- -
- 100%
- +
Заподозрив неладное и прикинувшись простачком, я осторожно стал выспрашивать про бумаги, в кои сестрица деньги вложила. И вдруг, к собственному удивлению, понял: родня моя займами промышляет! Тут же в памяти всплыла старуха-процентщица и раскольниковское: «Тварь я дрожащая или право имею?» Но я сумел утаить своё открытие, виду не подал. Тут ещё и Тимоха выручил: объявил, что срочно нужна остановка – у одного из коней подковка слетела на здешних «автобанах». К счастью, поблизости деревенька оказалась, и кузнец в ней сыскался.
Пока Тимоха хлопотал с мелким ремонтом транспортного средства, мы с Полиной уселись обедать моими московскими припасами. Сестрица же ещё и вина к трапезе предложила. Сидит, соловьём разливается, про разное рассказывает. Мол, в Посаде хотела столовое серебро прикупить… Ха! Три раза. Уверен, под заклад серебришко взяла бы.
– Ты пей, Лёшенька, мне поститься надобно, я тебе компанию составлять не буду, – сладко пела Полина.
Споить хочет? Проверить, действительно ли я бросил пить? Но в теле её братца теперь не слабовольный тюфяк, что от одного вида чарки млеет, а я – поживший, который и в запоях бывал не раз, и трезвую жизнь знал. Уж мне-то ведомо, что питие опасно, и мера моя мне известна: сколько при своём весе позволить могу, а где остановиться надо.
– Ехать надобно, мало нынче проехали, а до постоялого двора ещё часа три. И пить я боле не стану, – сказал я и оставил недопитое вино в бутыли. Литра полтора там было, не меньше.
Поля аж глаза округлила, дивясь. Чтобы алкаш да бросил недопитое, когда в бутылке ещё половина плескается, а дух винный по всей карете витает?! Где ж это видано?! Народ здесь если начинает бухать, то до последней капли. Культуры пития нет и в помине. А вот у меня – есть, хоть и выпить, чего греха таить, я люблю.
Переславль-Залесский мы проскочили на другой день, даже не остановившись. И лишь отъехав от города прилично, уже затемно добрались до постоялого двора. Тут, разумеется, опять пытались меня споить. Отказался, само собой, и отправился спать в наш с Тимохой номер. Кстати, местным я заплатил за уход за конями – пусть мой кучер отдохнёт, а профи лошадушек накормят да почистят. Жалеть семи копеек на это дело не стал – такова нынче цена за услугу.
Подавальщица в трактире дороже обошлась бы. Но там такая корма! Однако мы с Тимохой намёки её непристойные отвергли: вернее, я отверг, пока кучер мой пребывал в ступоре, не сводя глаз с прелестей работницы. Не до баб нынче. Завтра планируем побольше проехать. До Ростова Великого, впрочем, не дотянем. Там же я планирую денёк пожить: город большой, ярмарки, может, чего прикуплю в хозяйство. А уж оттуда путь на Нерехту. Не представляю пока что это за населённый пункт. Потом Кострома, и поутру – в своё село. Дня три, четыре, а то и пять, пожалуй, в дороге будем.
И это мы ещё гоним! Не в том смысле, что брешем, а что коней не щадим. Те, отдохнув и профилонил в Москве, такому “стахановскому” темпу движения не особо рады, но у Тимохи есть кнут и он его не бережёт.
– Лёш, Лёш, гляди – пожар! – растолкал меня посреди ночи конюх.
И верно: сквозь маленькое мутное оконце виднелись всполохи огня. Где-то вдали, не у трактира – скорее в деревеньке, верстах в пяти от тракта.
– Ипическая сила… – зевнул я. – Да шут с ними, чем мы поможем? Ты, что ли, пожарник?
– Да я так… Ветер нынче неслабый. А ну как лес загорится? От леска-то мы недалече, – пробормотал кучер.
