Рассказы Иванова-Петрова

Особенно сильно поль влияет на детей – те пока еще не привыкли к его воздействию, пытаются оттолкнуться и даже плачут, не в силах понять, отчего вдруг среди веселья становится жутко тоскливо и пакостно. Взрослые привычно не замечают полей, те управляются с ними выработанными приемами. Если взрослый заметит, что кто-то копирует его движения – или он сам копирует чьи-то – он попытается разорвать связь, обеспокоится. Потому копирующие пары или тетрады можно видеть, только специально приготовив место.

Охота на поля похожа на охоту на тигра. Точно так же надо найти махан – выбрать удобную площадку, откуда виден перекресток, длинная улица, площадь и т. п. – обычное местообитание поля. Далее охотник располагается сверху, и тянутся часы ожидания. Поль осторожен, может почуять и не прийти. Но в случае удачи – через полчаса-час ожидания с биноклем вы увидите: вон та девушка в широкой красной юбке делает абсолютно то же сложное движение рукой, что старуха на другом конце площади. И они не могут видеть друг друга, а за углом, независимо от них, то же движение – у молодого человека. Осмысляют они каждый свое – молодой человек бурно жестикулирует с приятелем, полагая, что что-то показывает, девушка вроде бы отказывается от какого-то предложения, старуха расправляет затекшее тело – но характернейший абрис движения выдает дублирующее действие.

Некоторые поли предпочитают специализироваться, питаясь за счет мод, привязываясь к характеристикам одежды, другие питаются вокафауной… А, да. Дело в том, что любое произнесенное слово образует уникальную фигуру звуковых волн – то есть произнесенное человеком слово вовне есть уникальная форма сжатий и разряжений воздуха, этакая вылепленная в воздухе фигура. Каждый вокабуляр отличается своей устойчивостью, иные живут очень недолго… Повторение вокабуляра – эхо – обычная игра полей, о которой знают все. Но это грубая заметная игра, для полей – нечто вроде пляжного волейбола, с воплями, разносящимися на километры. Так питались предки полей, жившие среди каменных стен – до того, как поли устроили себе человечьи города и размножились. Индивидуальное питание поля состоит в повторении клишированных слов. Что это будет – партийный лозунг, молодежный сленг или название модного авто – не важно, полю есть дело только до слаженности и частоты повторений.

Поли неразумны, но интеллектуальны. Их трудами происходят интеллектуальные заимствования. Когда человек нечто прочитывает, у него возникает специфическое дрожание мозга, приводящее к генерации похожих текстов. Почитал стихи – получаются стихи, философию почитал – начал философствовать. Каждый случай такой версификации – большое удовольствие для какого-нибудь поля.

Ограничивают распространение полей их природные враги, уны. Они обожают уничтожать находимое единство. Когда крик эхо становится невнятным уханьем – это сработали уны, совместными усилиями одолевшие поля. Когда отработавший свое штамп печати оставляет лишь сизое пятно, не несущее индивидуальных признаков – это форму выпили уны. Среди людей они непрерывно играют в испорченный телефон – образуют непонимание, недослышки, непонятки, переданные слова перевираются, показанное движение отдается грубым шаржем, а затем растворяется в неуклюжести. Затверженная мода перебивается всполохами «отличий от других», что тут же перенимается полями для образования новой моды, в отличие от полей, которые держатся поодиночке – каждый поль имеет собственную территорию и привычки питания, – уны всегда движутся стаями, уны множественны и неопределенносчетны. Знающие люди предпочитают держаться подальше и от тех, и от других – быть сожранным сплетенными унами ничуть не лучше, чем попасть на обед к огромному полю.

2009

Ди Кустомер (кустомер – род занятий)

Главное – не отпускать Кустомера. Привлечь и не отпускать. Скажем, показать ему – и тут же инструкцию, как этим вот надо сразу. А то ведь не туда, верно? Поэтому – вот красивая, с рисунком, инструкция, где прямо и показано – куда. Но не просто так. Это целое искусство – инструкция для Кустомера. Ди Кустомер – натура сложная, гибкая и непредсказуемая. Инструкции для него надо писать двоякие. Типа – вложите себе в, но не засовывайте. Поверните, Ди, не завинчивая. Проведите, не касаясь. Поднесите, не приближая.

