Будь благословенна, земля Рязанская…

Посадник внимательно посмотрел на Захара и подозвал его.

Тот нехотя вышел из толпы, руки держа за поясом.

– Ты молвил крамольные речи меж мÓлоди? – внимательно посмотрев в глаза, спросил Левонтий Захарыч. – Почто молчишь, коль княжий посадник тебя поспрашает?

– Я говорил только правду… – ответил смело Захар.

Воевода обхватил того рукой за шею и с силой притянул его голову к себе. Потом проговорил чуть слышно:

– Послухай меня, молодь… Никому и никогда не говори того, что молвил давеча, ежели хочешь покойно жить. – Он обернулся по сторонам. – Воин должен токмо защищать князя, евонну честь, евонны угодья. А они и есть наша с тобой земля да народец, что на ней кормится, – русская земля Рязани Великой… уразумел, молодец? То-то. Поди пока…

Прошло немного времени, и княжеский двор заполонили: великий князь с княгинею, его сын с женою, дружина старейшая и дружина молодшая, детские, отроки, смерды с кухарками, стряпухи, дьяки да подьячие. Сам архиерей Земли Рязанской на благословение молоди был приглашён.

– Сколь молодцев, Левонтий Захарыч? – спросил у посадника великий князь Юрий Ингваревич, восседавший с княгинею на стульях с высокими спинками. На его голове красовалась красная шапка, усыпанная драгоценными камнями, отороченная бобровым мехом, играющим на солнце. Княгиня также была облечена в золочёный кокошник с огромными серьгами в виде месяца и украшением на груди из янтаря.

– Два десяти и пять, великий князь, – поклонившись в пояс, ответил Левонтий Захарыч.

Афоня, стоявший в толпе молоди, не спускал глаз с Евпраксии. Парни, стоявшие рядом с ним, перешёптывались меж собой, волновались. Один Афоня сохранял спокойствие – его уже не волновало всё то, что должно было произойти прилюдно. Молодая красивая статная жена Фёдора Юрьевича радовала весело бьющееся сердце. Ради неё он совершит невозможное – он обратит её взор в свою сторону.

Великий князь махнул рукой, и несколько трубачей в красных кафтанах протрубили начало.

На середину вышел княжеский посадник Левонтий Захарыч. Поправив пояс с мечом, он громко проговорил:

– Ну, молодцы, рязанцы аль другого роду народ, слухай меня! Вам надлежит сей час показать всю свою удаль, ловкость, силушку! Кто чем боле умеет владеть! Бери нужное оружие и срубай чучела! Садись на коня и покажи свою удаль верхом! После каждый из вас сразится с нашими гриднями один на один… Вас будут вызывать по одному, потому слухайте… Похвалитесь перед великим князем Рязанским, Юрием Ингваревичем, своим умением. Оттого будет вам великая честь и похвала! – Он поклонился в пояс молоди и попятился назад.

Первым вышел Захар. Поправив пояс, подтянув живот и выпятив грудь колесом, он величаво направился к отрокам, охранявшим сложенное оружие. Подойдя к ним, он выбрал двуручный меч. Взяв его крепко обеими руками, он посмотрел на сверкающее на солнце лезвие, взмахнул несколько раз, попробовав на вес и лёгкость в полёте. Убедившись в том, что это то, что надо, Захар медленно направился к чучелам. Он с лёгкостью и молниеносностью разрубил на мелкие кусочки чучело, от которого полетели в разные стороны клочки шерсти и древесные стружки. Народ ахнул от восторга и удовольствия.

– Любо смотреть! – проговорил Юрий Ингваревич. – А как ты, друже, копьём владеешь?

– Не хуже, великий князь, чем ложкой за обедом! – звонко отозвался Захар.

Послышался смех и ропот в народе.

Он взял небольшое копьё с удлинённо-треугольной формой наконечника. Ему подвели коня, на которого он быстро вскочил и, ударив его в бока, помчался во весь опор на чучело. На лету Захар бросил копьё, которое со свистом прошло толщу стружек насквозь и вонзилось в землю.

