грустные синие глаза:

– Эх, не умеешь ты передать эту смертельную тоску по любимым глазам! Эту веру, надежду и любовь. Да и откуда тебе знать, что такое любовь? Молодая еще! Девчонка!

И разочарованно машет рукой.

– О-хо-хо-хо! – Элеонора жеманно смеется, складывая губки кружочком «чтобы не было морщинок», как учила ее мама. – И что ты ему ответила?

Люда Бондаренко энергично откидывает за спину русую косу толщиной в руку:

– Я говорю, у меня отец – командир эскадрильи летчиков, воевал еще в испанскую войну! А то нашел, чем удивить – лейтенант!

– Ой, Людочка, – вдруг трагическим голосом объявляет Элеонора. – У нас такое горе случилось! Такая неприятность…

– Что такое?

– К папе приехал старинный друг, он тоже главврачом работает, только в Киеве… Так вот, пока домработница на стол накрывала, наша овчарка погрызла мою шубу! Стащила с вешалки и разорвала в клочья! Представляешь? Теперь мне срочно шубу надо заказывать!

– Фух, ты меня напугала! Твою-то еще пол-беды, а если бы гостя шубу?

– Да? Думаешь, так просто? Она у меня на заказ сшитая, шкурки по ворсу подобраны. Спинка к спинке!

Я стучу линейкой по столу:

– Не отвлекайтесь! Повторяю второй вопрос повестки комсомольского собрания: «Отчет и перевыборы комитета комсомола класса». Кто за то, чтобы считать работу комитета удовлетворительной? Единогласно. Какие будут предложения по составу комитета?

Элеонора с неохотой говорит, растягивая слова:

– Да зачем перевыбирать? У вас с Лидой хорошо получается, вот и работайте. А меня эти мероприятия утомляют. Папа говорит, у меня анемия.

– Хорошо. Кто за то, чтобы оставить прежний состав? Единогласно. Нам нужно утвердить план работы на месяц.

Люда неожиданно спрашивает:

– А есть у нас в плане такой пункт «Разоблачение религии»?

Я растерянно пожимаю плечами. Она хохочет:

– Я ходила на службу в собор Святого Юра.

– Ты с ума сошла?!

– Моя бабушка сказала, там попик молодой. Я пошла посмотреть. Он такой красавчик! После этого я провела с бабушкой атеистическую беседу и объяснила ей, что Бог – это библейская сказочка, а многоуважаемый священник строил мне глазки! Запиши, что я выполнила комсомольское поручение и больше мне нагрузок в марте не давай.

– Как можно от комсомольской работы отлынивать? Это же так важно! Мы должны вырасти патриотами, воспитать в себе чувство гражданского долга и высокой ответственности перед обществом!

Девушки переглядываются и неопределенно пожимают плечами…

– Люда, а как твой кавалер? – ехидно спрашивает Элеонора, едва дождавшись конца собрания.

– Который? А, Женька… Он мне так нравится, ух! Хочется схватить его за голову, вот так – за уши, притянуть к себе и зацеловать!

Заполняя протокол собрания, краем глаза я вижу, как Людмила потрясает сжатыми кулаками, а Элеонора восторженно закатывает глазки. «Фу, пошлятина!» – я захлопываю тетрадь с названием «План работ комитета комсомола класса на 1950 год» и мчусь домой.

Глава 4. Шаль

Я оглядываю нашу небольшую комнату. Самодельная металлическая кровать-полуторка занимает всю стену от стола до окна. Шифоньер отгораживает закуток-кладовочку, закрытую занавеской. Вот и вся обстановка! У Элеоноры собака шубу погрызла, а у нас мышам грызть нечего… Если бы что-то подобное случилось с моим единственным зимним пальто из плюша, мне бы и в школу пойти было не в чем.

Однако и наша небогатая комнатка требует уборки. Мама с детства учила – что у человека в комнате, то у него и в голове. Если вокруг человека беспорядок, то и в голове все покроется пылью и паутиной. Я в это не верю, но мама считает иначе. Так что приходится убираться!

