Многовластие

Глава двадцать четвертая. Явиться в суд?

Ошеломившая обывателя новость о получении большевиками немецких денег и работе на Германию, была напечатана сначала в газете "Живое слово", а затем в других изданиях. Обвинение лидеров большевиков было настолько чудовищным, что требовало судебного разбирательства.

Однако Ленин не собирался в суд. Он поменял несколько подпольных адресов, долго не задерживаясь на оном месте.

– Почему Ленин не является в суд, чтобы доказать свою невиновность, – спрашивала Надежда своего друга и партийного начальника Бориса Уличанского, когда они встретились в условленном месте в парке.

– Подождем немного. Может быть, это связано с интересами дела, – ответил тот не уверенно. – Вот Троцкий. Его долго не арестовывают, а он рвется доказать свою непричастность к немецким деньгам. Может, и Ленин скоро об этом заявит.

– Может, он просто трусит? Или обвинения в самую точку?

– Никогда не говори так об этом человеке. Не знаю, что и думать. Товарищи советовали ему явиться, тем более, что смертной казни у нас сейчас нет. Самое страшное, что его может ожидать – это тюрьма.

– Много заявлений на выход из партии. Как бы она не прекратила свое существование.

– Знаю. Будем надеяться и верить, что все получится.

Ленин скрывался в эти дни в семье рабочего Сергея Аллилуева. Четырехкомнатная квартира хорошей планировки с лифтом, высокими потолками, располагалась на шестом этаже в рабочем квартале. Здесь были водогрей, просторная ванная, сушилка для полотенец и паровое отопление. Люстра, правда, с керосиновой лампой. Камин. Электрическое освещение еще не добралось до этих кварталов. Готовить приходилось на дровах. Но ведь и Зимний дворец отапливался дровами. Неплохо для рабочей семьи! Внизу швейцар. Главным преимуществом квартиры был черный ход, так нужный конспираторам. Добродушный хозяин квартиры, хотя и отошел от партийной деятельности, никому не отказывал в ночлеге.

Здесь Ленин провел три дня, не выходя из дома. Ордер на его арест, а также на Зиновьева и Каменева был выписан прокурорским надзором шестого июля. Седьмого на квартиру к Аллилуевым собрались некоторые сотрудники Ленина. В гостиной были Крупская, Ногин, Зиновьев, Орджоникидзе, Сталин, Аллилуев. Должны были решить вопрос о явке Ленина в суд.

– Я думаю, – сказал Ногин, когда приступили к обсуждению вопроса, – явиться в суд добровольно было бы правильным решением. И вот почему. Очень многие коммунисты сомневаются в правильности обвинений в адрес партии. Говорят, скорее всего, обвинения несостоятельны. Значит, нужно явиться в суд и доказать ложность обвинений. Превратиться из обвиняемых в обвинителей. Партия от этого только выиграет. Стоит дать бой буржуазным клеветникам!

– Я против, – сказал Сталин. – Юнкера до тюрьмы не доведут, убьют по дороге. Нельзя на суд идти. Нужно переждать в подполье.

Крупская и Зиновьев сразу поддержали. Другие тоже согласились.

– Придется помочь, – сказал Сергей Аллилуев. – Дело привычное. Устроим. У моего товарища, рабочего Емельянова есть дача в поселке Разлив недалеко от финской границы. Он человек надежный, укроет.

Все закивали головами.

Через день из дома через черный ход вышли трое. Вслед за Сергеем Аллилуевым шел, ни на кого не глядя, невысокий человек в рыжем пальто до пят, в кепке, без привычных бороды и усов. Это был Ленин. Зиновьев был наряжен в серое пальто – клеш и кепку пестрого рисунка. Все походили на финнов или немцев в одеждах, пожертвованных Сергеем. Зиновьев сбрил свою курчавую шевелюру.

Все благополучно добрались до Приморского вокзала, и вскоре расположились на втором этаже дачи Емельянова.

– Владимир, скажи, зачем таким рабочим как Емельянов, революция, – подтолкнул плечом Ильича Зиновьев, указывая на дачу. – Все у них есть, и хорошая квартира, и дача, и приличная зарплата.

– Революция преследует не только материальные интересы, – отделался коротким ответом его попутчик.

Через некоторое время конспираторы решили, что в доме долго им оставаться нельзя и отправились как бы на сенокос. Жить пришлось в шалаше, где с ума сводили комары, особенно по ночам.

Глава двадцать пятая. Возвращение

Василий Кириллович пришел в себя только тогда, когда поезд прошел половину пути. Он ехал в обратном направлении с фронта на Петроград. И непрерывно спал. Он так устал, пока находился в армии, что не сразу понимал, что происходит. Ехать приходилось, не считаясь с положением и рангом. Вагоны были полны людьми, в основном, солдатами, которые не сильно скрывали, что являются дезертирами. Запахи немытых тел, грубые слова, окрики, неуважение к возрасту и званию. Все это ушло на второй план. Главное, было место, где сидеть, небольшой узелок с продуктами, чай на некоторых остановках и движение. В открытые окна вагона врывались струи теплого июньского воздуха.