– Любо, любо! – похвалил князь парня. – Запиши-ка его, дьяк, в копейщики. Хороший гриден с него выйдет.

Стоявший рядом с княжеской четой черноризец с ловкостью открыл висевшую на шнурке чернильницу и, обмакнув в него гусиное перо, стал выцарапывать на мягкой бересте какие-то каракули.

Захар спрыгнул с взъерошенного от быстрой скачки коня и поклонился княжеской чете, касаясь рукой земли.

Следующим вышел Афоня. Повернувшись к воеводе, поклонился и мягко попросил:

– Левонтий Захарыч, дозволь сказать своим людишкам, чтоб привели мого коня. Уж на своём сподручнее будя…

Посадник, посмотрев в сторону тиунов[43], мотнул головой. Один из них бросился к конюшням. А тем временем Афоня выбрал лук, попробовал на упругость тетиву. Ловко надев колчан со стрелами, он вышел на поляну для стрельбы. Крепко взял левой рукой рукоять лука, а правой бережно вытащил одну стрелу из колчана. Вложив кончик оперения стрелы в тетиву, осторожно и напористо натянул её, прицелившись в ржавый дырявый шлем чучела. Парень знал, что вместе со всеми на него смотрит и она. Он резко отпустил натянутую до предела тетиву, и стрела засвистела, рассекая воздух.

Тут же произошёл звонкий лязг наконечника о стенки шлема. Народ одобрительно зашумел: стрела точно пробила лобовое место шлема. Парень посмотрел в сторону красавицы Евпраксии, но она не смотрела на всё это развлечение. Её внимание завлекал лишь малыш, который резвился со своим отцом за спинами у народа и великого князя с княгинею. Забыв о своём положении, они боролись на траве, катались и громко хохотали.

– Удатной ты, как погляжу! – ухмыльнулся в бороду воевода.

Но Афоня повернулся к нему и спросил:

– Дозволь, господин посадник, ещё малость?!

– Сказывай, молодь!

– Пусть один из отроков положит яблоко иль другой древесный овощ на свой калган, ежели не слаб… – с хитринкой в голосе проговорил Афоня.

Народ шумно зашевелился. Прошло немного времени. Но никто так и не вышел: столь силён был риск – никто не мог ручаться, что молодой парнишка сможет попасть в цель.

Тогда, недолго думая, княжеский посадник снял шапку и положил яблоко на макушку своей головы. Его смелый взгляд встретился со столь же смелым и самоуверенным взглядом Афони: «Посмотрим, сколь крепки жилы у посадника… – Потом, вздохнув, добавил: – Може, она обратит свой божественный взгляд на мя…» И с этими мыслями он взял в руки стрелу и, вложив её в тетиву, с силой натянул до отказа так, что разукрашенные в разные цвета плечи лука, угрожающе прогибаясь, заскрипели. Сузив веки и нахмурив брови, он прицелился… Просвистела стрела, разрушая яблоко на мелкие кусочки.

– Ураааа!

– Молодец!

– Ладно попал!

Люди с восторгом ликовали. Такого они давно не видали.

Левонтий Захарыч смахнул остатки яблока, усмехаясь в бороду. Потом, поклонившись, обратился к князю:

– Великий князь, дозволь отписать этого молодца в стрелки?

– Добре, Левонтий. Я с тобой согласен, – ответил ему Юрий Ингваревич.

Но Афоня не обратил на это внимания, хотя речь велась о его дальнейшей судьбе: его взор был обращён только на Евпраксию, только она захватила все его думы и желания. Её убранные в густую русую косу с алой лентой волосы, белая нежная шея, пышная грудь, улыбающиеся пухлые губки, оставлявшие ямочки на кругленьких розовых щёчках – всё это завораживало, невозможно было смотреть и не любоваться ею. И если есть на свете настоящая любовь, то Афоня ею, несомненно, заболел. Но княгиня смотрела своими прекрасными большими глазами и улыбалась, наблюдая за мужем и сыном, которые резвились в стороне от происходящего. Её совершенно не волновал молодой паренёк, который приложил для этого все свои усилия.