– Какой ещё лес? – фыркнул я. – Чахлая рощица из кривых берёз да осинок. Спи! – командую.
И я оказался прав: пожар потушили без нашего участия, но уже утром, за завтраком, нас настигли его последствия. К столу, за которым мы с Тимохой сидели, неслышно подкрался седоватый священник. Чина его я толком не понял, однако, судя по окладистой бороде и чёрной рясе, подпаленной кое-где по подолу, понял – из чёрного духовенства он.
Лицо у старца было осунувшееся, глаза красные от бессонной ночи. Но держался он прямо, голос спокойный, и в нём больше смирения, чем жалобы.
– Милостивый государь, – начал священнослужитель низким голосом, степенно поклонившись, – не сочтите за дерзость. Слух имею, что путь ваш лежит Ростовским трактом.
Я обернулся и смерил монаха внимательным взглядом.
– Верно говорите, батюшка, держим путь на Ростов. Проездом, правда. А вам чем помочь надобно?
– Недавний погорелец я, – начал священник, и голос его дрогнул. – Дом мой в огне сгинул, всё добро в пепел обратилось, книги церковные, иконы – всё прахом пошло. Да видно, на то божья воля… – и он размашисто перекрестившись, стал бормотать что-то себе под нос, наверное молитовку.
– Так вы просите подвезти вас? – уточнил я, стараясь вложить в голос сочувствие.
– Не за себя прошу, – покачал старик седою головой. – За племянничка моего родного, сироту бездомного, что со мной жил. Решил он в город податься, счастья там поискать, да ноги больны и силы уж не те… Беда его придавила, да и я сам немощен.
Поп тяжело вздохнул и стал мелко креститься.
– Просьба моя проста, – наконец произнёс он, собравшись. – Места его вещи много не займут: сундуков нет, всё пожрало пламя. За труд ваш я молиться стану. А молитва – не пустое слово: до небес она дойдёт.
– Молитва – дело хорошее. Что ж… лошадей нагрузим, но место сыщем. Пусть садится! Не пристало оставлять страждущих на дороге, коли помочь можем.Я улыбнулся краем губ:
– Благодарствую, сударь. Господь сторицею воздаст.Старик низко склонился:
Странно как-то… Ну, сгорел дом, имущество – беда, конечно, но не великая. Земля ведь главная ценность, а дом новый за пару недель поставить можно, коли лес под рукой. Но разгадка крылась в личности моего нового попутчика. Им оказался отставник, который жил при родственнике-попе, а теперь вот, после пожара, остался без крыши над головой. Попа-то прихожане не оставят в беде, может, и новый дом выстроят. А ему что?
Отставники, я знаю, с крестьянской общиной редко уживались: привыкли к военному порядку, а «мир» жил по своим законам. Выходит, помощи ему ждать неоткуда. Потому и тянет его в Ростов Великий.
Полина изумилась новому соседу – крепкому ещё дядьке, лет под пятьдесят, с ясными глазами и без бороды, что сразу выдавало в нём военного, но, помявшись, всё же пододвинула свою задницу. Ну, не мне ж тесниться вдвоём на лавке?
– Давно уйти хотел, да всё духу не доставало, – заговорил Ермолай, всё ещё возбужденный недавним происшествием. – А вчера, как в одних портках из избы выскочил, так и прояснилось в голове: не так, видать, живу я!
– А я, стало быть, в имение своё еду. Вот сестрица моя, вдовая, – радушно представил я соседку слева. Поле-то охота в окошко на лесок глядеть, а он как раз слева тянулся.
– Много ли землицы у вас? А крепостных? – не проявил робости и стал меня расспрашивать Ермолай.
Оказалось, грамотен он: и в школе при сельском храме учителем подрабатывал, и писарем приходилось бывать.
За беседами и путь короче был, но до Ростова мы всё же не добрались, на постой напросились в какой-то хуторок. Я и за погорельца заплатил, но он два пятака назад сунул: кое-какие средства у него, как оказалось, имелись, в захоронке медь да серебро уцелело, не сгорело.
