Длинные руки нейтралитета
- -
- 100%
- +
– Маловато, ваше превосходительство, но рассчитываем пополнить. Если не будет проблем с возами, то сегодня подвезут. У нас на корабле есть запас, половиной поделимся с батареей мичмана Шёберга.
Видимо, опытный вице-адмирал уловил нечто такое в глазах сравнительно молодого капитана второго ранга, поскольку кратко распорядился:
– В семь часов вечера зайдите ко мне.
– Слушаюсь!
В вечернем разговоре с Нахимовым кавторанг Семаков был решителен и деловит:
– Ваше превосходительство, есть сведения от моего личного источника: караван торговых судов с подкреплением и припасами вышел из Стамбула. Одиннадцать вымпелов. Мы имеем возможность перехватить их и уничтожить, хотя бы частично.
– Вашего личного? – не сразу понял Нахимов.
– Мне Таррот Гарринович… согласился помочь.
– Понимаю. Почему уничтожить частично?
– Мы получили той ночью боеприпасы, но после того, как отдадим половину на Камчатский люнет, нашего остатка хватит на поражение четырёх кораблей. Шести – это если очень повезёт. Примите во внимание, ваше превосходительство: из показаний пленных следует, что тёплая одежда в неприятельских войсках в совершеннейшем недостатке. А если утопить транспорты с грузом и одежды, и лошадей, и пороха…
– Вы дружны с удачей, Владимир Николаевич. Дай-то бог вам не растерять её расположения… Действуйте.
Нахимов определённо сглазил.
«Морской дракон» вышел в море незамеченным. Он пошёл на пересечение каравану. И… не нашёл никого. Лейтенант Мешков проверял потоки. Глухая тьма. Это слово самым лучшим образом описывало состояние дел, поскольку наличие чужих отмечалось огоньком на серебряной пластинке. Командир не то чтобы не поверил своему старшему помощнику, но рассудил, что лишняя пара глаз не повредит, и взял серебрянку в свои руки. Результат был тем же. Броски корабля курсом на вест и на ост тоже ничего не дали. Сигнальщики, конечно, изо всех глаз пытались углядеть ходовые огни (а без них в ночное время караван вряд ли обошёлся бы) – и ничего.
Командир был зол до такой степени, что нижние чины старались лишний раз рот не раскрывать и на глаза не показываться. И лишь под утро старший помощник осмелился высказать мнение:
– Владимир Николаевич, а не могли они взять курс на Евпаторию?
– Перекрестись, Михаил Григорьевич! Оттуда грузы доставлять – это ж крюк верст сто! Нет, даже больше.
– Так что ж? Всё в целости довезут, а попадись нам на зуб, то верно уж пяти транспортных судов с грузом недосчитались бы. Мыслю, поостереглись они.
– Ты думаешь, такая у нас грозная слава? Хорошо, ради проверки сходим на Евпаторию. Только пока дойдём, они разгрузку начнут.
– Начнут, да не закончат. Рискнём, а, Владимир Николаевич? Уж нам-то не крюк.
– Добро. На руле: курс вест-норд-вест! На лаге держать двадцать!
– Слушвашбродь!
Старший помощник угадал. Разгрузка шла полным ходом.
До стоявших на якорях транспортов оставалось ещё мили три с лихом, когда последовали команды:
– К бою! Носовой и кормовой гранатомёты – товсь! Сигнальщик, доложи, как увидишь, который из кораблей сидит по ватерлинию.
Доклад последовал через минуту с небольшим. Мягонький добросовестно перечислил названия; впрочем, он ориентировался в звучании латинских букв, но английским не владел и потому доложил, в частности, о судне, именуемом «Соутхерн стар».
Начарт принялся отдавать приказы:
– Носовой, тебе крыть самый дальний к весту! Кормовой, на тебе его сосед! Видимость хорошая, кладите четыре гранаты вдоль палубы. Первую – на самоприцеле, потом доворачивать.
На «Морском драконе» никто не сомневался, что их кораблик обязательно заметят даже в суете разгрузки. Так и случилось. Но времени отреагировать у экипажей не было: корабли выстроились на якорях носом к ветру, разворот получился бы весьма длительным.
На берегу командиры оказались грамотными, а их подчинённые – расторопными. Кто-то сообразил, что скопившийся на берегу груз спасти вряд ли удастся, зато люди вполне могут убежать на своих двоих – и соответствующую команду они получили.
