Театр ужасов

– Да, Кустарь, – согласился Эркки устало. Его заметно раздражала вся эта возня с костюмом, и крики Шпалы в рации, он хотел улизнуть и отоспаться после ночной беготни. – Чертовски интересно…

– Ты только вообрази, сколько клиентов на эту фишку подсадить можно! Я б сам полез, но костюмчик на более субтильного человечка…

– На меня пойдет? – спросил я.

Кустарь прикинул, оглядел меня.

– Да… пойдет.

– Да уж, да уж, – продолжал возмущаться Коротышка, – полезай, полезай и сдохнешь. Как пить дать! Там и дышать в этой маске нечем. На голову штука давит. Затянули так, что весь взмок. Идти невозможно, ничего не видать под ногами, да еще палят по тебе страйком… – Он встал, наконец-то свободный от шнурков и крючков, отфыркиваясь, как лошадь. – И вообще… – стряхивал он с себя пыль и мелкую стружку, сплюнул и психанул, как маленький: – Вообще неизвестно, что еще будет, когда эта пачка на голове рванет! А вдруг башку снесет, а?

– Троим не снесло, а ему снесет… Во какой!..

Мне вспомнились глаза посыльных от Кустаря – их странный стеклянный взгляд.

– Давай я попробую.

Кустарь замер в восхищении, он смотрел на меня, как пес, снизу вверх, открыв рот, будто сомневаясь, что правильно понял, в глазах его был блеск испытателя.

– Хо-хочешь… попробовать? – спросил он, от волнения у него перехватило дыхание. Он перебирал шнурки и проводки, проверяя их на ощупь – целы проводки или нет?.. пальцы думали о проводках, а глаза смотрели на меня: – Точно?..

– Да, да… – Да, черт возьми, я хотел!

– Соскучился по экшену. – Кустарь улыбнулся. – Засиделся ты в своей Инструментальной, – посмотрел на Эркки. – Он соскучился по выстрелам, бригадир! Он хочет в дело. Это же кайф!

– Кайф, да уж… Молодец, – ехидно говорил Коротышка, хмыкая, – давай, заживо изжаришься в этом бочонке. Инфаркт заработаешь, как минимум. Полезай, полезай…

Все на него посмотрели с осуждением. Коротышка сделал вид, что нас нет, он смотрел вдаль, на дорогу, на валун, он был раздражен. Коротышка старше меня, ему пятьдесят один год, хотя по нему не скажешь: человек без возраста. Уникальная весовая категория. Он с детства легко получал призы, почти не учился, все время разъезжал по всему Союзу, занимался греко-римской, дзюдо и вольной одновременно, выступал в самом легком весе, соперников у него было раз-два и обчелся, потому медали получал всегда: «Всем проиграл, но без приза не остался. Что-нибудь обязательно дадут, костюмчик, вымпелы – дрянь, ну, и девочки любили, привез безделушки из Дрездена или тряпки из Чехословакии, она и твоя», – хвастался он.

Чем больше Коротышка кудахтал и насмешничал, тем сильней мне хотелось влезть в этот ужасный мундир, похожий на водолазный костюм, напялить маску и испробовать «взрыв мозга». Прямо на глазах у Коротышки. Мне хотелось, чтоб он увидел, как я спокойно и методично прохожу все стадии саморазрушения, у него на глазах, без жалоб и стонов, с улыбочкой… Пусть взорвется мозг, пусть голову снесет к чертям собачьим. Пусть он увидит!

– Ну, ну, тогда пошли в мастерскую, – заторопился Кустарь.

– Зачем в мастерскую? Наденем тут.

– Нет, эксперимент требует пройти все стадии. Сможешь ты дойти от мастерской до поля?

– Не знаю.

– Сейчас узнаем.

– Да, да, сейчас узнаешь, – приговаривал под руку Коротышка.

– Сейчас посмотрим, годишься ты или нет.