– Слышь, Лёшь, а если нанять Ермолая к нам в управляющие? – тихонько предложил поутру мой товарищ по попаданству. – Я в людях разбираюсь, вижу – честный дядька.
– Да он в сельском хозяйстве не рылом ни ухом, всю жизнь же воевал! – привел весомый аргумент я.
– А ты – рылом или ухом? Ещё меньше понимаешь, а управлять собираешься. Сейчас кто главный? Иван? Который что-то с жемчугом мутил, да лес твой, возможно, подворовывал? Ой, по миру пойдём! А тут военный, да родня попу тому. А не стал бы монах просить за дурного человека, хотя бы даже и за племянника.
Еду, приглядываюсь к попутчику. В основном, он с Полиной беседует, и уже выведал, что та и тканями какими-то торговала, и книгами от офицеров-друзей мужа якобы, промышляла… Вполне возможно, это тоже ценности, полученные в заклад. А то и того хлеще – контрабанда какая.
К обеду показались стены Ростова Великого, и я, наконец, созрел предложить рублей 200 в год ассигнациями Ермолаю. Будут доходы выше – накину полтинник, а то и сотку.
– Ой, как нежданно… – опешил Ермолай. – Я ведь думал, писарем где пристроиться.
Полина тут же вышла из образа ласковой сестры и зашипела:
– Не нажил ты ума Лешка, ой, не нажил. Человек, может, и хороший, да что он понимает в сельском быту?
– А я что понимаю? – привожу те же аргументы, что и Тимоха. – Ничего ровным счетом. Но управлять бы пришлось. Или довериться старосте, а он у меня из доверия вышел.
– А вот и понимаю! – горячо запротестовал Ермолай. – Я служил всего двенадцать лет, а до того батюшке моему покойному, брату отца Никодима, что за меня слово замолвил, помогал. И пахать умею, и сеять. Да и после ранения уж третий год в селе живу. Не сумлевайтесь – разберусь! Но всё ж подумать надобно… покумекать.
Мы уже проехали предместья Ростова, показалось озеро Неро, а Ермолай всё молчал, ответа не давал.
– Нет, так я не могу, – вдруг сказал он, удивив меня. Но оказалось – не отказ это вовсе.
– Надо бы сперва Голозадово твоё поглядеть, – продолжил дядька. – Тогда уж и решение приму. Возьмёшь меня, коли дальше поеду? А нет – обратно сам выберусь. Уж в Костроме у меня друзья-однополчане найдутся.
Глава 6
– Что ж, пусть будет так, – согласился я на осмотр будущего фронта работ.
Ведь в это время – да и в наше тоже – честного человека, которому можно довериться, сыскать непросто. А чтоб ещё и грамотный попался – то и вовсе редкость.
Заехали, наконец, в Ростов. Я уже понемногу осваиваюсь в этом времени и не дичаюсь здешних порядков, хотя мне, человеку из будущего, многое до сих пор непривычно. Например, узкие улочки, булыжником вымощенные, местами в грязи увязшие после дождя, кажутся слишком тесными и кривыми рядом с прямыми шоссе моего века.
Добираемся до рынка, спешиваемся и идём, оставив Тимоху следить за лошадьми, по рядам. Здесь вовсю кипит жизнь, и сразу видно, что экономика Руси дышит полной грудью. Тут тебе и сукна из Москвы, и меха из Сибири, рыба и солёные огурцы с озера Неро. Тьфу, рыба с Неро, а огурцы… да где угодно растут. Звонко перекликаются торговки, предлагая товар, запахи рыбы, дыма и пряностей стоят густым туманом.
А вот знаменитая ростовская финифть. Я знаю, что когда-нибудь этот промысел станет гордостью города, но сейчас мастера сидят за маленькими лавками, кланяются редким покупателям и не подозревают, что их работы будут храниться в музеях.