Пожар уже весело полыхал на двух первых судах. Большая часть гранат, нацеленных на транспорты, рванула непосредственно на палубе, разрывая обшивку бортов и калеча балки набора. Офицеры отметили это обстоятельство, сделав вывод, что почти весь экипаж занят разгрузочными работами, то есть на кораблях негаторов очень мало, а то и вообще нет.
Семаков рявкнул:
– Отставить четыре гранаты! Бить двумя, с них хватит, а нам ещё по берегу палить.
Лейтенант Мешков тут же выдал целеуказания:
– Носовой, отставить самоприцел, накрыть бочки, что на берегу! Кормовой, угости следующее судно двумя гранатами! Ага!
В одном из разваливающихся судов смертным визгом исходили лошади. В остальных, видимо, был неживой груз. Каким бы он ни был, пожар даже не успел разгореться: вода справлялась с изделиями рук человеческих быстрее, чем огонь.
На берегу после взрывов двух пристрелочных гранат случилось попадание, и бочки полыхнули огнём. Матросы подумали, что горит порох, и сопроводили удачу комендора Шумило дружным «Ура!». Пожалуй, только командир догадался, что огненными багровыми шарами взрывался вовсе не порох, а хлебное вино, бренди или виски, но о своей догадке промолчал, не желая причинить моральный ущерб команде. Впрочем, характер взрывов других бочек показал, что у тех внутри были не напитки, а что-то более взрывоопасное.
– Боцман, пять последних выстрелов не расходовать!
Учинив погром, «Морской дракон» безнаказанно ушёл на зюйд-ост. Семаков не знал, что в Евпатории противником захвачены склады, где хранилось шестьдесят тысяч пудов пшеницы. Но всё равно сделать он ничего не смог бы.
Когда русский корабль уже скрылся за горизонтом, старшие офицеры союзников стали подбивать итоги. К удивлению многих, потери в людях оказались сравнительно невелики – не более ста человек. Зато полностью погибли кони, запасы пороха и тёплой одежды. Слабым утешением оказалось то, что около двух третей продовольственных запасов и фуража уцелело.
Про себя же кое-кто из офицеров отметил ещё одну, невидимую потерю: сильное снижение боевого духа. Зато решительно у всех появилась ярость против флотских, которые ничего не сделали, чтобы защитить корабли и столь необходимый груз.
По прибытии в Севастополь на командира «Морского дракона», а также старшего помощника обрушился целый воз новостей. Главнейшим и наихудшим было известие о гибели адмирала Корнилова.
Прозвучал естественный вопрос:
– Как же так?
Отвечал незнакомый пехотный капитан:
– На Селенгинском редуте он инспекцию учинял, а противу того уж французы позиции подготовили. Ядром адмиралу ноги оторвало. Только и успел сказать: «Отстаивайте же Севастополь!» – и впал в беспамятство. А через час и преставился.
История оказалась упрямой дамой. Она выполнила свои намерения относительно адмирала Корнилова, и даже поторопилась.
Второй новостью было отсутствие обстрелов Камчатского люнета и Волынского редута. Впрочем, все до единого собеседники офицеров «Морского дракона» сходились во мнении: долго такая ситуация не продлится.
* * *Гибель Корнилова вызвала у Мариэлы гнев, который окружающие не предвидели.
– Да как же вы меня не позвали! – бушевала она. – Уж я бы не позволила адмиралу умереть!
– Мария Захаровна, – увещевал ассистент фон Каде, – так ведь и для вас на редуте опасность велика.
– Уж поменьше, чем для адмирала! – отрезала упрямица. – Он наверняка на самый край выставлялся, не так ли?!
– Всё верно, но ведь ядра да осколки и подалее залететь могут.
– Спасать раненых – моя работа.
– А вас кто спасать будет, если, господи спаси, вдруг попадут?
– Сама спасусь! И свалить меня не так просто!
При всём благоприобретённом уважении к коллеге Эраст Васильевич не удержался от мысли: «Ну как есть девчонка неразумная», но конечно же не высказал этого вслух, опасаясь ещё худшей вспышки.
Хорунжий Неболтай удивился, получив приглашение от лейтенанта Малаха в форме: «Тихон Андропович, а ты не против посидеть нам вдвоём да поболтать? Я угощаю, найдётся бутылка лимонной».