Удалось добраться до училища почти без приключений. В голове все еще стучали рельсовые стыки. Под ногами была не вполне мостовая, а что-то напоминающее шатающийся пол вагона. Василий часто ловил себя на мысли, что он старается поймать равновесие, словно мостовая колышется. С трудом отгонял эти ощущения – воспоминания.

Василий Кириллович снова стоял перед начальником училища Константином Иосифовичем.

– Прочитал ваш отчет и сопроводительные документы. Молодец. Мы не ошиблись в вас, посылая на передовую. Так вы еще отличились в полевом госпитале. Прочитал отзыв о вашей работе там. Поздравляю. Садитесь.

– Покорно благодарю. Наблюдал все своими глазами. Получил хороший опыт.

– Более подробно расскажете позже на совещании преподавателей. У меня сейчас вопрос к вам особенный. Как вы думаете, войну выиграем, или нужно срочно заключать позорный мир?

– Однозначного ответа дать не могу. Солдаты разложены. Офицеры дезорганизованы, многие разагитированы или напуганы. Боевой дух не на высоте. В то же время, здравый смысл еще не потерян. Есть некоторое понимание того, что нужно защищать Родину. Отсюда я делаю вывод, что все зависит от командования. Если во главе армии, а еще лучше, во главе России, окажется трезвомыслящий, здравый патриот, обладающий боевыми качествами, он сумеет мобилизовать лучшие силы в армии и в тылу, и поведет их к победе в войне. Если такого не случится, нужно искать сепаратного мира.

– Из ваших слов понятно, что нам нужен Наполеон.

– Где его взять! Достаточно своего хорошего генерала. На фронте все говорят о Корнилове. Настоящий боевой офицер, требующий дисциплины, патриот.

– Да, о нем много пишут. Ему удалось остановить бегущую солдатскую массу и стабилизировать линию обороны.

– Но дезертиров огромное количество. Я ехал в поезде с такими. Это же головорезы! И одного генерала для борьбы с ними мало.

Начальник горестно кивнул головой, во всем соглашаясь. Но перевел разговор.

– Пока вы воевали, мы тоже не сидели без дела. Наши юнкера были блокированы на территории училища большевизированными солдатами. Но к вечеру пятого числа мы смогли вырваться и принять участие в разгоне большевистского мятежа. Сейчас охраняем вокзалы и другие важные объекты. Включайтесь в работу! Через несколько дней мы примем участие в торжественных проводах погибших в борьбе с мятежниками воинов.

Они расстались друзьями. У Константина Иосифовича заметно поднялось настроение от общения с таким человеком, Он крепко пожал руку Василию Кирилловичу.

Глава двадцать шестая. Нужно действовать!

Собравшиеся вместе кургановцы готовы были и дальше проводить свою мыслительную работу. Сила свободного мнения придавала им вдохновение.

– Сознаюсь, – сказал Курганов, – с трудом дождался нашей встречи.

– Тоже могу сказать о себе, – поддержал Володя. – Совместно, как оказалось, легче приходить к важным выводам.

Остальные подтвердили, что и им не терпелось приступить к работе.

– Единственное, – сказал Савва Михельсон, – все это бурное время мы проводим в уединении, когда наше присутствие было бы полезно на улицах, на митингах, в массах.

– Не всем это подходит, – вступил в разговор Афанасий Милов. – Кому-то уютнее за письменным столом. На улицы такого не вытянешь.

– Безусловно, индивидуальные качества следует учитывать, – сказал Николай Почайкин. – Давайте же перейдем к теме наших предыдущих дискуссий. Хотелось бы послушать, какие выводы следует сделать из прослушанных сообщений.

Вячеслав Курганов, кажется, только и ждал, когда будут сказаны эти слова.

– Если мы хотим попасть в мейнстрим политики, мы должны выбрать путь прогресса, как договорились. – Начал он. – Мы должны способствовать свободе. В широком смысле. Свободе слова, организаций, свободе передвижения, свободе выбора, религиозной свободе и всего такого.

– Думаю, неплохо бы вспомнить, что неограниченная свобода ведет к анархии, – возразил Почайкин.

– Поэтому свобода должна опираться на законодательство, – развил мысль Курганов.

– Возникает вопрос о происхождении законов, – перехватил разговор Михельсон. – На мой взгляд, хорош тот закон, который принят народными представителями на основании свободных выборов.

– Как же быть с декретами, которые выпекаются, словно блины, революционными правительствами? – задумался Милов. – Их что, нарушать нужно?