– Дозволь, великий князь, побрататься с одним твоим гриднем на коне, – звонким голосом перебил князя Афоня, сделав это настолько, насколько было возможно обратить свой взор Евпраксии, – ежели найдётся такой!

– Добре, друже! – согласился князь и что-то шепнул стоявшему возле него в доспехах гридню. Тот, поклонившись в ответ, вышел на середину и махнул одной рукой. Надел рукавицы, поправил шлем, пряжки кожаных ремней, стягивавших его дощатчатую кольчугу. Тут же к нему подвели красивого чёрного «борзого».

Гриден легко сел в седло, похлопал по шее коня. Его суровый взгляд внушал уверенность, ловкость и опытность.

Рыжий, увидев хозяина, радостно заржал и бросился навстречу.

– Ах ты, мой огнянный! – обрадовался Афоня, бросая в сторону лук и колчан со стрелами.

Они стали нежиться при всех, забыв, что на них смотрят десятки чужих глаз. Рыжая грива коня слегка колыхалась на ветру. Афоня уткнулся в неё и глубоко вдохнул родной до боли запах верного друга.

– Ну ладно, Рыжий, охолодись… поможе мне одолеть того воина, что так нахально глазеет на нас. Добре! – тихо говорил в ухо коню Афоня. – Послужи теперича, братец! – Он вскочил в седло, ему подали копьё с деревянным наконечником и круг-лый щит.

Гридня тоже вооружили тем же. Протрубили трубы, и два всадника помчались друг на друга. Они неслись с такой угрожающей быстротой, что многие стоявшие поодаль люди решили отойти ещё подальше, дабы не попасть под стучащие о землю копыта.

Фёдор Юрьевич с сыном перестали бороться и стали наблюдать за происходящим. Евпраксия тоже была вынуждена обратить свой взор на поединок.

Афоня крепко держал в руке копьё, древко которого пыталось волнообразными движениями высвободиться на свободу. Сильнее прижав щит к подбородку и плечу, парень прижал шею и сосредоточился на нанесении удара по противнику. Но даже сквозь все эти колебания и движения он почувствовал её взгляд, пусть холодный и небрежный, пусть пустой и безразличный, главное – её глаза и разум были там, где мчался он на своём Рыжем. «Она взирает, Рыжай, на мя взирает! – закричал что есть мочи Афоня. – За княгиню Евпраксию!»

Но никто не слышал этих криков: топот копыт, фырканье лошадей и бряцание доспехов заглушали шум борьбы всадников.

Два всадника сшиблись с такой силой, что щиты и копья разломались в щепки, а сами оба вылетели из сёдел, с силой ударившись о землю.

Отроки бросились к обоим. Стали подымать, вытирать от грязи и пыли, давали попить воды, вытирали убрусом лицо и шею. Афоня почувствовал резкую боль в плече и боку, но попытался подняться самостоятельно. Вдруг резкая боль в ноге заставила его упасть на руки отроков. Запылённая кольчуга, слегка помятые наручи, без шлема, курчавая русая шевелюра слегка трогалась ветерком, смелые голубые глаза и едва пробивающаяся бородка— таким запомнит его княгиня Евпраксия.

– Смел, весьма удатлив, молодец! – восхищался великий князь Афоней. – Не испужался биться с мои лучшим тиуном!

– Пригоже!

– Во молодь пошла!

– Дозволь записать сего парубка в твою самоличну охрану, великий князь! – обратился воевода к Юрию Ингваревичу.

– Сего молодь и я не прочь забрать, отец, – вставил своё слово Фёдор Юрьевич.