Казак был не только высокообразованным, но и высокоопытным по этой части: он как-то раз попробовал лимон, почему и задал встречный вопрос:
– С нашим бы удовольствием, только, поди, оно кисло сверх меры?
– Да силы пресветлые с тобой, в этой водке от лимона только запах!
– Ин ладно, Малах Надирович. Можно посиделки устроить.
– Так зайдёшь к нам вечерком?
– Только не очень поздно.
Хорунжий прекрасно понял, что к нему есть какое-то дело, но притворился, что испытывает огромную жажду и ничего более. По этой причине он озаботился отменной закуской: двухфунтовой буханкой хлеба вкупе с кольцом колбасы, чесноком да луком.
Некоторое время разговор за столом крутился вокруг выпивки и закуски. Лейтенант рассказал историю появления водки в его родном мире, хорунжий поведал о тонкой науке копчения колбасы. Но через пару чарок Малах приступил к тому, ради чего разговор и затевался:
– Видишь ли, Тихон Андропович, наблюдал я за тобой и товарищами твоими, как вы бой вели. Тебе ведь винтовочка в деле понравилась?
– Как нет! Ещё бы не понравиться!
– Стрелять вы начали примерно с тысячи шагов, и ты ещё приказал вести прицел снизу вверх, три пульки, чтоб наверняка попасть – так?
– Вестимо, так.
– Вот я и подумал, что эту хорошую винтовку ещё того более можно улучшить. Смотри-ка…
Глава 8
Никто не мог бы сказать, чем вызван скверный вид вице-адмирала: то ли горем от потери непосредственного начальника и друга (а Нахимов и уважал, и любил Корнилова), то ли свалившейся дополнительной ответственностью, то ли тем, что отныне некому будет брать на себя взаимодействие с вышестоящими светскими и военными лицами. Возможно, сыграли роль все три фактора. Вот почему Семаков счёл нужным построить свой доклад Нахимову совершенно не так, как раньше:
– Ваше превосходительство, есть хорошие новости. – Дождавшись ответной мимической реакции, командир «Морского дракона» продолжил: – Во-первых, наш рейд на транспорты был успешен. Сожжены запасы пороха, уже выгруженные на берег, утоплены четыре транспорта, по неподтверждённым данным, погиб иной груз, в том числе пополнение конями. Во-вторых, я получил извещение, что готовятся к поставке два гранатомёта, предназначенные для сухопутных действий, но с другим боезапасом – более дешёвым и в большем количестве.
– Селенгинский редут надобно выручать-с, – резко прервал доклад адмирал. – Да и Волынский скоро под обстрел попадёт.
Семаков вёл себя подобно опытному царедворцу: все возражения, поправки и добавления начальства он просчитал заранее.
– Так точно, ваше превосходительство, им лишь продержаться два дня. А там подоспеем с подмогой. Даже один гранатомёт на редут, как полагаю, существенно облегчит положение. Осмелюсь также предложить обучение как офицеров, так и нижних чинов на Камчатском люнете. Например, поручик Боголепов, которого откомандировал на «Морского дракона» генерал-лейтенант Васильчиков, уже кое-что видел. Равно полагаю возможным обучение флотских артиллеристов. Всё равно командиры гранатомётов понадобятся что на Селенгинском, что на Волынском редутах. У меня же больше нет.
Семаков немного исказил истину: лейтенант Мешков вполне мог бы исполнять обязанности командира батареи (или хотя бы одного гранатомёта). Да и сам он по артиллерийским умениям был не из последних. Но как командир «Морского дракона» капитан второго ранга подумал, что если планируется выход в море, то руководить им должны капитан и старший помощник. У Нахимова не могли иметься причины для отказа. А учебный выход был просто необходим: лучшие комендоры попали на Камчатский люнет.
Но события пошли не так, как предполагалось.
Есаул Вернигора был, вопреки обыкновению, сух на грани жесткости.
– Хорунжий Неболтай, этой ночью вам надлежит разведать степень готовности неприятеля к обстрелу Камчатского люнета и к атаке такового пешими силами неприятеля.
Не желая хоть как-то раздражать и без того взвинченное начальство, Неболтай ответил:
– Будет сделано! – и удалился готовиться к вылазке.
У есаула имелись основания для недовольства. Он крепко подозревал, что пластунам Неболтая, а заодно и другим казакам будет предписано оставаться на люнете, дабы прикрыть артиллерию, а это была задача для пехоты, и нечего ради такого дела рисковать лучшими казацкими пешими разведчиками.