Кустомер такие дела очень любит, сразу зависает и, отчаявшись, что-нибудь делает. А это главное – довести Кустомера, чтобы он хоть что-нибудь сделал. Ди, по ленивости, предпочитает исчезать. Идешь, смотришь – в ловушках пусто, никого. Ни одного Ди Кустомера, целый день бегаешь – не видел даже! И ветка не шелохнулась, и под корнями не истаял след, потому что не было его.

След – это важное свойство Кустомера. Так и говорят: главное свойство Кустомера – измеримость, за это его и ценят. Всегда можно сказать, сколько раз Кустомер на то поглядел, это выбрал или тем заинтересовался. Конечно, замечтавшись, Ди Кустомер может забыть помериться. Отвлекся, на ворон загляделся – и ушел, не выбрав и даже не взглянув. Потому надо привлечь его дырявое внимание каким-нибудь свистком. Оранжевое на него кинуть, мохнатое и чтобы верещало. Выпрыгнуть на него с криком «а у нас вот последняя модель того, что никто не берет!!»

За жопу укусить, наконец. Многие пользуются, зря вы не кусаете. Это очень привлекает внимание. И чтобы блестело. Кустомер, как натура сложная, обычно капризничает – я не люблю, чтобы блестело! оно маркое! на нем потом пятна! оно меня слепит! оно потом рвется! – не обращайте внимания. Блестящее Кустомер выберет всегда, это – праздник для него.

Еще Ди Кустомер отлично считает и всегда выбирает дорогое. Дешевое не предлагайте – его Ди презирает. Пусть будет дороже и чтобы совсем не надо. Если есть потребность – Кустомер может случайно задуматься: а стоит ли? А если точно незачем, он и не задумается, нипочем не задумается, так что вещь должна быть подчеркнуто-бесцельной. В случае сомнений лучше сразу написать: нет, забивать этим не получится. И засунуть тоже нельзя, не влезет. Нет, не жужжит, хотя с виду кажется что должна – не жужжит, и не звонит, то есть звонит, но так тихо, что вы не услышите, и – нет, не ловит этот диапазон, ну и что, что написано что ловит и даже предназначен для улова именно этого диапазона – это просто так написано, для красоты, вот я включаю – видите? Не ловит.

Не может, у нас этой сети нет, этот диапазон не означен, этот интервал отсутствует, потому что все соседние тоже исчезли, вообще это есть только в америке, какие радиоволны, с ума сошли, у нас чисто, никаких не ловит, зато вот верньер красивый, вжик – и туда-сюда, суда-туда, видите? Здорово, правда? И еще оно может показывать заставку, которую нельзя заменить на другую, и в нем много памяти, которая, правда, недоступна ни самому устройству, ни вам, но она есть, производитель мамой клянется, что она там есть, и очень дорогая.

Вот такое купят, если очень дорого. Потому что Кустомер на утилитарное не очень идет, тут надо разум приложить и показать ему искусство какое. Тогда с Кустомером случится покупка. Он тогда сразу раздуется, станет такой красный, красивый, начнет что-то бубнить и показывать.

2013

ХВД

Я чувствую, что восстает новый персонаж.

Вот в каком ряду. Были подданные. Граждане. Товарищи и господа. На всяких языках. И в других языках иного не надо – все мусью, мистеры, герры не озабочены именованием. А у нас, как известно, кризис идентичности. И хоть братаном тебя окликни, хоть командиром – чувствуется диссонанс.

Так вот, сдается мне, правильным обращением должно стать ХВД.

Хвод.

Согласно изречению: «Демократия – это правила поведения, о которых договорились между собой хорошо вооруженные джентльмены». Ведь демократия является производным войны. Правила принятия решения большинством голосов заменяют драку – и её символизируют. Всюду, где вопрос решается демократически, подразумевается не право знания, а право силы.

Многие добрые люди мне сказали, что в обществе хводов невозможно хамство. Хамы не выживают. В обществе хводов возникает демократия. Кто не умеет договариваться и придерживаться правил, на которых согласились другие хводы – не выживает. Таким образом, после временной турбулетности возникает устойчивое состояние договороспособности, взаимной уважительности, достойного поведения и рациональной рассудительности.

По-моему, нужное и правильное слово. По-хводски если говорить – дельное.