– Думаю, их следует терпеть, как временные установления, добиваясь скорейшего утверждения народным представительством, – вставил свое слово Пронин.

Все единодушно поддержали.

– Боюсь, мы забыли очень важное условие. Для формирования представительного законодательного органа нужно всеобщее избирательное право. В нашей стране его никогда не было, как, впрочем, и в большинстве стран мира, – продолжил Курганов. – Власть, формирующая законодательство, всегда кого – то боится, то крестьян, то молодежи, то рабочих. Старается ограничить участие этих слоев населения в выборах. А еще способствует неправильному подсчету голосов.

– Со всеми этими нарушениями следует бороться любыми допустимыми способами, – сказал жестко Почайкин. – И что же у нас вышло в итоге? Если не ошибаюсь, наши мысли соответствуют современным либеральным взглядам.

– Получается, что мы на стороне тех, против кого направлена агитация социалистов, – удивленно пробормотал Милов. – Это надо как следует доказать. Давайте не будем выносить окончательного решения. До следующей встречи.

Сошлись на том, что следует продолжить обсуждение. Что-то было не так, или не совсем так.

Глава двадцать седьмая. Похороны

Анастасия внутренне была счастлива. Когда после долгого рабочего дня домой возвратилась дочь Елена, она, как обычно, накрыла на стол. Пригласила Савелия. Тот был одет в солдатскую форму, на груди светилась начищенная до блеска медаль "За храбрость".

– Леночка, дорогая, – ласково сказала Наталья, обращаясь к дочери. – Хочу представить тебе Савелия, нашего гостя. Он лечился после ранения в нашем госпитале. – А медаль откуда? – она удивленно взглянула на суженого, только теперь заметив награду.

Савелий привстал и неловко протянул руку Елене.

– Очень рад познакомиться. Какая взрослая и красивая! Вся в маму. Медаль я получил не случайно. В рукопашном бою заработал. Только что начистил, потому она так блестит.

– Еще я хочу сказать, – застеснялась Анастасия, – мы с Савелием полюбились друг другу и думаем зарегистрировать брак. Если ты, конечно, не возражаешь.

Елена на мгновение смутилась. Она и не знала, что у матери есть своя личная жизнь.

– Что ты, – сказала она, – если у вас все по любви, то я ни в коем случае возражать не буду. Я уже вполне взрослая. И комната у меня своя есть.

– Ну и прекрасно! Сказала мама. Наливай, Савелий. Это знакомство следует обмыть.

Савелий, кряхтя от скромности, стал разливать горячительное по рюмкам.

– Савелий, – спросила Лена, – вы, как я понимаю, на службе. Вы в армию не пойдете?

– Рад бы не пойти. Но служба требует. Завтра отправлюсь получать направление.

На другой день Савелий отправился в сборный пункт и получил направление в полк, совсем не далеко от Петрограда. Все этому порадовались: он мог чаще появляться в доме Анастасии.

Между тем, в Петрограде был назначен день торжественных похорон жертв большевистского мятежа. В этот день хоронили казаков.

С прибытием войск Петроград начал оживать. В город через вокзалы с казачьими патрулями без перебоев пошел хлеб. С улиц исчезли пьяные и наркоманы. Открылись вновь магазины и кафе. Задымили заводы.

Жители Петрограда стояли плотными рядами вдоль всего Невского до самой Лавры. Выстроились в почетном карауле войска. Один из отрядов юнкеров привел Василий Кириллович. Среди гражданских лиц была и Настя. Ей хотелось увидеть среди солдат, на противоположной стороне своего Савелия. Но как она не крутилась, не смогла разглядеть его в однородной массе.

Керенский, объявленный диктатором, решил устроить пышные похороны казакам. Один из казаческих офицеров полушепотом говорил другому, показывая на главу правительства:

– Где он был, когда мы здесь погибали? Прибыл шестого числа, к шапочному разбору.

– Мне кажется, он нас, казаков, боится пуще немцев.

– Глаза замазывает богатыми похоронами, – согласился тот. – И думает, как бы нас подальше отправить. Вон пятую Кубанскую казачью дивизию провезли мимо Петрограда в Териоки. Мне друг рассказал.

– Никто не верит такой власти. Она нас всегда готова предать.

Рядом с Настей во всем осведомленные женщины рассказывали стоящим рядом соседям:

– Хотели наших героев похоронить вместе с жертвами революции. А казачий начальник сказал, что не согласятся казаки лежать рядом с теми, кто их расстреливал. И добились своего. Им дали отдельное место.

– Вон те люди, – говорила другая. – Это вдовы и дети убитых. Они приехали из своих станиц. Добрые горожане встречали их на вокзале и размещали в самых лучших гостиницах. Я тоже в этом принимала участие, – с гордостью добавила она.

– Семерых отпевали в Исаакиевском соборе, – продолжала первая.