Что до хорунжего, то на дело он взял с собой лишь тех, у кого были иноземные пистоли.
Вылазка прошла почти гладко. Слово «почти» хорунжий мысленно использовал, поскольку звук от пистолетных выстрелов, хотя и негромкий, всё же заставил врагов насторожиться. «Чпок», больше всего ассоциирующийся с откупориваемой бутылкой, обратил на себя нежелательное внимание – возможно, как раз потому, что навевал на мысли о выпивке. Это чуть не стоило успеха пластунам, но супостатов, впавших в беспокойство, удалось с некоторым трудом утихомирить.
Положительный результат имелся и даже вполне весомый (примерно пуда четыре с половиной). Им был рядовой артиллерист английской батареи, которого упаковали со всей пластунской тщательностью и доставили в расположение своих на люнете. Сам Неболтай был не слишком искушён в чужеземных языках (маэрский не в счёт, понятно), а его товарищи – и того меньше, и по этой причине допрос проводили уже другие люди.
Кое-какие трофеи пластунам тоже достались. Большей частью это было оружие (захватили даже один штуцер, невесть откуда взявшийся у орудийной прислуги), но и денежки чуть отяготили казацкие карманы.
Но чувство, предупреждающее о надвижении чего-то опасного, не давало хорунжему спать спокойно. К тому же есаул запретил покидать люнет. В результате Неболтай разрешил своим спать, а сам пошёл быстрым шагом в сторону батареи Шёберга.
– Стой! Кто идёт?!
Казак чуть слышно, но явно одобрительно хмыкнул. Молодец мичманок, наладил караулы.
– Свои, братец. Вызови старшого. Скажи: хорунжий пластунов Неболтай тут. Мне бы по делу с мичманом переговорить.
Прошло не менее десяти минут, прежде чем чуть заспанный, но настороженный Шёберг подошёл к посту. Разумеется, казака он узнал мгновенно. Правда, не в лицо (ещё не рассвело), а по голосу.
– Доброго здоровьичка, Иван Андреевич.
– И вам не хворать, Тихон Андропович. Слушаю с прилежанием.
– Были мы тут у неприятельских траншей. Вот что там оказалось…
Последовал рассказ на пять минут.
Шёберг думал не долго.
– Так вы полагаете, они с рассветом начнут?
– А чего ж не начать, коль скоро порох с бомбами да ядрами подготовлены? Палить по темноте без толку, понятно дело, но учтите всё ж: с утра солнце вашим молодцам в глаза бьёт. Освещён люнет будет прекрасно, а вражьим пушкарям того и надо. Да что я говорю, ещё до восхода могут начать.
– Хорошо ж. А вы что предлагаете?
– Опередить их.
– Легко сказать… дистанцию с ходу мои комендоры не ухватят, поправки понадобятся. Опять же, видно будет плохо.
– Ну, может, я и помочь смогу.
– ?
– Да вот вам святой крест! Не сходя с места: дистанция не более тысячи четырёхсот моих мелких шагов.
– ???
– Готов показать: примерно этак, – и казак прошёлся мелкими стелющимися шажками сажени две, – ну, правда, шли не по прямой.
Глаза у командира батареи прямо загорелись. Сна в них и на копейку не осталось.
– Ага-а-а…
Невзыскательный слушатель сказал бы, что это слово было пропето. Зануда и критикан настаивал бы, что Шёберг (в соответствии с фамилией) его прошипел. Как бы то ни было, в расчётах дистанций мичман был отнюдь не из последних.
– Значит, будем пробовать. – И с этими словами мичман умчался поднимать команду по тревоге.
Правда, скромный и застенчивый казак не упомянул, что у него есть мерзенькое ощущение (причём отнюдь не в районе головы), что назревает этакое нехорошее.
Поручик Боголепов пребывал в возвышенных чувствах. Накануне вечером к нему явился посыльный от генерала Васильчикова и передал приказ: прибыть в распоряжение мичмана Шёберга на Камчатский люнет, пройти курс обучения, после чего он (Боголепов) получит в своё распоряжение гранатомёт, дабы сражаться на Волынском редуте.
Артиллерийский поручик был неглуп и отлично понимал, что успешный опыт с этой изумительной пушечкой – ступенька к карьере. От волнения он почти не спал и на Камчатский люнет поехал ещё затемно, рассчитывая попасть туда к восходу солнца.