Выглаженное белье убираю в шкаф, ботики вымываю и напихиваю в них газеты, чтобы за лето форму не потеряли… Вымываю полы под кроватью, под столом и в закутке за шкафом… Аккуратно задергиваю занавеску, чтобы с порога не видна была одежда, которая на крючках за шкафом висит… Вытряхиваю от пыли полотняный коврик в полосочку и стелю его ровненько-ровненько между кроватью и стареньким раскладным креслом… Поправляю скатерть, стопкой складываю газеты… Из-под газет выпадает надорванный конверт. Ой, на последнее письмо Володе забыла ответить! Три года прошло с тех пор, как в поезде познакомились, и мы продолжаем переписываться. Сейчас со своими делами разберусь и выкрою полчаса. Невежливо так долго не отвечать. Напишу-напишу. Сегодня обязательно напишу… Чья очередь убирать коридор на этой неделе? А, тети Иры… Все мамины задания выполнила? Еще бульон сварить надо!.. И стих выучить! Такой трудный задали – «Кавказ». Столько перечислений… Зачем только Пушкин его амфибрахием написал?! У него и ямб, и хорей преотлично получались! Я бормочу:

«Кавказ подо мною. Один в вышине…» Как дальше? Никак в голову не укладывается! Тьфу ты, третий раз начинаю, не могу сосредоточиться. Ладно, макароны сварю и выучу.

«Кавказ подо мною. Один в вышине…». На коммунальной кухне всего по два. Два самодельных стола. Два шкафчика. Две газовые двухкомфорочные печки. Раковина одна. Ванна за занавеской.

«Кавказ подо мною. Один в вышине…». Я больше всего люблю макароны. Их легко готовить. И они такие вкусные, особенно со сливочным маслом.

«Кавказ подо мною. Один в вышине…». Та-а-ак. Со стихом что-то не получается. Запомнить не могу, потому что не понимаю. Как нас Лариса Леонидовна учит? Представьте себе образно. Как представить? А залезу-ка я на стол! О, чтобы орла лучше представить, накину мамину шаль, это будут крылья. Скатерть в сторону…

Я становлюсь на край стола, зажмуриваюсь и растопыриваю руки в стороны… Как будто я стою на вершине скалы и кружится голова… Я – ОРЕЛ!!!.. Мои орлиные крылья парят над пропастью, и огромная тень зловеще скользит по склонам… Я вижу каменные глыбы и острия горных вершин через рваные облака… Я декламирую размеренно и вдохновенно, и мой голос нарастает, как грохот лавины камней, летящих с гор!

М-м, неплохо! Увлекшись стихотворением, едва успеваю заметить, что макароны на плите уже начали разваливаться. Ай-яй-яй! Быстро сливаю-промываю. Тарелку пачкать не буду, из кастрюльки даже вкуснее! Съем немножко, и маме на ужин оставлю… Теперь можно бульон поставить варить. Ставлю на плиту алюминиевую кастрюльку побольше, наливаю воды и снова бегу в комнату, взгромождаюсь на стол и представляю, что я орел. Как похожи петли бахромы на перья орла!

Но тут в голове проносится строчка «Эта темно-вишневая шаль…». Кстати, каким размером написан этот романс? Анапест! Я представляю себя на сцене! Шаль живописно окутывает мои плечи, одной рукой я придерживаю ее, а другой опираюсь на открытый белый рояль. Я пою вслух и наслаждаюсь звуками прекрасного романса.

Жаль, что «васильковая» никак в ритм не ложится. Она такая теплая и красивая. Отец маме подарил до войны, в 41-м году… Мама ею так дорожит, это единственная вещь, оставшаяся ей на память об отце…

Так о чем это я? Рассеянно осматриваюсь, возвращаясь с небес на землю. Взгляд падает на стопку газет и Володино письмо. Что Володе ответить? Что он там пишет? Слезаю со стола, и снова бегло перечитываю письмо, одновременно выводя аккуратные ответные буквы на тетрадном листочке. Боец невидимого фронта… Это он о себе… Приеду летом к сестре во Львов, жди в гости… Как у меня учеба?… Сколько экзаменов?… Четыре, а в десятом семь будет!.. Комсомольская работа…самодеятельность… что еще?… Смотрели фильм «Кубанские казаки»… Мария Ладынина мне не нравится…