Я знал причуды Кустаря, спорить не стал. Да и не все ли мне равно? Мы отправились в мастерскую. Я помогал нести скафандр – тяжелая была штука. Коротышка шел впереди всех и даже не оглядывался на нас. Он напрочь отказался нам помогать. Когда мы пришли, он сплюнул и пошел в Holy Gorby.

– Ну, удачи, – сказал он легко напоследок.

На меня надевают мундир, затягивают шнуровку корсета, укрепляют крепкую пластину на груди, смачно щелкают железные кнопки, сверху надевают шлем, нахлобучивают его, стараются, давят…

– Эй, полегче вы!

– Терпи, казак…

Эркки и Кустарь, наряжая меня, чуть-чуть суетятся, как старухи, собирающие внука в школу; дергая и подтягивая ремни, они словно поправляют на ребенке ранец, концы шнуровки они заправляют, как шарф в пальто, проверяют ремешок, длину каждой штанины, рукава, баллон, карманчики и проч.

– Ну как?

– Нормально.

– Дышать можешь?

– Могу…

– Громче говори!

– Могу!!!

Смеются, по-хозяйски переговариваются.

– Обязательно усовершенствую модель, – говорит Кустарь, – но пока что вот так…

– Сложно, Кустарёк, но ничего, для начала и так пойдет…

– Посмотрим, посмотрим… Но сквайр нужен…

– Нужен, конечно. С такой амуницией в одиночку не совладать!

– Посмотрим, как он в деле. Ох, волнуюсь!

– Не волнуйся. Чему быть, того не миновать.

– Если все пройдет как надо, займусь новой моделью, более легкой и ноской: надел и пошел.

– В принципе, мембрана на маске не нужна, – сказал Эркки после паузы.

– Это еще почему? – ревностно возник Кустарь.

– А самому можно взрывать. Щелк, получил краской в харю, и сам на кнопку нажал, черепок и на куски. Ты контролируешь процесс. Клиент полагает, что попал, а ты располагаешь. Удобней выйти из игры.

– Нет, бригадир, знаешь, тут нужна синхронность. Кайф ты получаешь когда? Когда понимаешь: ты выстрелил, и оно рвануло – от твоего выстрела.

– Да, ты прав…

– Одно запоздание – и этого кайфа, этого чувства, что ты на куски взорвал монстра, не будет. Одного подозрения, что тут что-то подстроили, будет достаточно… Нельзя дурачить клиента… Легко обломать, начнут трепать языком… и загублена реприза!

– Да, верно…

– Нет кайфа, нет и трюка.

– Точно.

– Итого, – посмотрел Кустарь на часы, – тринадцать минут, сорок три секунды… Ого!

– Ничего, для второго раза неплохо…

– Теперь надо засечь время, за сколько мы доползем до места…

– Ну что, брат? Как мы себя чувствуем, у?

– О’кей, – сказал я и показал большой палец.

– Ты громче говори.

– О’кей!

– Ха-ха! Вот так.

– Ну, теперь вставай.

Меня поставили на ноги. Штука была тяжелой. Шея сразу затекла. На плечи давило, и все плечевые мышцы начали разом ныть. Привыкну? Разойдется? И душно. В общем, я сразу понял Коротышку. Было от чего взвыть. Он не остался с нами, ушел в бар, сучок. А жаль, он многое упустил.

– Ну, что? Идти можешь? Тогда вызывай Шпалу, бригадир, и айда на стрельбище.

Хорошо, что не пришлось идти по лестнице. Не знаю, осилил бы я длинную лестницу каземата. Там старые ступени. Остатки крепости древней. Огромные глыбы, ногу надо высоко задирать, длинная крепкая лестница из плитняка. Нет, тяжело бы было… А смог бы я спуститься в Лабиринт? Интересно, в Лабиринте можно такой номер устроить?..

Я им об этом сообщал, надрывая глотку.

– Можно, конечно, можно, – считал Кустарь.

Быстро запыхался и устал. Они просили меня молчать, но я испытывал острую потребность выговаривать все, что приходило в голову.