Точно в то же время на позиции батареи попытался проникнуть флотский лейтенант Беккер, которого, как и Боголепова, остановили часовые. Шёбергу пришлось презреть сон, выйти к караулу, пропустить армейского поручика, лицо которого он помнил, и моряка, предъявившего командировочную бумагу (он оказался коллегой-артиллеристом с «Первозванного», к тому же знакомым). Впрочем, незаметную для посторонних проверку негации мичман учинил.
К некоторому удивлению как офицеров, так и нижних чинов, оказалось, что неприятель явно запаздывает с обстрелом и даже больше того: судя по подвозу других орудий в дополнение к существующим, а также увеличению запасов ядер и, похоже, пороха (его свозили в обвалованные укрытия), сегодня дело вполне могло и не состояться.
Такую возможность грех было бы упустить. Шёберг отвёл новоиспечённых гардемаринов в сторону, велел устроиться поудобнее и начал лекцию:
– Господа, данный гранатомёт как артиллерийская система кардинально отличается от существующих. В основе его действия лежит управление энергетическими полями, которые…
Диспозиция у союзников была уж давно обговорена. Генерал Канробер (он заменил заболевшего Сент-Арно) со всей уверенностью утверждал, что ключ к Севастополю лежит на Мал аховом кургане. С этой точкой зрения согласились не только генерал лорд Раглан, командовавший английским экспедиционным корпусом, но и все штабные офицеры. Чего там говорить: даже адмиралы Нахимов и Истомин подписались бы под этими словами. Француз также выразил уверенность, что по овладении Камчатским люнетом эта цель станет куда более достижимой – и это тоже казалось верным. Конечно, атака с трёх сторон с предварительным захватом также Волынского и Селенгинского редутов была бы полной гарантией успешного штурма ключевой точки обороны, но… накануне выяснилось, что оба редута упорно держат оборону. Пехотный штурм без подавления артиллерии был предприятием сомнительным. Вот почему в соответствующем приказе требовалось сосредоточить огонь на люнете, но ни в коем случае не ослаблять подавление артиллерии других укреплений – с них не должно было попасть ни единого солдата в помощь соседям.
* * *И Неболтай, и Шёберг ошиблись в предположениях. Командование союзников сочло, что боеприпасов для полноценного обстрела всё ещё недостаточно, и потому ждали ещё одного подвоза.
Команда «Морского дракона» почти закончила погрузку припасов на очередной рейд, когда на причале объявился Неболтай:
– Владимир Николаевич, с просьбой к тебе.
– Слушаю, Тихон Андропович.
– Вот письмишко… ну, ты знаешь куда… с заказом на ружья с пистолями, вот деньги на их оплату, а ещё вот бумаги на улучшение винтовочки. Дай бог здоровья Малаху Надировичу, он присоветовал.
– Добро, перешлю. – Моряк заметил некую потаённую мысль в выражении лица хорунжего и спросил: – Ещё что-то?
– Мне-то самому не можно люнет покидать, там мои готовятся к отражению нападения, а вот малую подмогу спроворю. Вот тебе двое моих казаков, Федька Малоручко да Ванька Гирин. Ты не смотри, что молоды, я сам их натаскал, с винтовкой обращаются знатно. Прикроют они твоих в случае… ну, всяко же бывает. Ты за обиду не почти, однако ж вещун мне шепчет – не обойтись вам без драки.
Семаков чуть задумался: нет, расширять круг знающих о пещере и портале не след.
– Тихон Андропович, не взыщи, но этих молодцов с собой взять не могу. Сам знаешь, что там у нас… лежит. Вот если б ты пошёл – другое дело.
Некоторое время Неболтай усиленно царапал ногтями затылок.
– А когда к причалу вернуться полагаешь?
– Ну, если ничего не помешает, то задолго до рассвета там будем. Как раз к «собачьей вахте», четыре часа пополуночи, по-вашему сказать.
– Эх-х-х… Ну ладно. Тогда уж я с вами, своими глазами прослежу, чтобы попало к кому надо. Федя, Ванятка, давайте обратно на Камчатский, да скажите вахмистру: я, мол, буду перед рассветом. Дело тут важное.
– Сделаем в аккурате, – последовал солидный ответ.
«Морской дракон» двинулся в сторону Камышовой бухты, когда до заката оставалось ещё порядочно времени. Семаков хотел удостовериться, что вблизи портала и пещеры нежелательных людей нет. Их не было. Зато был другой человек: Костя Киприанов, осторожно пробиравшийся в сторону драконьего жилища.