Не спеша делаем покупки, а я попутно приглядываюсь к попутчикам. Сестрица моя местами скромна и благочестива, а вот уже орёт на торговку и чуть ли не вцепилась ей в волосья даже – не понравилась цена на какие-то платки. Хм… купила сразу полдюжины. Вот уж не поверю, что нет в её поклаже платка. Да и зачем ей этот, скажем так, невысокого уровня товар, более подходящий крестьянкам? А свистульки зачем, с десяток? Трубки и кисеты?..
О, кстати, а мне что для моего папиросного бизнеса надо? Смотрю, между лавками с мехами и финифтью стоит пара оборванцев с тюками махорки – они зазывают покупателей, выкрикивая:
– Табак, табак душистый! Курский, турецкий, кому по грошу щепоть, кому фунт!
Чуть поодаль старуха раскладывает кисеты и трубки:
– Подходи, добрый человек. У нас на всяк карман кисет, на всяк роток трубка найдётся.
Я приценился. Хм… махорки бы взять фунт-другой для пробы, да кисетов десяток. Ещё коробочки деревянные у коробейника можно заказать – вместо картонных пачек будут. Бумага вот беда: тут только писчая да книжная, толстовата будет.
Чёрт, не о том думаю… А ведь, похоже, подарки сестрица закупает! Неужто и впрямь дворню мою одаривать надумала, дабы выведать всё про меня? Ну что ж, флаг в руки: ей такого наговорят, что диву дашься. И главное, правду, не соврут.
Вот только незадача: второй месяц я в теле барина, и нового «меня» толком никто не знает. Да что там – я сам себя ещё до конца не понял. Молодое тело да горячая кровь шибко на разум действуют.
Хитра, ох хитра, Голозадова-старшая…
А вот Ермолай, вижу, в деньгах не купается. Курить не курит – и то хорошо: хоть в моём имении ничего не спалит. Купил себе лишь ножичек засапожный. Ну это понятно: без ножа нынче никуда, у самого два с собой.
Так, ладно, загадка со странными покупками разгадана – пора бы и в книжную лавку заглянуть… “ФедороФФ и сыновья”. Во как, с двумя «ФФ» на конце! Купчина, видно, фамилией своей гордится – у местных-то она далеко не у всех имеется.
У Тимохи, к примеру, никакой фамилии и в помине не было. Когда ж паспорт ему выписывал, пошутил: дескать, будешь Тимофей Тимофеевич Черномырдин. Батя его, тоже Тимофей, видать, не мудрствуя, сына в честь себя назвал. А «Черномырдин» – оттого, что Тимоха в тот день весь в саже печной был, ну я и выдумал. По отчеству да к низшему сословию? Да плевать! Я тут барин – и мне решать.
Басовито звякнул колокольчик над дверью, возвестив о моём появлении, и из-за прилавка выглянул, наверное, один из сыновей самого ФедороФФа. Мордатый да важный. Поклонился, разумеется, – благородного человека во мне сразу признал. Но сделал это как-то с ленцой, без усердия.
Одет же он был франтовато: косоворотка вышитая бисером, подпоясана алым кушаком, чуб по моде на бок зализан, а сапоги – прям новьё, блестят кожей. Тут уж верно: хочешь оценить, насколько богат человек, гляди на обувь. Впрочем, и в будущем также: разве что вместо сапог ещё и на часы внимание обращают.
– Чего изволите? – невозмутимо спросил парень. – Вот есть новые газеты и журналы из Москвы. Правда, “Московский вестник” раскупили, там стихи уж больно хороши были – про Бородино. И что-то дамское, от чего оне млеют.
Я в изумлении выпучил глаза – похоже, слава моя впереди меня бежит!
– Покажи-ка, любезный, что из бумаги имеешь? Тонкая нужна, вроде той, что на конверты идёт, но недорогая, – прошу я.
– Бумаги у нас в изобилии, – оживился приказчик. – Вот, извольте поглядеть.