– А разошлось немного, разошлось… уже не так сильно давят ремни… и плечи уже не так ноют…

– Ну, ну… вот видишь, вот… молодец…

Не отошли мы и ста метров от мастерской, как я, к их крайнему удивлению, попросил передышку. Ну, вот, расстроился Кустарь, переживавший больше за свое изобретение, нежели за мое здоровье. Он боялся, что и я, вслед за Коротышкой, пойду на попятный. Не могу идти, говорил я. Мои ноги налились, будто я не шел, а бежал километр, с весом. Ныла спина, но от этого само приключение меня еще больше воодушевляло. Я ни за что не хотел прекращать испытания, о чем спрашивал озабоченно заглядывавший в мои глазницы бригадир. Кустарь нервно посматривал на секундомер, ворча под нос:

– Ну, ползем еле-еле… Коротышка-то был пожильней, легче шел…

– Да, бывший борец, – соглашался Эркки. – Что, лишний вес сказывается?..

Еле дыша, развел руками.

– Ну, ну. До конца-то выдержишь, а? Как думаешь?

– Выдержу.

– Ну, смотри.

Тронулись. Шаг, шаг – переставлял я неуверенные ноги. Меня здорово качало. Каждый порыв несильного ветра смещал центр тяжести, приходилось ногами ловить землю, так сказать. Ничего, выдержу, говорил я себе. Тяжело-то, ух! Тем интересней. Посмотрим, как это работает, подстегивал я себя. Несколько раз останавливались, чтобы я перевел дыхание. Я почти ничего не видел из-за того, что толстые стекла запотели. Я считал шаги и с каждым разом (пишу не без гордости) я одолевал расстояние длинней и длинней. Сердце колотилось. Наконец-то поле, по высокой траве идти было еще тяжелей. Шпала давно нас ждал на гранитном валуне. Я этого не видел, мне о том сообщили. Солнце палило сильней и сильней. Эркки включил камеру:

– Три часа дня. Сентябрь. 2017 год. Новый костюм. Испытание второе. Кустарь, как костюм назвал?

– Нептун.

– Как?

– Нептун!

– Костюм «Нептун», модель первая, бета-версия, испытание второе. Во время первого испытания участник прервал процесс, отказался от продолжения опыта, мотивируя дискомфортом… Короче, до флажков…

Я сказал, что не вижу флажков. Кустарь меня подвел. Сквозь толстые стекла ничего не видно, говорил я. А если ночью?.. Каково будет ночью?.. Я сообщил об этом Кустарю… Он говорил: да, да, понял, принял ко вниманию…

Я много говорил. Это от волнения, думал я. Как перед погружением: когда меня облачали в водолазный костюм, я всегда много болтал, от нервов. Теперь погружения не было.

Наверное, меня подвели к тому месту, где вышел из игры Коротышка. Я почувствовал, что остался один. Они отступили от меня. Наверное, то же чувствует человек, приговоренный к смертной казни. Тебе надевают на голову мешок. Тебя подводят к определенному месту. А потом от тебя отходит конвой. Дальше будет действовать палач. Я почувствовал щелчок в области грудины. Шарик. Пуф, ерунда, и мне полегчало. Я слышал слабые голоса. Эркки снимал и комментировал, наверное. А вот и команды:

– Шагай вперед! Три шага! Три!

– Только осторожно! Выше ноги!

Высоко поднимая ноги, будто шагая в глубоком сугробе, я сделал три несмелых шага и снова почувствовал щелчок.

– Отлично! Ставим флажок… Давай еще! Еще два шага!

Я прошел еще два шага… И все-таки, что случится, когда он попадет мне в мембрану? Снесет мне башку или нет? Щелк! Плечо – немного чувствительно. Нет, Коротышка, ты врал, что в тебя угодила пуля. Это точно пчела была, точно пчела… Щелк!

– Давай еще пару шагов!

