- -
- 100%
- +
Глава 1. Снег и тишина
Возвращение из больницы заняло три часа. Снег падал крупными хлопьями, прилипая к лобовому стеклу, и я едва видел дорогу. Лёша сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу. Его дыхание рисовало мутные круги, которые тут же исчезали. Он не плакал. Не спрашивал. Не шевелился. Иногда я ловил его взгляд в зеркале – пустой, как небо за окном.
Дома я долго копался в карманах, пытаясь найти ключи. Руки дрожали так, что связка выскользнула дважды. Лёша стоял рядом, уткнувшись в мою куртку. Его синяя шапка была покрыта инеем, словно он превращался в снеговика. Я хотел обнять его, но вместо этого просто толкнул дверь плечом.
Квартира встретила нас запахом лекарств и тишиной. На кухне всё ещё стояла её чашка с недопитым чаем – зелёный налёт на дне, ложка с отпечатком помады. Я резко отвёл взгляд, будто увидел призрак. Лёша скинул ботинки и побежал в свою комнату. Дверь захлопнулась. Я остался стоять в прихожей, слушая, как тикают часы. Они били громче, чем обычно. Каждый удар отзывался в висках.
Вечером я разогрел замороженные котлеты. Лёша ковырял вилкой в тарелке, пока еда не остыла. Мы смотрели мультики, но экран мерцал как-то не по-настоящему. В какой-то момент он повернулся ко мне:
– Пап, а мама…
– Спи, – перебил я. – Завтра поговорим.
Он кивнул и уткнулся в подушку. Я сидел рядом, пока его дыхание не стало ровным. Потом вышел на балкон. Воздух обжёг лёгкие. Снег уже перестал, и чёрное небо висело над городом, как экран перед сеансом. Где-то далеко мигал красный огонёк – может, самолёт, может, антенна. Я смотрел на него, пока пальцы не онемели.
Напротив, в окне пятого этажа, горел свет. За тюлевой занавеской металась тень – пожилая женщина что-то искала в шкафу. Я наблюдал, как она достаёт коробку, ставит на стол, зажигает настольную лампу. Её движения были резкими, будто она спорила с невидимым собеседником. Вдруг она подняла голову и посмотрела прямо на меня. Я отпрянул в темноту, сердце колотилось где-то в горле.
– Пап? – Лёша стоял в дверях балкона, потирая глаза.
– Иди спать, – сказал я. – Я сейчас.
Но сам не двинулся с места, пока свет напротив не погас.
Утро наступило беззвучно. Я проснулся от того, что Лёша стоял у кровати, сжимая в руках плюшевого медведя. Его глаза были сухими, но в них не было ни сна, ни бодрости – только усталость, которую не должен знать ребёнок.
– Пап, а завтрак?
Я кивнул, натянул халат, пошёл на кухню. В холодильнике – только молоко и кусок хлеба. Я налил ему хлопья, сам выпил чёрный кофе. Мы ели молча, слушая, как за окном скребётся метель. Я пытался вспомнить, как она делала ему бутерброды, как резала яблоки, как смеялась, когда он упрямился. Всё вспоминалось как в тумане, будто это было в другой жизни.
После завтрака Лёша сел рисовать. Я нашёл в ящике старый блокнот, карандаши, которые купил ещё летом. Он выводил на бумаге круги и линии, потом вдруг спросил:
– Пап, а мама теперь всегда будет в небе?
Я не нашёлся, что ответить. Просто сел рядом, обнял его за плечи.
– Она всегда с нами, – сказал я. – Даже если мы её не видим.
Он кивнул, не глядя на меня, и продолжил рисовать.
День тянулся бесконечно. Я пытался заняться делами: разобрать вещи, вымыть посуду, перебрать почту. Но всё валилось из рук. На каждом шагу попадались её следы: платок на спинке стула, записка на холодильнике, запах духов в ванной. Я ловил себя на мысли, что жду её голоса из соседней комнаты – и каждый раз, когда понимал, что его не будет, внутри всё сжималось.