И он махнул рукой в сторону прилавка, где громоздились целые стопы разной бумаги. Чего тут только не было: и льняная, и импортная заморская, и даже рисовая! Та, правда, на мой вкус ломкая, да и цена кусается: за пачку в сотню листов аж три рубля серебром!
А вот наша, льняная, – другое дело. Пачка не в сотню, а уже в 480 листов всего два рублика стоит. Её и взял. Впрочем, не пожадничал, прикупил и прочей на пробу, включая импортную – авось пригодится. Заодно и клей захватил.
А табак… табак уже в Костроме возьму. Там, глядишь, выбор шире и цены человечнее.
Сестра с Ермолаем на мои покупки глазели с любопытством, но при посторонних вопросы задавать не решились.
Больше на рынке задерживаться не стали: пора было думать о ночлеге. День хоть и не к исходу, да кони устали. Тимоха, а я ему в этом плане доверяю – всё-таки какие-то навыки от прежнего владельца тела у него остались, – сразу сказал: лошадям отдых до утра нужен. Да и у меня задница не чугунная, чтоб всё время на рессорах трястись.
Так что известие, что наш кучер, дожидаясь господ в лице меня с Полиной и будущего своего начальника Ермолая, сам сыскал нам жильё, меня порадовало.
– Ой, доверил выбор ночлега не тому! Ему с три короба наврут – а он и рад будет.Сестра, разумеется, тут же фыркнула:
– Тимохе моему так просто лапши на уши не навешать. Трогай давай к трактиру, – крикнул я, усаживаясь в карету.
– Что? Лапши? – удивились хором Ермолай с Полиной, а значит, нет такого выражения ещё. Ничего, теперь будет!
Ехать было недолго. Правда, без навигатора мой «водила» пару раз сбился, но ловко вызнал дорогу у проходящих мимо баб. С бабами у ары, как всегда, ладится – кобель он покруче меня будет.
– Здание трактира выглядело так, будто стремилось переплюнуть главный собор Ростова. Деревянные, искусно вырезанные башенки с крестами лоснились лаком, а само здание полукруглой формы было, пожалуй, и в ширину не меньше, чем Успенский собор, в данный момент считавшийся главным в Ростове. Метров двадцать пять, если на глаз прикинуть! Неплохо.
Довершало битву трактира с культовым сооружением название, выведенное красной краской (а она, между прочим, нынче дорогущая), ещё и готическим шрифтом, которым не каждый писарь владеет, да на вывеске метра три на три. «Помпея»! Ну не идиоты ли? Истории не знают, что ли? Ведь как судно назовёшь, так оно и поплывёт…
Едва въехали в просторный двор, как к нам шустро подскочил мальчишка лет двенадцати и принял поводья, о чём-то пошептавшись с Тимохой.
– Ой, слупят сейчас с нас деньжищ… Ты ж за вдову заплатишь? – елейно протянула сестрица.
– За обед да ужин – заплачу, и довольно, – отрезал я. – А то вдруг ты королевский номер задумаешь взять? Или, чего доброго, люкс для новобрачных.
Полина промолчала – то ли от моего отказа, то ли от обилия непонятных ей слов. А скорее всего, просто из образа выходить не желала. Хитрая змея.
– Деньга у меня имеется, – попытался отказаться от заботы Ермолай. – Немного, но хватит. Схоронка в огороде была, да ещё дядюшка от щедрот своих подкинул.
– Ну уж нет! – возразил я. – Ты теперь на моём полном содержании. Так что слушайся. И вот – держи десять рублей авансом. Себе прикупи, что надобно. На рынке когда бы запамятовал тебе дать: глаза там у меня разбежались.
– Ой ли, после Москвы и глаза разбежались? – не поверила сестра.
Половой встретил нас, будто родных: проводил к довольно чистому столику, отчего доверие к трактиру только возросло. Вскоре явился и сам хозяин – толстенький, бородатый мужик.