Так, вслепую, я шагал навстречу моему убийце, а он палил по мне из ружья. И вдруг я получил удар прямо над головой, и секунду спустя раздался оглушительный хлопок, меня встряхнуло. Упал на колени. Возможно, я даже потерял сознание. Или оно сколько-нибудь помутилось. Я перестал слышать свои мысли и чувствовать себя. В ушах звенело, точно у меня над головой разорвался фейерверк. Хлопок, встряска, удар, звезды в глазах – все было одновременно. В спине что-то рвануло, по позвоночнику пробежала вибрация: это был механизм, выталкивающий из баллончика «кровь». Эта вибрация по спине пробежала чуть позже. Я стоял на коленях и задыхался. Мне хотелось наружу. Я слышал вопли. Слышал радостные крики. Дружеские руки на моей спине, на плечах. Меня подняли. Меня обняли. Я был чумной, хотелось, чтоб они как можно скорей меня рассупонили.

В третий раз мы смотрели видео, на котором я шагаю неверными ногами по высокой траве. Солнце-то блестит, сколько лучей… а у меня там мрак, я-то в полном мраке шагаю! Ах, какие деньки. Красота! Красивые кадры. Эркки снимал аж с семи шагов, но не особо помогло: он был весь в краске, и Кустарь тоже – оба были в краске и желатине, но довольные. Мы сидели в мастерской Кустаря, в третий раз я смотрел, как моя голова разлетается на куски, из нее летит отвратительная жирная масса бело-красноватого цвета, куски, похожие на червей, сгустки, волокна, пряди вылетают и повисают на моих руках и плечах, на травах, я падаю на колени, и с небольшим запозданием из-за моей спины вырывается фонтан красной краски, и я слышу жуткий рев…

– А что это за вой? – спросил Шпала.

– Сирена, – довольный собою, сказал Кустарь.

– Ну, ни хуясе ты наворотил. – Глаза Шпалы светились от удовольствия.

Лутя танцевал от восторга:

– Да это ваще жесть, мужики! Это же бомба! Кустарь, ты – гений! Мы столько народу соберем! Я глазам не поверил. Ничего себе рвануло! Это круче Голливуда!

– Ну, все. Лутя, – прервал он брата, – мы тебя услышали. Жесть. Круче Голливуда. Все это в твоем слогане и должно быть. Понял? Давай! Дуй отсюда! Заводи рекламу, начинай обзвон клиентов. Первым с десятипроцентной скидкой. Все бабки парням за первую ночь – она ваша, ребята.

Кустарь аж крякнул. Эркки хлопнул себя по коленям.

– Ну а как еще нам с тобой расплачиваться? – сказал Шпала, глядя на Кустаря. – Как такой труд оплатить? Откуда бабки брать? Молодец, Кустарь! Гений! – И снова Луте, вполоборота: – Ты еще здесь?..

– Отлично! Ха-ха-ха! – Лутя похлопал нас всех по головам и плечам, махнул шаловливо в сторону брата кулаком и побежал.

– Уже датый, – язвительно пробурчал Шпала, даже не глядя ему вслед, – всю жизнь один сплошной запой. Так, короче, все ясно. Фишка у нас есть. Начинаем работать. Теперь технический вопрос, Кустарь.

– Да, да, слушаю…

– Теоретически, сколько заходов за ночь можно сделать? Человек не в счет, я говорю о технике. Сколько голов взорвать мы можем за одну ночь?

– Ну, это как посмотреть… да сколько угодно!..

– Блин, я тебя спрашиваю, у тебя сегодня сколько голов наделано?

– Сегодня еще раза три можем повторить, материал есть…

– Так, а какие паузы между заходами?..

– Полчаса минимум.

– Это хорошо, в это мы укладываемся…

– Но думаю, что он не выдержит. – Кустарь посмотрел на меня, все на меня посмотрели.

– Не выдержишь? – спросил Шпала. – Тебе сколько?

– Что сколько?

– Лет сколько?

– Сорок шесть.

– А почему он не выдержит? – Шпала уставился на Кустаря. – Сорок шесть, какие наши годы! – Перевел взгляд на Эркки. – Чего не выдержать-то? —

Они подняли брови, вздохнули, развели руками.

– Ну, кто знает… может, и выдержит… Коротышка вон как сбрендил…

– Коротышке когда мы юбилей играли?.. в прошлом году полтинник обмыли… Этот покрепче будет, а?