Хвод держит слово. Если он его не держит, его хоронят.

Хвод равен другому хводу. Подразумевается примерное равенство сил/вооружений. Поэтому хвод не может быть начальником другому хводу – хводские отношения ведут лишь к установлению равенства. Максимум возможного – слегка потесниться, сузив периметр обороны, в котором опять достигается равенство сил. Иерархические отношения возникают лишь между невооруженными людьми или между хводом и рядом его клиентов, подзащитных и т. п.

Хвод имеет собственность. Подразумевается, что это – аксиома. У хвода есть оружие, это и является его неотторжимой собственностью. Хвод без оружия – не хвод, так что хвод всегда и в любых условиях имеет собственность. Потому хвод признает собственность других хводов (см. предыдущий пункт о равенстве).

Хвод чистоплотен. Подразумевается, что хвод содержит оружие в чистоте, иначе хвода хоронят. Поддерживая чистоту оружия, хвод приучается так же относиться к своей внешности, мыслям и чувствам.

Хвод рассудителен. Встречая другого хвода, он всегда смотрит ему за спину – не следуют ли за ним подчиненные ему другие хводы. Если следуют – он всегда мудро уступит дорогу, не добиваясь кровопролития. В силу рассудительности хвод рационален и договороспособен. Чрезмерно эмоциональные хводы недолговечны.

У хвода не может быть начальников, пока он – хвод. Но хвод вполне может подчиниться другому хводу в знак уважения. Поэтому хводы могут составлять вооруженные соединения, не теряя присущего им равенства. Поэтому крайне невежливо и опасно для здоровья спрашивать хвода, кому он подчинен. Напротив, считается любезностью и отменным вежеством задавать хводу вопрос, сколько хводов и людей у него в подчинении.

Хвод ценит свободу торговли. Поскольку патроны для оружия делают лишь немногие хводы, всякий хвод склонен к элементарным актам обмена еды на патроны. Привыкая покупать патроны и оружие, хвод становится разумным и удачливым торговцем.

Хвод легко соблюдает законы и подчиняется законоохранителям. Стоит законоохранителям успеть ему доказать, что законы ему выгодны и удобны, а требования их состоят в помощи ему в его делах, как хвод тут же с ними соглашается.

Конечно, появятся и хводы – хорошо вооруженные дамы. Отчего же нет.

2010

Хранимое внутри

Мультфильм. Ходят мультяшные человечки. Обыденная суета. Вот разговаривают двое. Один широко раскрывает рот, лезет глубоко в себя рукой и оттуда, из внутренности своей достает маленький сияющий золотом образок. Человечек сияет, улыбается, всем показывает – вот, вот что у меня внутри, и у вас тоже такое же, посмотрите, там внутри – чистое золото и свет. Его собеседник, принахмурясь, присматривается к образку, лезет в себя, распахнувши рот, долго копается во внутренностях, вдруг резким движением выдергивает руку – ему в пальцы впился клешней мерзкий черный рак, рак щелкает клешнями, шевелит многочисленными ногами. Все шарахаются, рак спрыгивает с руки человека и убегает в какой-то темный угол. Человек, отойдя от испуга, показывает всем – вот, вот что у вас у всех внутри, образок – это была выдумка, на самом деле там мерзкие твари, черные твари. Человечки делятся на сторонников того и другого. Иногда кто-нибудь осмеливается произвести опыт – лезет в себя и вытаскивает найденное. Вот один вытащил за ножку огромный концертный рояль, сел за него и стал играть. Другой вынул котенка – тот бегает вокруг него кругами. Еще один вынул змею – она тут же обвила его кольцами и грозно шипит на окружающих. Среди всего этого бедлама в углу стоит тот, первый человечек и потерянно смотрит то на образок в руке, то на окружающих зверей.

2011

Право роботам

…Робот обладает всеми правами человека, исключая особые случаи, объединенные в праве телесного присутствия jus corpore.