– Нет, сын мой, сей молодец и мне надобен, а ты и в своей вотчине наберёшь немало людишек, ежели пожелаешь, – ответил великий князь сыну. – Прости уж старика. Не серчай.

И черноризец заскрипел по бересте, старательно выводя имя нового гридня рязанского.

А состязания продолжались. Немало молоди показало своей удали и ловкости, но смелости, с которой Афоня показывал меткость стрельбы и схватку с гриднем, никто не мог повторить.

– Михайло с Улыбыша! – выкрикнул глашатай.

Михайло скромно вышел на середину поля и, поклонившись князьям и княгиням, произнёс:

– Прикажи выдать мне, великий князь, палочку в два аршина, да поухватистей. Да пусть встанет всадник опротив меня во всём вооружении.

Народ ахнул.

– Да ты, как я погляжу, смелый, коль не трусишь опротив всадника? – удивился Юрий Ингваревич. Потом он повернулся к Левонтию Захарычу и сделал ему знак.

Воевода вызвал на середину поля дружинника с княжьей охраны. Гриден изрядно нервничал, постоянно играя копьём и поправляя шлем. Конь это чувствовал сквозь окованную медью уздечку, громко фыркал и бил копытом землю, подымая комки грязи.

А Михайло спокойно покрутил данной ему бойцовской палкой, попробовал её на крепость, размахивая ею в разные стороны, и с силой стал ударять ею о землю. Палка свистела и пела, гнулась и изгибалась, но выдержала все пробы.

Воевода махнул рукой, и всадник, нацелив копьё, помчался на противника.

Михайло сильно сжал палку обеими руками, так что сквозь рукава рубахи чётко стали выделяться бугры мышц. Всадник мчался всё сильнее и сильнее, прямо на него. Народ замер в ужасе.

– Дуря, отскочи, пока не сшиб насмерть…

– Ой, боженьки, что деется!

Вот топот становился всё ближе и ближе, храп мчавшегося коня, лязганье металла, скрип седла от тяжести седока. Ещё мгновенье – и конь затопчет парня. Но как только всадник поравнялся с парнем, тот резко отскочил в сторону и ударил наотмашь свободным концом палки в грудь гридню. Удар оказался такой силы, что гриден, отшвырнув копьё в сторону, слетел с седла и с грохотом опрокинулся на землю. По инерции скопытился и конь, выпучив глаза и громко заржав. Конь задрыгал копытами, пытаясь подняться, но это ему не удалось.

Несколько гридней подбежали к всаднику, неподвижно лежавшему недалеко от коня. Сняв помятый шлем с окровавленной головы, они стали подымать его на плечи. Он застонал от резкой боли, но ступил на ноги. Подхватив под руки, гридни уволокли его в сторону.

– Ну подымайся, чудной! – успокаивающе произнёс Михайло, беря коня за узды. Конь, громко захрапев, сделал ещё немного усилий и поднялся. – Испужался малость… ничего… всё прошло, друже, – гладя рукой по гриве и спине, говорил парень.

Люди свистели и кричали, восхваляя победителя.

Девушку, что давеча столь пристально смотрела на Михайло, звали Ульяной. Она всё время не отрываясь смотрела за поединком и теперь восхищалась этим рыжим курчавым богатырём. Её маленькое круглое личико, укутанное в малиновый убрус, так и светилось счастьем. Маленькие пухленькие губки иногда вздрагивали или же прикусывались белыми ровненькими зубками, а карие глаза сверкали слезинками.

Михайло, как и Афоню, записали в личную охрану князя.

После того как всех проверили и записали в дружину (кого в лучники, кого в копейщики, кого в ертау́льные[44]), вышел епископ рязанский в золочёном фелоне[45] и красном камилавке, стал благословлять на ратный подвиг всех молодцев, принятых на службу к великому князю Рязанскому.

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе… – звонким голосом пел архиепископ, – Пресвятая Богородице, спаси нас… Святителю отче Николае, моли Бога о нас, и о всём ратном воинстве земли русской… Аминь.

Примечания