– Если высплюсь…

– Так иди спи тогда. Получи бесплатный талон в Holy Gorby, поешь, и сон до конца дня. Никакого алкоголя. Завтра нажрешься. За сегодня днем ты уже заработал, но вечером чтоб как огурчик, понял? Клиенты приедут. Уже спрашивают, как там и что. Уже понеслась, понятно? Пошла шумиха в сетях. Лутя волны поднимает. Я накрутку сделал немного. Будь готов ходки делать!

– С оплатой я правильно понял?

– Тройная. Шестьдесят за выход.

– Ого, шестьдесят? – удивился Кустарь.

– А что, много? Надо скостить?

– Э! – возмутился я. – Самое то! В этом колпаке ходить не так просто…

– Сказал шестьдесят, будут тебе шестьдесят, а то и сто двадцать, если в азарт клиент войдет. Иди спать, я сказал, что сидишь? Не подведи, смотри у меня!

Я пошел к выходу…

– Все будет тип-топ, – обещал Кустарь.

– А ты, бригадир, проследи, чтоб он спал… а не шастал… никакого алкоголя… никто… все чтоб трезвые были… Чтоб вечером костюмчик сидел!

– Будет сделано…

В ту ночь я выходил пять раз. Они навострились менять шлем за двадцать минут. Мы побивали свои рекорды, работали легче и слаженней, невзирая на усталость и бешеный ритм. Кустарь ловко разбирал шлем, заряжал его, ставил насадку, прикручивал и замазывал темя и лобную часть «черепа», по «вискам» большими пальцами с клеем проводил, а потом, плюнув на указательный, давал щелчка: на удачу!

Я быстро привык к «взрыву мозга», встряске, вибрации и сирене. Я даже не падал больше на колени. Я просто жмурился. Кустарь и Эркки устали меня одевать. Два последних захода я не снимал мундир, оставался в шлеме, насадку меняли на мне. Было очень тяжело. Взмок адски. К пятому заходу желатин кончился, в мою голову зарядили какой-то странный раствор, похожий на медузу, – Кустарь распотрошил детские слаймы, они сильно чавкали. Краска тоже была вычерпана до последней капли крови, и он залил два литра вишневой браги, которой у него стояло пять огромных бочек. Он переживал, что механизм, не прочищенный после четырех выстрелов, может заклинить. Эркки беспокоился, что его камера сдохнет, подзарядка садилась, не успевала зарядиться, как снова надо было бежать в поле.

Меня вели, Кустарь полз в траве рядом со мной. Он ползал каждый раз, и весь, с головы до пят, был в жиже, краске и росе. Некоторые лампочки к пятому заходу перестали работать. Эркки фиксировал каждый случай, чтобы монтировать клиентам индивидуальные фильмы с их стрельбой. Стрелок с ружьем отправляется к камню. Он стоит один. Друзья должны молчать и наблюдать со стороны. Они тоже снимают. Было утро. Уже немного светало, но все-таки стояла темень. Может, они меня не видели. Потому что лампочки включались, когда меня подводили к первому флажку. Там прятался Кустарь, укладывался в траву. По его команде я нажимал на кнопку, лампочки зажигались. В мой последний выход я не увидел приятного ореола. Даже этого не было. Я остался в отвратительной темени абсолютно слепой. Хотя лампы мне ничуть не помогали, они не освещали мне путь, но все же успокаивали, сообщали легкое приятное чувство заземленности. Теперь же я шел во мраке, как отстегнутый от корабля астронавт в открытом космосе. Кустарь, позвал я. Он меня прутиком по ноге шлепнул, направляя. Ага, значит, правее. Я пошел правее. Но увидит ли меня стрелок? Если лампы не сработают, Эркки не сможет все это снять. Да и вряд ли стрелок попадет в мембрану с пятидесяти шагов в такой тьме… по движущейся мишени… Я ужасно устал. Мое сердце колотилось двойными скачками (как в приступе тахикардии, что со мной теперь часто бывало во время переутомления). Я считал каждый свой шаг, смутно представляя, где нахожусь. Кустарь пару раз веточкой бил то по левой, то по правой ноге, ну, и подгонял. Еще, значит, ближе? Ну, еще… еще… Послышались щелчки. По ноге. По руке. Живот. Грудь, грудь… мимо, болван. Хотя его было трудно винить: в темноте стрелять… Вдруг включился свет – прямо в глаза. Ага, значит, кто-то подогнал фары. Это была машина. Кустарь зашипел, что он отползает.