Разъясняют это положение обычно следующим образом. За роботом стоит – или может стоять – человек. Существует множество операций и общественных институтов, где критерий Тьюринга давно преодолен. Робот отсылает нашу почту, робот проверяет входящие письма, отвечает на телефонные звонки, пишет комментарии в сетях и пр. Иногда робота легко отличить от человека, иногда трудно, иногда это не важно. Иногда робот отлично различается, но смысл как раз в этом. Робот, выполняющий задачу, поставленную человеком, является представителем человека – иногда: уполномоченным. Например, электронная подпись по сути является роботом, который может производить сделки от лица хозяина. И действия робота вменяются человеку-хозяину Убедиться в наличии хозяина далеко не всегда возможно, и есть множество случаев, когда в этом нет нужды удостоверяться.

Можно письмом удостоверить – долг и заем, готовность вступить в брак или развестись. Все подобные случаи могут быть представлены таким образом, что нет необходимости некому стороннему лицу знать, действует ли хозяин робота посредством данного робота или происходит нечто иное: по факту событие воспринимается как имеющее силу.

Интересно, что права животных – уже право робота. Именно по той причине, что действия животного не полностью вменяются хозяину, животные остаются неполноправными. Роботы полноправны именно в силу полной невменяемости. Ситуация, в которой действует программа, созданная хозяином для определенной цели, неотличима от ситуации, когда программа действует «самостоятельно» по той или и ной причине. И действие признается легальным при выполнении некоторых условий, заключенных в самом действии.

Это право без подкладки морали. Такое право, конечно, уже существует – право организаций является внечеловеческим правом. И именно к такому праву, которое не имеет морального коррелята, относится право роботов. В частности, у роботов признается в некоторых случаях тождественность экземпляра и серии. Совершенное одним экземпляром вменяется серии. Но полной симметрии нет – совершенное действие над каким-то экземпляром не считается совершенным по отношению ко всей серии. Например, уничтожение или расчленение экземпляра не является действием по отношению к серии экземпляров. Именно серия обладает всеми правами (исключая права телесного присутствия), экземпляр же обладает лишь очень урезанными правами, оговоренными для каждой группы случаев особым законом.

2009

Они

Есть и ещё один вид необычного существования людей, описанный лишь случайно. Даже нельзя сказать, понимали те, кто его описывал, с чем они имеют дело, или просто так получилось… Это связано с существованием обществ. Во многих небольших городах это можно заметить (кстати, в деревнях – не встречается), проявляется также в некоторых корпорациях, которые как раз в больших городах. Люди там срослись. Это постепенно происходит, люди сидят вместе, работают, живут, а от них протягиваются выросты плоти, которые их объединяют. Иногда не замечают даже, так это умеет отвлекать от себя внимание. Но вот – были разные, а потом – одна плоть.

Целый организм весит многие тонны и с трудом перемещается. Впрочем, выросты весьма гибки и позволяют отдельным единицам довольно свободно перемещаться – но преимущественно внутри целого. Огромное тело одинаково пахнет, обладает одними и теми же привычками. Если к телу оказывается близок посторонний, не входящий в него человек, то сначала его пытаются включить в состав, врастить в себя. Чаще всего это и происходит, весьма незаметным образом. Он себе еще воображает, что отдельный – а уже сросся и запах, как все вокруг. Если человек почему-то не нравится телу, его отторгают.

Тела эти в целом бессознательны, живут не более чем инстинктами. Разум в них проникает как заболевание, для тел почти смертельное. Другие такие совокупности людских тел неразумны, хоть и хитры природной хитростью выживания, эти же – начинают мыслить и желать. Обретение проблесков сознания очень пагубно сказывается на общем теле, часть элементов гибнет, другие изменяют запах, синеют, желтеют. В конце концов в одном из отделов общего тела собирается рыхлая масса переливающихся измененных единиц, она вздувается, бурлит, общее тело содрогается в конвульсиях – и лопается, выбрасывая эту массу единиц наружу и отделяя от себя. Они разбегаются, протискиваясь среди прочих обычных людей, и ищут другие совокупные тела, стремясь заразить их болезнью разумности.

Уход частей также многократно описан, хоть в него и не верят. Особенно часто описывают ушедшие носы, руки и иные выдающиеся части тела. И действительно, они отделяются чаще прочих и ведут самостоятельное хищное существование. Изменение характера дотоле мирных частей объясняется базовыми биологическими причинами. До отделения части тела питаются от организма, отделившись же – вынуждены искать пищу в легко усваиваемой ими форме. Чаще всего отделившиеся части переходят к хищничеству, иногда – к поеданию трупов. Самостоятельно живущие руки, уши, носы, ноги и прочее такое – довольно обычное, хоть и малозамечаемое явление.

