Пешка

Года два назад из-за этой монополии случился крупный скандал. Синдикат постановил, что частный скот бродит по лесам, вытаптывает их питомники ценных пород и нарушает имперские карантинные нормы. По дворам пошли урядники с ветеринарами, принудительно изымая у сельчан коров, свиней и коз. Деревня тогда гудела. Мужики собирались у магазина, сжимали кулаки, писали прошения уездному исправнику, а Горыныч даже грозился выкатить из сарая свой пулемёт.

Но всё закончилось ничем. Синдикат действовал безжалостно, но строго по закону: за каждую голову скота людям заплатили сполна, до последней копейки, выдав на руки суммы даже выше рыночных. Вроде бы никого не ограбили — деньги перевели исправно, жаловаться в суд бессмысленно. Но дворы разом опустели и затихли. А парное молоко и мясо теперь приходилось покупать всё в том же сетевом «Империя Пассаж», в стандартных упаковках с двуглавым орлом на этикетке. Люди поскрипели зубами, сглотнули эту золотую пилюлю и смирились.

Ближайший город — Калязин, уездный центр, — находился в сорока километрах. Туда ездили за покупками, к профильным врачам, оформлять цифровые подорожные грамоты. был маленьким, эклектичным: кривые улицы с деревянными домами, вечно разбитые из-за тяжелых грузовиков дороги, а на въезде — ослепительно белая церковь с новенькими композитными куполами, покрытыми нитридом титана. Её восстановили к юбилею Империи по госпрограмме, и по ночам она подсвечивалась мощными прожекторами.

В Империи последние годы было неспокойно. По телевизору каждое утро крутили тревожные сводки о мигрантах: их наплыв приграничных территорий, превратившихся в нищие, истощенные войной земли, вызывал напряжение. В крупных городах, вроде Петербурга и Москвы, уже ввели жесткие цифровые кордоны — чужаков в столицы пускали неохотно, строго ограничивая квоты. Из-за этих кордонов беженцы плотным кольцом оседали на подступах к мегаполисам, скапливаясь в уездных центрах вдоль главных трасс. В самом Заозёрье чужаков почти не было: так, пара семей из Европы, бежавших от тамошней разрухи, тихо осела в соседней деревне, да строительные бригады иногда мелькали на магистрали. А вот чем ближе к Петербургу, тем сильнее менялась картина. Митя слышал от деда, что в том же Вышнем Волочке огромные рынки давно и крепко держала афганская диаспора. Дед иногда ворчал, глядя новости: «Они такие же люди, как мы, только беды у них больше». Мать по привычке молчала, а Митя не задумывался — геополитика казалась ему чем-то виртуальным, вроде компьютерной игры.

Вот и сегодня, вывернув на центральную улицу, он не думал ни о политике, ни о европейских беженцах. Он прокручивал в голове схему контроллера. Может, не ждать новую плату, а выпаять конденсатор из старого радиоприемника? Самокат был нужен к выходным — Митя хотел съездить на дальнее озеро, пока не ударили морозы.

У сетевого супермаркета «Империя Пассаж» стоял тяжёлый бронированный электрофургон с надписью «Державный» на борту — передвижной пункт выдачи заказов. Его боковая панель была откинута, обнажив ряды ячеек с посылками. Рядом толпились местные — бабка Клава, дядя Витя в засаленной спецовке, молодая мать с умной коляской, которая сама укачивала ребёнка тихим гудением гироскопов.

— О, «Державный» приехал, — прошамкала бабка Клава, прикладывая палец к биометрическому сканеру фургона, чтобы забрать коробку с лекарствами. — А то «Пассаж» этот совсем цены взвинтил. Говорят, скоро вообще закроют магазин, рентабельности им, вишь ты, не хватает.

— Так они же раньше одной семьей были, — заметил дядя Витя, прикуривая от дешевой электронной зажигалки. — «Империя Пассаж» и «Державный». Пока старый владелец не помер. Теперь вон как грызутся: то логистику друг другу ломают, то скидочные войны устраивают.

Высказав эту мысль, механик тут же потерял интерес к разговору. Он сделал шаг в сторону, подальше от суеты у фургона, и полез во внутренний карман замасленной куртки.

— Ага, — бабка Клава сплюнула в лужу, не обращая внимания на то, что собеседник её уже не слушает. — Бояре дерутся, а у холопов чубы трещат. Нам-то всё равно, кто хозяин, лишь бы гречка дешёвая была.