– Иди вперед, иди на свет, иди…

Я шел на свет. Высоко поднимая ноги. Уже не считая шагов. Я рычал. Я горланил. Я взмахивал руками. Думаю, я выглядел очень нелепо, но Эркки сказал, что с дороги эта нелепость казалась жуткой. «Это надо видеть со стороны зрителей, – говорил он, – это ужасно. Женщины натурально испугались. Они шептали: какой ужас, какой ужас… Да, чувак, ты был ужасен! Как вырвавшееся из Ада наполовину механическое существо».

Парнишка, который решился ночью пострелять, был последним в списке желающих, и он, увидев меня, порядочно струхнул, отчего бил мимо цели, в меня совсем не попадал… Наверное, он вообще не хотел этим заниматься. Он мазал, мазал, к нему подошли, кто-то взял из его рук ружье и тоже стал стрелять. Это оказался его отец. Так предположил Эркки, который стоял рядом с ними, он всегда немного болтал с клиентами, поскольку делал видео для них, как на свадьбе, они позировали перед ним с оружием, как это часто бывает, чтобы не казалось, будто вечер прошел напрасно за идиотским занятием. Рядом с парнишкой встала девушка. С ними были и матери, они стояли в сторонке и о чем-то говорили. Заурядный семейный пикник они превратили в ночную вылазку на полигон. Решили парню сделать такой оригинальный подарок. Он был геймер заядлый, нёрд, ботан, и отец сказал, что ему необходимо боевое крещение, раз уж в армию он не попал по состоянию здоровья, пора ему не в компьютерной игре палить, а по движущейся настоящей мишени, вот, пожалуйста, есть Зомбипаркен, поехали! И они приехали, стояли и палили по мне, долго не могли попасть.

Они попали, когда я подошел уже слишком близко. Так близко я не должен был подходить. Я стал практически перед камнем. Это было ошибкой. Но я же не знал. И сказать было некому. Черт возьми, я совсем ни черта не видел. И давно перестал считать шаги. Я не представлял, где находился. Я шел и шел, пока не уткнулся в сетку. Я даже не понял, что это была сетка. Я запнулся о нее. Я хотел сделать шаг вперед. Переступить через преграду. Потому что подумал, что это был пучок травы, кустик, коряга. Я и представить себе не мог, что стою прямо перед ними. И тут он попал. Прямо в тот момент, когда я сделал шаг, чтобы переступить через воображаемую корягу, он попал в мембрану. Меня встряхнуло. Я споткнулся о сетку и полетел вниз. Они заорали от счастья, думая, что подбили меня. Да, я упал на карачки, повис на сетке, беспомощный, как большая рыба, им было от чего порадоваться, и они радовались, пока вся та гадость, которой Кустарь зарядил устройство, рвотой не рванула прямо на них.

Я много раз смотрел эти кадры. Эркки тоже пострадал. Куски слизи летели и в него тоже. Но он не дрогнул. Снял все очень хорошо. Застывшие вдруг фигуры. Перекошенные от омерзения лица. Вопли изумления. Гнев. Отвращение. Мат. И слышен голос отца: «Я только вчера машину помыл…»

Естественно, если механизм не чистить, он засоряется и заедает. Вслед за слизью, что вылетела из моей над-черепной насадки, с небольшим запозданием (три-четыре секунды) из баллона, что висел у меня на спине, вырвался фонтан кроваво-красной вишневой браги. Он хлестал по ним, как из брандспойта. И выла отвратительная сирена. Я дергался, изображая конвульсии, а сам хохотал.