Люди вообще не очень внимательны. Они видят, как вдруг пропадают некоторые предметы, будто унесенные или передвинутые неизвестно кем – но думают, что просто сами забыли, сами переложили. Они видят людей, утративших свои части, но по умолчанию полагают, что это – результат ранений и несчастных случаев. А – не всегда. Но наиболее ужасные вещи связаны с отдельной жизнью как раз невыдающихся частей тела. Представляют ли люди, что такое отдельное существование кишок? Желудка? Легенды о вампирах возникли, конечно, не на пустом месте, но кошмарная действительность в этих легендах сильно облагорожена и эстетизирована. Охота на тигра – детская шалость по сравнению с тем, насколько опасно столкновение с желудком в активной фазе, голодным и ищущим жертву. А ведь желудки боятся кишок – те еще ужаснее, а кишки, как рассказывают, опасаются печени, жутко злой и свирепой печени. Впрочем, детали лучше не описывать.

Однако вслед за разделенным существованием наступает еще более странная стадия. Обычно свободноживущие органы мало договороспособны. Они чуждаются друг друга, иногда – охотятся друг на друга. Однако, в особых условиях, в связи с длительным недостатком пищи, они могут договариваться и объединяться. Чаще всего можно наблюдать различные парные союзы. Нога позволяет руке оседлать ее, рука же делится с ногой результатами охоты. Кишки скрывают в своих петлях затаившуюся свирепую печень. Таких сочетаний множество, иные из них неловко даже описывать, не то что видеть. Тройственные союзы несколько более устойчивы, особенно легко и часто входят в такие тройки какие-то органы чувств – глаза, носы, уши. Это самые компанейские и легко объединяющиеся с другими части тела. Наконец, крайне редко органы объединяются так, что возникает чудовищное создание – собранный, совместный человек. Вот с таким лучше даже не встречаться, и даже воображать себе его – не слишком безопасное занятие.

2010

Котовые истории

Кот Пашка

Был такой в подъезде. Ничейный. Жил где-то в подвале, кормился вокруг и от жильцов. Здоровый, подратый. Очень мужественный. В руки, ясное дело, не давался – и осторожен, и характер. Не домашняя киса. Окрестных котов бил только так.

И вот он к нам в гости стал заходить. Деликатно. Чем-то ему квартира глянулась, мы его в целом устраивали – и стал заходить. Вынести мусор дверь откроешь – спокойно сидит на площадке, не спеша подойдет к двери и, выжидательно помедлив – согласится зайти. Откушает, что дадут, поспит – и к дверям. Сидит около, смотрит выжидательно – открывайте. Достойно уходит, никогда больше пары часов не сидел – хотя не гнали, конечно.

Сын был тогда маленький, года два с чем-то. Что он вытворял с этим диким котом – это уму непостижимо. Никакая домашняя кошка бы не вынесла. Он его заворачивал в «одеяльце» целиком, от хвоста до головы – «чтобы тепло было». Он на нем ездил верхом. Он прижимал его к полу, садился перед ним и совал в нос листы бумаги – «Смотри, Пашечка, это я нарисовал». Выставка произведений была большая, Пашечке демонстрировались все новые каляки – он тихо сидел, завернутый в одеяло, и не рыпался. Когда он лежал на боку, сын иногда на него садился – как на приступочку. Пашка терпел. Какой областью своего кошачьего мозга он отличал этого огромного глупого котенка – не знаю, но суровый кот, в подъезде шипящий на любого подошедшего ближе метра, кот, который еду из рук не брал никогда – только когда даритель отойдет… Терпел.

Сорвался он всего только раз. Когда сын, шляясь вокруг, случайно наступил ему на хвост. Тут Пашка глухо взвыл, метнулся – и мгновенно надавал сыну пощечин. Самых натуральных, по щекам. Не оставив ни одной царапины.