Митя вежливо кивнул старушке и хотел проскочить мимо толпы, но, огибая фургон, чуть не налетел на дядю Витю. Механик уже полностью отключился от реальности. Он стоял у самой стены пассажа, прижав к пластиковому сайдингу обтрепанный тетрадный лист. Дядя Витя затянулся, и его лицо тут же исказилось в кашле. Сигаретный дым, тяжелый и едкий, повис над листом с расчетами серой пеленой. Митя поморщился — от этого запаха всегда начинала ныть голова, а пальцы, пожелтевшие от никотина, выглядели нездоровыми, почти как старый пластик. Он ожесточенно черкал огрызком карандаша по бумаге, сплошь испещренной столбцами цифр.

— …если брать частотный анализ за последние тридцать тиражей, дельта-система сходится, — маниакально бормотал дядя Витя. — Двойка выпадает реже, значит, регрессионная модель потащит за собой восьмерку… Точно потащит!

Митя притормозил. Дядя Витя был мужиком с золотыми руками — он мог перебрать движок «Питерца» с закрытыми глазами и на слух определял, где коротит проводка. Но каждый вторник и пятницу его мозг отключался от реальности и уходил в государственную лотерею «Имперский куш». Витя свято верил, что систему можно взломать. Что это просто алгоритм.

Митя, сам не раз ковырявшийся в платах, рассуждал проще: кто программирует контроллер, тот и решает, как он работает. Пытаться высчитать выигрыш в с помощью табличек — всё равно что чинить сгоревшую микросхему силой мысли. Но дядя Витя упорно чертил свои схемы. С ними ему просто было спокойнее.

— Дядь Вить, вы так карандашом листок продавите, — негромко сказал Митя.

— А? Что? — механик вздрогнул, оторвавшись от расчетов. В его глазах на секунду мелькнул фанатичный блеск азарта, но тут же погас, уступив место привычной, тяжелой усталости. — А, Митька… Да вот, высчитываю. В прошлый раз из-за одной цифры сорвалось! Понимаешь? Одна цифра! Систему надо просто докрутить. Я её дожму.

Он нервно сунул смятый лист в бездонный карман замасленной куртки, словно боясь, что кто-то подсмотрит его секрет. Мите вдруг стало его невыносимо жаль. Мужик ждал чуда от смятого листочка, потому что больше ждать было не от чего.

— Митя, привет! — окликнула его тётя Зина, вышедшая на крыльцо магазина. На ней был фартук с логотипом «Пассажа», а в руке дымилась сигарета. — В школу?

— Ага.

— А «Питерец» ваш починили наконец? Запчасть по гарантии пришла?

— Шестой месяц идёт, — буркнул Митя.

— Цирк да и только, — Зина покачала головой. — Прямо как с партией «Возрождение» в Думе. Обещали золотые горы, народ им в облигации деньги понёс, а они раз — и самораспустились. Кума моя десять тысяч потеряла, концов не найти. И пожаловаться некому, суды-то все под министерскими.

Разговор про машину был неприятным. Мать каждую неделю оставляла голосовые сообщения в торговом доме, но в ответ слушала только голос речевого информатора: *«Ваш гарантийный случай находится на рассмотрении. Ожидайте поставки оригинальных деталей». В итоге их новенький «Питерец», напичканный электроникой, гнил на стоянке в райцентре, а они платили за аренду чужих машин.

Митя свернул в переулок. Впереди показался высокий забор из металлопрофиля, увенчанный камерами слежения. Это был дом Горыныча. Сосед, как обычно, стоял у калитки в старой армейской телогрейке поверх свитера. Рядом сидел его пёс — огромный, лохматый, с умными и тяжелыми глазами.

— Здорово, малец, — хрипло бросил Горыныч, выпустив струю дыма. — Слышал про гвардию?

Вокруг него стояло тяжелое облако перегоревшего табака, в котором, казалось, вязли все слова. Митя старался дышать через раз — этот запах казался ему запахом застоя и безнадеги

— Вчера слышал.

— Сегодня ближе к вечеру будут здесь.

Горыныч вытащил из кармана массивный, защищенный от ударов телефон. На экране было зернистое видео: темные силуэты тяжелых, угловатых машин на фоне леса, снятые через стекло фуры.

— Мужики с платной трассы прислали по закрытому каналу, — пояснил Горыныч, понизив голос. — Гвардия императорская. Элита. Они просто так технику не гоняют. Последний раз такой кортеж шел, когда «Крымский инцидент» был. Помнишь?

Митя смутно помнил. В школе на уроках эту тему проходили вскользь: европейский корабль нарушил морскую границу, наши их потопили, чуть не началась большая война.

— Говорят, Государь тогда лично в Европу царским бортом летал, кулаком по столу стучал, — Горыныч криво усмехнулся. — Утрясли. А сейчас чего-то снова зашевелились. То ли бунт где-то на границе давят, то ли везут что-то такое, что обычным жандармам не доверят.

— Мне-то что, — пожал плечами Митя. — Я в школу опаздываю.