– Вам с супругой один номер? – прогудел он.
– Мы не супруги, – одновременно возмутились мы с Полиной.
– Прощения просим. Вам с дамой номера рядом? – ничуть не смутился дядя.
– Не рядом.
И опять хором! Вот что значит родная кровь!
– Сестра моя это. Она сама за себя заплатит, не нищенка. Мне хороший номер с кроватью, и чтоб клопов не было. Есть такой? И ванну в номер хочу!
– А мне скромненький, главное, чтобы чистый. Я ведь сиротка да вдовица, позаботиться обо мне некому…
Она даже вздохнула театрально, но сочувствия не дождалась. Кому её жалеть-то? Разве что трактирщику – и то о том, что дама мало денег может у него оставить.
Ермолаю и моему крепостному снял один номер на двоих. Их вот рядом с собой поселил, чтобы, если что, в стенку стукнуть мог, позвать.
Обедаем без спиртного, и так на три с полтиной вышло. Сестрица моя, зараза такая, заказала самое дорогое блюдо в меню. Не иначе как назло, за отказ оплатить ей номер.
С претензией, а может, продолжая войну с Успенским собором, самым дорогим блюдом в меню оказалось жаркое под названием «à la française», сиречь лебедь! Да их разве едят? Ещё и под каким-то соусом. Цена – два рубля серебром. Таких цен и в Москве не сыщешь. Ну и кого угораздило такое в меню всунуть?
Но на вкус лебедь оказался весьма неплох. Я без стеснения (а чего – плачу же я!) изрядно так откушал дичи с тарелки у сестры, чему та не возражала, так как сама почти не ела. Не зашло ей, что ли? От этого я только утвердился во мнении о такой изысканной мести с её стороны.
Остальные питались проще: огурцы солёные, квашеная капуста, щи кислые с говядиной – всего за 15 копеек большая миска, да прочие разносолы. Пирогов с собой ещё взял, ибо намерен прогуляться с Тимохой по городу. А чего? Кони тут уже под присмотром – местные работники сделают все в лучшем виде. В элитности места проживания, да ещё после лебедя, сомневаться даже неприлично.
Номер мой, как и ожидалось, оказался отличным. С двумя комнатами и ванной, которую вечером скажу, чтоб наполнили. А пока все расходимся по своим делам. Ермолай – за покупками, Полина сквозанула в собор… Может, я зря на неё гоню и она вправду богомольная, а не интриганка?
Мы же с Тимохой вышли прогуляться по здешнему «Бродвею» – улице Большой. Шагаем чинно, разглядывая местных барышень. Я из себя барин барином, Тимоха тоже при параде – вовсе не похож на крепостную чушку, а потому и внимание женское к нам имеется.
Навстречу и рядом с нами дефилирует пёстрая вереница красавиц разных сословий, лет и – чего греха таить – степеней привлекательности. Есть совсем молоденькие, есть и видавшие виды матроны, а есть и самый что ни на есть наш с Тимохой любимый размер – тридцать плюс. То самое, где и опыт, и пылкость ещё в наличии.
Большая – улица широкая, но мощенная камнем, и с тротуарами, по которым шествует народ. Мы как раз догнали парочку женщин ещё вполне фертильного возраста с зонтиками и газеткой в руках. Зонтики – понятно, а ну как дождь? А вот газетку они читали на ходу и что-то живо обсуждали.
– Маша, мне кажется, поэт этот – человек чуткий, да не юный уже: пожил и в жизни разочарования познал, – азартно рассуждала одна. – Невозможно юнцу такие строки сотворить, тут опыт любовный чувствуется.
– Верно, Софьюшка, верно! – откликнулась вторая. – Ах, жаль, что у меня ухажёра такого не случилось… Я бы уж ему… – и, вытянувшись в сладострастной гримасе, закатила глаза.
Чего бы она ему – мы не услышали, но и так догадаться нетрудно, ибо в ту же минуту барышня вслух зачла:
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Вот те раз! Да это ж мои стихи! Ну… почти мои.