Все! Написала. Мама обязательно читает его письма, хвалит складное содержание, красивый почерк и неизменную подпись: «С комсомольским приветом, Владимир!». В его письмах ничего секретного, позорного, никаких намеков. Ничего такого, что может маме не понравиться. Можно сразу отпечатать и на стол положить. Открыто можно читать любому. Вот когда в записочке от мальчишки написано «До свидания» и три точки стоит… Догадайся, мол, сама! Такое письмо маме показывать нельзя… Но мне таких записочек никто и не пишет…

Что-то я проголодаться успела, пока писала. Съем еще немного макарон, пока теплые… Бегу на кухню, закутавшись в любимую шаль, и медленно жую, закрывая глаза от удовольствия. Эх, хорошо, когда вкуснятины полный рот! Теперь опустим кусочек мяса в кипяточек, фу, какую мутную гадость выпускает… Пену надо снимать… Бульон кипит и пенится, напоминая бурлящий водоворот. Серая пена совсем не похожа на морскую. По цвету – как грязный снег у обочины дороги. Люблю только что выпавший снег, белый, пушистый. Скрип-скрип под ногами. Наверное, на Кавказе такой снег круглый год!

«Кавказ подо мною. Один в вышине…». Кажется, первые две строфы запомнила. Надо за это пару ложечек макарон съесть. М-да, здесь всего-то три ложки осталось. Стыдно оставлять даже. Лучше доем. Вот это да! Съела целую кастрюльку макарон и не заметила… Ладно, маме бульон будет. Через полчасика надо проверить, сварилось ли мясо.

«Кавказ подо мною. Один в вышине…».

Спустя полчаса зубрежки я снова на кухне – втыкаю вилку в мясо. Воткнуть воткнула, а вот вытащить – никак. Мясо еще жесткое и схватило вилку не на шутку. Беру в другую руку нож, чтобы снять мясо с вилки, пытаюсь придержать щекой соскальзывающую с плеча шаль, делаю неаккуратное движение… Ай-яй-яй! Плюх! Мясо шлепается в кастрюлю, и кипящий бульон фонтаном брызг обжигает мне руки. Отпрыгиваю назад и вижу, как бахрома маминой любимой васильковой шали петлями прицепляется к газовой печке и кастрюле и тянет их за собой. Бабах! Кастрюля опрокидывается на меня вместе с плитой, мгновенно вываливая мясо и выплескивая жирный кипящий бульон на меня и на пол вокруг… А-а-а! Между штаниной и тапком – голая нога, моментально вспухает огромный волдырь.

– Тома! Что случилось? – на шум перепуганная соседка прибегает из своей комнаты.

Она чем-то мажет мой ожог, затем подсоединяет сдернутый газовый шланг, помогает мне вымыть кухню от бульона и приговаривает:

– Томочка, запомни – никогда на кухне в такой одежде не работай. Неспроста повара надевают колпаки и фартуки, и рукава аккуратно закатывают. Это твоя безопасность, всегда думай, что ты делаешь. Из-за неправильной одежды могут случиться травмы пострашней.

Я слушаю ее наставления вполуха, больше всего меня сейчас волнует, как объяснить маме, откуда на ее шали ужасные жирные пятна. Слезы наворачиваются сами собой, нотации соседки прерываются моими всхлипываниями:

– Мне от мамы попадет, я ее любимую шаль запачкала!

– Ничего, постираешь. Пусть опрокинутый бульон будет самой большой неприятностью в твоей жизни! А вот и Мария с работы идет.

Мама с тревогой ощупывает и оглядывает меня, ревущую от боли и обиды, укоризненно качая головой. Тетя Ира заполняет неловкую паузу:

– Не ругай Тому сильно, ей и так перепало. Обожглась, да и испугалась. С кем не бывает. Пойду я. Сегодня мой Вася вернулся.

– Да Вы что? Ух ты! – в один голос радуемся мы.