— Ты вот что, — Горыныч вдруг подался вперед, глядя на Митю тяжело и серьёзно. — Смотри не лезь к ним вечером. Увидите колонну — стойте в стороне. Никто не знает, что от них ждать. Понял?

— Понял.

Школа встретила Митю привычным запахом дешёвого моющего средства, пластика и озона от обогревателей. Здание бывшей купеческой усадьбы снаружи выглядело роскошно, с восстановленными античными колоннами и золотым орлом на фасаде, но внутри после ремонта по программе «Имперское наследие» напрочь лишилось души. Просторные залы перегородили глухими стенками, историческую кирпичную кладку зашили типовыми панелями цвета «светлый орех», отчего коридоры стали узкими и давили теснотой. Прямо на такой новенькой, безликой стене переливался яркий цифровой плакат: «Помни 10-е марта — День единства Империи!». Плакат этот намертво завис ещё прошлой весной — имперская сеть обновления дала сбой. Местный трудовик лезть в казенную технику боялся, а специалиста из уездного центра ждали уже седьмой месяц. Так и светилось это мартовское «единство» посреди промозглого октября.

Митя тихо пробрался в класс и сел на своё место у окна.

Кабинет выглядел как наглядное пособие по имперскому мышлению — громоздкая смесь старины и новых технологий. Ученики сидели за классическими наклонными партами конструкции Эрисмана, как в девятнадцатом веке, но сделаны они были не из дерева, а из дешевого серого композита. В откидные крышки парт по программе «Цифровое просвещение» когда-то вмонтировали индивидуальные инфо-экраны, но половина матриц давно выгорела, а гнезда связи младшеклассники забили мусором и бумажками.

Впереди возвышалась тяжелая дубовая кафедра, за которой восседала учительница. Прямо за её спиной висела та самая хваленая сенсорная панель, которую старались лишний раз не включать из-за глюков. Для солидности строители заковали её в массивную раму под красное дерево, отчего дорогой прибор стал похож на нелепую картину.

А над панелью, строго по центру стены, светился цифровой портрет Государя в парадном мундире. Изображение было динамическим: раз в минуту Царь на экране едва заметно менял позу, поправлял орденскую ленту и переводил строгий взгляд прямо на задние ряды. Митю этот портрет всегда раздражал чисто технически: он знал, какая прожорливая плата стоит за экраном такого разрешения, и злился, что на эту показуху электричества хватает, а в школьной мастерской даже розеток для паяльников в обрез.

Его друг Колян с задней парты тут же переслал ему молнию в «Граде»: *«Гвардия в области. Горыныч прав, маршрут прямо через нашу развязку» *.

— Видел, — одними губами ответил Митя.

— Тихо! — раздался резкий голос от дверей.

Первым уроком стояла география. Её вёл Аркадий Ильич — грузный, лысеющий мужчина, бывший военный топограф. Он тяжело опустился за стол, включил старый проектор и вывел политическую карту мира. Больше половины Евразии заливало ровное золотое пятно.

— Записываем тему: «Геополитический контур и демографический ресурс Империи», — хрипло произнёс учитель, беря в руки указку. — Посмотрите на наши рубежи. На западе — Европейский кордон. Железный вал, отделяющий нас от гниющей автократии, где люди забыли, что такое центральное отопление. На юге — Санитарная зона. На востоке — Индо-Китайский мегаблок. Да, их миллиарды, но это лишь нищие рабочие руки, задыхающиеся в смоге. И закрытая Америка, которая давно варится в собственном соку. Только мы, Империя, являемся ковчегом порядка. Нас полмиллиарда. Пятьсот миллионов верноподданных.

Аркадий Ильич обвёл класс строгим взглядом. — И чтобы этот колоссальный механизм работал, каждый из вас должен занять своё место. Напоминаю: вы заканчиваете обязательные одиннадцать классов. Далее вступает в силу Имперская система распределения.

Митя вздохнул. Он знал это наизусть. Базовое образование было жёстко привязано к регионам и их ресурсам. Если родился на Урале — пойдешь в университеты тяжелой металлургии. В Тюмени — прямой путь в Институты нефти и газа, обслуживать вышки. Их Тверская губерния была аграрно-лесным придатком. Значит, по умолчанию девяносто процентов класса отправятся в Калязинский лесотехнический колледж.

Лазейка была только одна: продать себя. Имперские монополии раз в год устраивали жесткие отборочные конкурсы. Подпиши бессрочный контракт, отдай корпорации права на все свои будущие разработки — и тебя заберут в столицу, оплатят учебу в Институте технологий имени Шереметева.

Именно об этом мечтала его бывшая девушка Ленка, готовая на любую кабалу, лишь бы вырваться из Заозёрья. Другие тоже грезили, что их заметит вербовщик из Госмонополии. А географ эти мечты ненавидел.