После обеда мы с Лёшей вышли на улицу. Снег уже не шёл, но сугробы были по колено. Он шёл впереди, утопая в снегу, а я плёлся сзади, чувствуя себя чужим в этом дворе. На детской площадке никого не было. Лёша сел на качели, стал раскачиваться, глядя в небо. Я сел на лавку, закурил, хотя давно бросил.
В окне напротив уже горел свет. Я снова увидел ту женщину – она поливала цветы, поправляла занавеску, потом села за стол и раскрыла книгу. Её профиль был чётким, словно вырезанным из бумаги. Я подумал: а вдруг у неё тоже кто-то ушёл? Может, она тоже считает дни и ночи, как я?
Когда мы вернулись домой, я сварил макароны. Лёша ел молча, потом ушёл в комнату. Я остался на кухне, слушал новости, не понимая ни слова. Мир за окном продолжал жить, а у нас всё остановилось.
Поздно вечером я снова вышел на балкон. В окне напротив всё ещё горел свет. Женщина сидела в кресле, в руках у неё была чашка. Она смотрела в окно, прямо на меня. Я не отводил взгляда. Между нами было пять этажей, шесть полос асфальта, две жизни – и всё равно я чувствовал, что она видит меня насквозь.
Я поднял руку, будто хотел помахать, но тут же опустил. Она улыбнулась – или мне показалось? – и погасила свет.
Я остался стоять в темноте, слушая, как в соседней комнате дышит Лёша. Впервые за много дней я почувствовал: мы не одни.
Следующие дни слились в один длинный, вязкий поток. Я вставал, готовил завтрак, собирал Лёшу в садик, возвращался домой и долго сидел на кухне, глядя в окно. Иногда мне казалось, что я всё ещё жду её – вот распахнётся дверь, и она войдёт, улыбнётся, скажет: «Ну что, герой, завтрак готов?» Но дверь оставалась закрытой, а время – неподвижным.
Я пытался работать из дома, отвечать на письма, писать отчёты. Но мысли ускользали, буквы расплывались. В голове крутились обрывки воспоминаний: как мы впервые встретились, как она смеялась, когда Лёша сделал первые шаги, как ссорились из-за ерунды, а потом мирились, потому что иначе было нельзя. Я ловил себя на том, что разговариваю с ней вслух – спрашиваю совета, жалуюсь на усталость, рассказываю, что Лёша снова не доел кашу. Иногда мне казалось, что она отвечает – тихо, едва слышно, где-то на границе сна и яви.
Лёша тоже менялся. Он стал тише, серьёзнее. Иногда подходил, садился рядом, молча брал меня за руку. Иногда уходил в свою комнату и долго не выходил. Я старался не давить, не спрашивать лишнего. Просто быть рядом, просто держать его за плечо, когда он засыпал.
Свет в окне напротив стал для меня ритуалом. Каждый вечер, когда Лёша ложился спать, я выходил на балкон и смотрел на это окно. Женщина напротив жила по строгому расписанию: в восемь вечера она зажигала лампу, в девять – садилась вязать или читать, иногда ставила на подоконник чашку с чаем. Я не знал, как её зовут, не знал её истории, но её присутствие стало для меня якорем. Она была как маяк – неяркий, но упрямый, не дающий окончательно утонуть в собственной тьме.
Однажды я решился. Написал короткую записку: «Спасибо за свет. Он помогает мне не сойти с ума». Подписывать не стал, просто положил на её коврик, когда возвращался с Лёшей из магазина. Сердце колотилось, как у подростка. Вечером, когда я вышел на балкон, на моём подоконнике лежала маленькая шоколадка и записка: «Вы не один. Держитесь».
Я улыбнулся впервые за много дней. Показал шоколадку Лёше, и он рассмеялся – тихо, будто боялся спугнуть этот хрупкий момент радости.
Снег за окном начал таять, на крышах появились сосульки. Жизнь медленно возвращалась в привычное русло. Я снова начал работать, Лёша стал чаще смеяться, мы вместе готовили ужин, смотрели фильмы, иногда даже спорили из-за глупостей. Но теперь я знал: всё это – часть пути, часть исцеления.