Сын, захлебываясь слезами, рванулся к маме: «Выбрось, выбрось сейчас же Пашку! Он царапушка! Он меня побил!» Мама вникла, провела разъяснительную работу, указала, что кот был в своем праве – на хвост нельзя… Сын был неумолим – преступника следовало выбросить из рая. Мама решительно отказалась. Постепенно скандал стих… Кот заходил и потом, не обращая внимания на инцидент. Сын поначалу дичился, потом осмелел и снова стал с ним играть – кот по-прежнему терпел охоту на тигра, игру в солдатики и показ картин. Правда, сын теперь относился очень опасливо к его хвосту – совершая все, что угодно, с головной частью, избегал манипуляций с хвостом.

Постепенно у них выработались свои правила. Как-то Пашка объяснил, что надо и что не надо, на что он подписывается, а что – перебор. Лучше всего эту ситуацию характеризует такая реплика. Сын играет с котом. Долго. Раздается сдавленный короткий мяв. Сын звонко кричит: «Мама! Мама! Киса мявит!» Занятая делами мама рассеянно спрашивает: «Что говорит киса?» – «Киса мявит, что сейчас схватит! И надаёт!»

Как Пашка перестал к нам заходить – это уже другая история.

2008

Уход Пашки

Итак, к нам домой иногда заходил свободный кот Пашка, обитатель подъезда и гроза окрестных котов. Манер он был самых правильных – входил не торопясь, если дверь в квартиру была широко открыта и его настойчиво приглашали, долго не засиживался. Голодный был всегда, но еды не просил: что ставили, то съедал дочиста и заваливался поспать, потом уходил.

А потом я подарил жене персидского котенка, крохотного, полуторанедельного Сильвера. С родословной на сколько-то там поколений, с фирменным окрасом «черный дым» и паспортом, где значилось его дворянское имя «Сильвер-Тэса». С ума сойти. Впрочем, котенок был очень милый. Тонкие длинные усы плавали в молоке, когда он сосредоточенно боролся с огромным блюдцем. Спал он, спрятавшись под теплый бок игрушечного мягкого льва, днем иногда залезал на него и сидел, вцепившись в гриву. Котенок исследовал комнаты, выпадая поспать где придется. Выглядело это уморительно – его звали из кухни кушать, и котенок мчался из дальней комнаты… но уставал на уровне прихожей и обмягшей тряпочкой валился спать. На полушаге – как умер. Поспав минут десять, просыпался и устремлялся в далекую кухню есть.

Мою жену эти засыпания на полдороге страшно пугали, и она мне звонила на работу – котенок умер, какое горе, кошмар и ужас. Я принимался неуклюже утешать, но каждый раз был прерываем радостным воплем – он ожил, проснулся и уже бежит к мисочке!

Пашка, когда пришел впервые после этого вселения – остолбенел. Долго изучающе смотрел на крошечный черный дым. Котенок, разглядев, пошел знакомиться – и Пашка глухо рявкнул. Котенок помедлил и издал слабый писк. Пашка устало обмяк плечами и равнодушно пошел мимо малыша к блюдцам, заваленным недопотребленным кормом. Вычистив все, улегся спать – и тут настороженно следивший котенок решил играть. Пашка слегка фыркал, но терпел. Его теребили за уши, залезали на спину и кусали за хвост. Иногда фырканье Пашки становилось более грозным, ошарашенный котенок надолго замирал и во все глаза смотрел – что это было? Но, не поняв, снова принимался тиранить Пашку.

А тот понял – в квартире завелся другой кот. И приходить стал много реже. Почти не задерживался – ел и отправлялся к двери: открой. Однако окончательное его исчезновение сопровождалось событием особенным.

По весне Пашка женился. Однажды, открыв дверь, мы обнаружили на лестничной клетке Пашку с махонькой кошечкой, почти котенком. Подруга была совершенно декадентского вида. Страшно тонкая, лапки-ниточки, крохотная и какая-то обкуренная, не очень сознающая окружающее. Когда мы приглашающе открыли дверь, Пашка стал приглашать жену в дом. Киска мялась у дверей, неуверенно делала шажок и отступала… В отличие от Пашки, людям позволяла что угодно – до того не то что дотронуться, подойти было нельзя, а эта – и о ноги лениво терлась, и гладить позволяла сколько угодно. Но с отрешенностью. Не подсовывала голову, не активничала – казалось, не особо и сознавала – то ли ее касаются, то ли нет. И в дверь зайти не то чтобы боялась – скорее, не очень соображала, чего делать-то.