Но соседка переходит на шепот:

– Такого насмотрелся там… Седой весь. По районам ездили, колхозы организовывать. В одном селе собрание провели, выбрали правление из местных и уехали. А бандеровцы тем, кто за создание колхоза голосовал, руки отрубили. В другом районе сожгли активистов вместе с семьями. Детишек за ноги хватали – и об стенку головой.

Холодок ужаса бегает у меня по спине, и на минуту я забываю об ошпаренной ноге. А тетя Ира говорит совсем тихо, оглядываясь на свою дверь:

– Из пяти тысяч коммунистов, которых вместе с ним направили, вернулась десятая часть. Некоторые пропадают, а потом всплывают в реках или находят мертвыми в лесу. Бандиты отнимают у крестьян скот, зерно, картошку. Даже своих не щадят. Если заподозрят, что сотрудничал с Советской властью, будут пытать и убьют. В общем, не получилось с колхозами. Только говорить об этом вслух нельзя, привлечь могут за антисоветскую пропаганду.

А я вспоминаю о Володе. «Жаль, что ему об этом нельзя написать, – думаю я. – Он, наверное, храбрый! Он борется с врагами Советской власти! И пистолет у него есть!»

Глава 5. Трамвайчик

Дзынь-дзынь… Дзыыынь. Теплый майский весенний вечер. Покачиваясь, весело бежит знакомый вагончик по узкой трамвайной колее города Львова. Я подбегаю к передней двери, звонко цокая каблучками по брусчатке, и нетерпеливо стучу в водительское стекло.

– Боря! Привет!

– Томчик! Как дела?

Борис улыбается, не забывая следить за светофором на перекрестке. Правила движения, которые строго соблюдает мой друг, запрещают посторонним находиться в кабине водителя трамвая, но кататься с ним до конца смены и делиться разными важными школьными новостями так весело! Я даже вслух размышляю, не пойти ли мне на летних каникулах кондуктором?

– Ты же хотела артисткой стать. Тебе учиться надо. И в 17 лет на работу не берут. А мне через полгода в армию идти…

Я с наставительными нотками отвечаю:

– Папа говорил, хорошие артисты редкость, а плохой быть стыдно. У женщины серьезная профессия должна быть – юрист или врач. Когда мне было шесть лет, я хотела на сцену, хоть полы мыть! Он меня называл «наша артисточка»… Боря, давай в выходной пойдем в театр музкомедии? Мне очень хочется!

– Я думал, ты балет больше любишь. Когда из Москвы театр оперы и балета приезжал, ты меня чуть не задушила от восторгов.

– Ты понимаешь, сама Майя Плисецкая, пока автографы давала, дала мне сумочку подержать! Великая балерина! И так строго говорит: «Осторожно! Там паспорт! И партийный билет!» Я была совершенно счастлива!

Трамвай делает последний круг по ночному городу, и мы с Борисом бредем домой, взявшись за руки. Лавочка и фонарь перед подъездом моего дома каждый вечер умиленно слушают нашу болтовню…

– Боря, а хочешь, я тебе «Мцыри» почитаю? Мне надо для музыкально-литературного вечера порепетировать.

Положив руку мне на плечи, Боря уютно укладывает мою голову куда-то под мышку, и я декламирую стихи, пытаясь повторить патетические интонации любимой учительницы русской литературы. Из нагрудного кармана его рубашки торчит смятый букетик садовых гвоздик, которые он сорвал по пути с цветущей клумбы. В самых драматических местах поэмы Боря крепко прижимает меня к себе, потревожив цветочки, и они испускают нежный неповторимый аромат с новой силой. Я читаю Пушкина, Есенина, в перерывах между стихотворениями он ласково целует меня в губы вместо аплодисментов, и стихи звучат особенно проникновенно и взволнованно:

– Тома, что тебе в Москве больше всего понравилось?

Я отвечаю, не задумываясь:

– Большой театр! Мраморные колонны, на фронтоне – квадрига и прожектора на нее светят…

– А разве артистов во время войны не эвакуировали?

– Я была у отца в Москве в 44-м году, театр уже вернулся из эвакуации. Мы с папой смотрели «Сказку о царе Салтане». В зале мягкие бархатные красные кресла, даже звуки от них меняются! Позолоченные балконы, сверкающая люстра, вот такая!