Глава 7
– Давай познакомимся? – азартно предложил ара.
– А давай! – согласился я и, протянув ему руку, шутливо представился: – Я Алексей Алексеевич, а ты кто?
– Пф-ф-ф… Тоже мне, Петросян, – блеснул знанием советского юмора Адам, из чего сразу стало ясно: лет ему никак не меньше, чем мне самому.
– И охота тебе на баб время тратить? – спросил я, поморщившись. – Если честно, меня ломает: свистнуть чужие стихи, а теперь ещё и козырять ими? Зачем мне несправедливые похвалы?
– А ты честный, да? – возбудился ара. – Нас любой вариант устроит, лишь бы жить получше! А стихи здесь, я смотрю, любят, не то что у нас, в будущем. Хочешь жить в дерьме, но честно? Или всё же получим хотя бы небольшой бонус от своих знаний?
– Вот зачем мироздание нас сюда засунуло? Может, это испытание – высший смысл, предназначение, и всё такое прочее?Он замолк, выдержал паузу и пафосно выдал козырный, как ему, наверное, казалось, аргумент:
Потом сплюнул в сторону и процедил сквозь зубы:
– А то что я в теле крепостного, по-твоему, справедливо? У меня там все зубы свои были – а тут двух уже нет! Да напишет Пушкин ещё. Чё ему, трудно, что ли?..
С позицией товарища я в целом согласен: надо пользоваться тем, что умеем и знаем. Но любопытно, что Адам, рассуждая о мироздании и справедливости, ухитрился всё опошлить стоматологическим вопросом. Хотя, чего уж, я тут и сам берегусь: совсем не хочется к местным эскулапам в руки попасть. Здесь, поди, зубы не лечат, а зубилом выбивают. И без всякой анестезии. Бр-р-р…
– А ты ещё что-нибудь припомнил? Ну, из изящного слога?Снисходительно глянув на барышень-любительниц поэзии, я тормознул товарища:
– А как же! – Тимоха почесал затылок и гордо зачитал: – «О сколько нам открытий трудных…» Хз кто это написал и когда. Опубликуешь – а потом раз, и опозоришься.
– Запиши! – деловито распорядился я. – Я до конца тоже не помню, сверим варианты. А насчёт позора… есть идея. Опубликую стихи под псевдонимом, и если никто не признает их – то откроюсь.
– Угу, сделаю. А что там с папиросами надумал? Бумаги и клея купил? Так ведь и табак надо, – не унимался ара.
– Думал об этом, – отозвался я. – Пока запустить дело можно как рекламную акцию, не на продажу. Сделаем портсигары и будем дарить их на разных мероприятиях в той же Москве. Странно, что их нет сейчас. Да и сигар практически нет. А ведь народ дымит вовсю… Завез Пётр заразу иноземную.
Беседуя таким образом, мы добрались до конечной точки нашего пути – небольшого домика, со всех сторон утопающего в зелени. Во дворе заходился злобным лаем пёс, поэтому калитку мы открыть не решились. Вдруг не на цепи? Бегай потом от него по всей округе.
– Кто тама? Чего надобно? – донёсся мужской, старческий, чуть шипящий голос. Ни вражды, ни особой дружелюбности в нём не слышалось – только усталость.
– Алексей Алексеевич, – представился я, – сосед по имению Анны Пелетиной. Имею к вам письмо…
– Ох ты ж батюшки святы! – оживился голос за забором. – Неужто жива Аннушка?
Калитка тут же скрипнула и отворилась, обнажив внутренность дворика. В воротах показался старик – сутулый, в потёртом кафтане, с бородой, что была седая, но неравномерно, клочками. Глаза выцвели, но в них теплилось что-то живое, детское.
– А и впрямь письмо… – протянул он, подступая к нам ближе и подслеповато щурясь. – И от Аннушки ли?