Семаков подумал и решил, что мальцу совершенно не обязательно знать о существовании грота-стоянки корабля и уж точно о том, где именно он находится. Значит, надо было опередить.
Манёвр входа в грот впечатлил казака, хотя по его невозмутимому лицу вряд ли кто мог угадать эмоции. Но таковые проявились при первом же взгляде на ведущую вверх лестницу.
– Владимир Николаевич, дозволь мне первому подняться. Не ровен час, там вокруг шастают… всякие.
Казак снял шапку, заткнул её за пояс, с помощью одной руки (вторая держала винтовку) с недурной ловкостью поднялся вверх, откинул голову назад и лбом чуть приподнял крышку люка. Увиденное не обрадовало.
Довольно далеко, не менее полутора тысяч шагов, по зимней степи карьером нёсся всадник. От него в направлении берегового обрыва что есть духу улепётывал мальчишка лет восьми-девяти.
Форму кавалериста зоркий пластун различил сразу, ошибиться было трудно: англичанин. Ситуацию правильно оценил бы и менее опытный казак: у мальца никакой возможности удрать не было.
Хорунжий скользящим движением протиснулся в люк, распластался на земле. Рука двинулась туда-сюда, помогая затвору дослать пулю в ствол. Большой палец опустил семечко предохранителя.
Казак не медлил – и всё же опоздал.
Сэр Уэйкфилд Прендергаст Мерриуэзер, двадцати трёх лет от роду, был офицером и джентльменом, потомком знатного рода. Разумеется, он служил в кавалерии. В ряды атакующих при Альме он не попал – в последний момент его лошадь была чуть задета шальным каменным осколком, в результате чего всадник потерял возможность держаться в строю. Это позволило ему остаться в живых. Подразделение, где служил сэр Мерриуэзер, было уничтожено, и потому его назначили офицером связи.
В данный момент он находился на левом фланге артиллерийских позиций. Оглядывая по привычке местность, он заметил низенькую крадущуюся фигурку, выделявшуюся на фоне зимней осоки и камышей, и, конечно, отреагировал надлежащим образом:
– Лазутчик!
Дежурный офицер схватился за подзорную трубу.
– Полноте, сэр Мерриуэзер, это всего лишь мальчишка.
Голос аристократа был наполнен холодной вежливостью:
– Уверяю вас, лейтенант Перкинс, нас он видит не хуже, чем мы его. Лишние глаза тут ни к чему. Берусь уладить эту небольшую проблему.
Возражать Перкинс не стал, офицер связи не был его подчинённым. Также дежурный не упомянул, что совсем недавно видел у входа в Камышовую бухту порождение дьявола – по крайней мере, так его обзывали моряки – именуемое «Морской дракон». Лейтенант знал, что этот корабль может быть опасен своим пушечным огнём, но не знал, в какой степени опасен, а потому никакого предупреждения упрямый кавалерист не получил.
Офицер связи был истинным джентльменом и по этой причине побрезговал карабином казённого образца. Вместо него он взял любимое ружьё (кстати, оно было и легче, и намного надёжнее), но зарядил его не пулей, а картечью. Именно такое решение подсказывал богатый охотничий опыт. Любой НАСТОЯЩИЙ охотник (а сэр Мерриуэзер именно таким себя и числил) знает, что наиболее увлекательна охота – на двуногую дичь. И началась погоня.
Сказать правду, Костей руководил не разум, а древний инстинкт, присущий любому детёнышу: искать защиты у сильного. Он мчался к заветной лесенке, не думая, не рассуждая, даже не надеясь. Мальчишка чувствовал сердцем, что громадный, могучий и вовсе не злой дракон может спасти.
После того как грянул выстрел, воздуха, которого и так не хватало, стало совсем мало. Могучие удары в спину вышибли, казалось, самую возможность дышать.
Пластуна с ружьём сэр Мерриуэзер пропустил мимо глаз не по причине плохого зрения. Просто его разум отказался распознавать лежащего как стрелка, ибо всем известно, что стрелять лёжа солдат не может.
Хорунжий открыл огонь, когда до цели было триста шагов. Ради пущей уверенности он выпустил три пули, и, как выяснилось, зря, поскольку первая попала в верхнюю часть груди всадника, и уже она одна была смертельной.