Свет в окне напротив по-прежнему был для меня знаком. Иногда мы обменивались короткими записками, иногда просто кивали друг другу через стекло. Я не знал, что будет дальше, но впервые за долгое время чувствовал: мы справимся.
В одну из ночей, когда Лёша уже спал, я вышел на балкон и увидел, что в окне напротив горит не только лампа, но и свеча. Женщина подняла руку, будто прощаясь, и я ответил ей тем же жестом. В этот момент я понял: даже в самой густой тьме всегда есть свет – нужно только научиться его замечать.
Глава 2. Свет напротив
Вторая неделя без неё началась с дождя. Снег исчез за одну ночь, оставив после себя лужи и тяжёлый, пахнущий сыростью воздух. Я проснулся от того, что Лёша ворочался на своей кровати, и долго лежал, слушая, как капли стучат по подоконнику. Было ощущение, будто город тоже тоскует, не может найти себе места.
Я стал замечать, как меняется наш быт. Всё, что раньше казалось незыблемым – утренние сборы, завтрак, дорога в садик – теперь требовало усилия, словно я учился жить заново. Лёша всё чаще молчал, а если и говорил, то коротко, не глядя мне в глаза. Иногда он вдруг спрашивал о маме, но чаще просто ждал, когда я сам заговорю. Я не знал, как правильно: говорить честно или защищать его от боли. Каждый раз я выбирал по-разному, и всегда сомневался, что поступил верно.
Вечерами я всё так же выходил на балкон и смотрел на свет в окне напротив. Женщина жила по своим ритуалам: в восемь вечера – лампа, в девять – чай, иногда вязание, иногда книга. Иногда она ставила на подоконник цветок – маленький, с жёлтыми лепестками, и он казался мне маяком среди серых окон. Однажды я увидел, как она долго смотрела в окно, будто искала кого-то в темноте. Мне захотелось кивнуть ей, дать понять, что я здесь, что мы оба держимся изо всех сил. Но я не решился.
С Лёшей мы стали чаще гулять по двору. Он бегал по лужам, собирал камни, иногда просто сидел на качелях и смотрел в небо. Я пытался быть рядом, не навязываться, не давить. Иногда он сам брал меня за руку, и тогда я чувствовал: мы всё ещё семья, пусть и неполная.
Однажды вечером мы встретили во дворе соседку – Галину Петровну, старую подругу моей мамы. Она спросила, как мы держимся, не нужна ли помощь. Я хотел сказать: «Да, нужна», – но вместо этого улыбнулся и сказал, что всё в порядке. Она погладила Лёшу по голове, сказала, что если что – мы можем прийти к ней в любое время. После её ухода я долго думал, почему так трудно попросить о помощи. Наверное, потому что тогда придётся признать: ты не справляешься.
В одну из ночей мне приснилась жена. Она стояла на кухне, резала яблоки, улыбалась. Я хотел подойти, обнять её, но не мог сдвинуться с места. Она повернулась, посмотрела на меня и сказала: «Ты справишься». Я проснулся в слезах, впервые за всё это время не стыдясь своей слабости.
Утром я рассказал Лёше о сне. Он слушал внимательно, потом сказал:
– Я тоже видел маму. Она сказала, что любит нас.
Мы обнялись, и мне показалось, что впервые за долгое время мы дышим в унисон.
Свет напротив стал для меня не просто ритуалом, а опорой. Я знал: пока он горит, пока женщина напротив живёт своей жизнью, всё будет хорошо. Иногда я писал ей короткие записки – «Спасибо за свет», «Сегодня был трудный день», «Лёша скучает по маме» – и оставлял их на её коврике. Иногда находил в ответ шоколадку, иногда открытку с цветами, иногда просто улыбку через стекло.
В эти вечера я понимал: даже если мы не говорим вслух, даже если между нами километры стен и пустоты, мы всё равно можем быть рядом. Свет в окне напротив стал для меня символом того, что жизнь продолжается, что можно идти дальше, даже если кажется, что сил больше нет.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.