– Мне повезло, нас туда пустили. Многие прихожане остались в храме на всю ночь. Тела лежали в белых открытых гробах. Утром около десяти часов в соборе появился Керенский. Он был бледный, как полотно, и очень напряженный. Шептались, что нелегко ему давалось формирование нового состава правительства. Были представители Англии, Франции и Америки. Зазвонили все колокола на городских церквях. Пришли представители высшего духовенства и члены Синода. Это было очень торжественно. Казаки внесли венок с надписью "Верно выполнившим свой долг и павшим от рук немецких агентов". Были и другие венки.

– Вам повезло все увидеть. Эти герои заслужили такого почета.

– А когда объединенный хор Казанского и Исаакиевского соборов начал пение, все встали на колени. Отпевание длилось три часа. Затем гробы вынесли на площадь. Она была полна войсками. Были казаки, полки Петроградского гарнизона. Несколько военных оркестров и отряд трубачей. Некоторые смахивали слезы.

– Я знаю, что многие граждане сдавали деньги на похороны, – говорила одна из женщин.

– Это я точно знаю. Читала в газете. В пользу семей погибших собрали восемьсот тысяч рублей. По десять тысяч вручили каждой семье, – подтверждала другая.

– Неплохо, – согласилась Настя. – Но ведь собрали большую сумму.

– Остальные средства составили Фонд. Из него дети убитых должны будут получать образование. А еще будет построена часовня в Александро-Невской лавре. Впрочем, добавила она, многих казаков уже похоронили в других местах.

Керенский произнес прочувствованную речь. Как обычно, грозил врагам революции и обещал не допустить повторения июльских событий. Но были в речи и тревожные слова:

– От лица Правительства говорю вам, что Россия переживает драматический момент. Она ближе к гибели, чем когда-либо в своей истории. Перед телами погибших я призываю вас поклясться, что вместе с нами вы приложите все силы, чтобы спасти государство и свободу.

Подняв правую руку, Керенский первым прокричал:

– Клянусь!

Наступила короткая тишина, затем тысячи рук взметнулись вверх, и толпа громогласным эхом отозвалась:

– Клянемся!

Те, кто находился возле Керенского, подняли премьера на плечи и понесли к автомобилю.

Звонили колокола Исаакия. Оркестр играл псалом. Процессию возглавляли трубачи. За ними следовал эскадрон казаков с пиками, священнослужители, несшие высокие кресты, хоругви и курящиеся кадила. Гробы поместили на пушечные лафеты, запряженные лошадьми. За каждым из первых шести лафетов скакала лошадь без всадника. За последним лафетом ехал в седле мальчик лет десяти в темно-синей с малиновой отделкой форме донских казаков. Малолетний сын одного из казаков был зачислен в полк на место погибшего отца. Замыкали процессию правительственные служащие, многочисленные делегации и шеренги воинских частей. За все время оркестр ни разу не исполнил "Марсельезу", столь популярную у революционеров.

Хоронили казаков в Александро-Невской лавре. Один за другим опускались гробы в могилы. Музыка заглушала всхлипывания близких.

Всего в июльских событиях погибло пятьдесят шесть человек, более шестисот получили ранения.

Глава двадцать восьмая. Непоследовательность

Капитан Никитин почти не спал уже шестую ночь подряд. Сознание было замутненным. Иногда все происходящее проваливалось куда-то в бездну. Добровольные помощники все приводили и приводили подозрительных граждан. Тюрьмы скоро были переполнены. Обоснованность арестов определяли шесть гражданских и шесть военных комиссий. Каждая комиссия получила свой стол в просторном зале.

Словно для того, чтобы познакомиться с работой комиссий в штаб стал наведываться министр труда социалист Скобелев. Его присутствие здесь вызывало подозрения. Однажды Скобелев подошел к Никитину, отвел его в сторону и сказал:

– Есть у меня к вам небольшая просьба. Надеюсь, что вы мне не откажете.

– Что за просьба и как она касается моей службы?

– Не могли бы вы, пользуясь вашим положением, закрыть "Маленькую газету" Суворина. Думаю, вы согласитесь со мной, что это весьма контрреволюционное издание.

Никитин вспомнил. На страницах этой газеты частенько в весьма остроумной форме иносказательно высмеивалась деятельность правительственных чиновников. Доставалось и министру труда. Не раз читатели откровенно хохотали при чтении материалов.

– Знаю, некоторым эта газета портит жизнь, – сказал Никитин. – Но я совершенно не вижу повода закрыть эту газету. Критика необходима. К тому же, закрытие изданий не входит в мою компетенцию.

Не получив удовлетворения, Скобелев ушел. А через несколько дней газета была все-таки закрыта. По приказу прокурора. Видимо, социалисты нашли к нему дорогу.

Правительство стало действовать решительнее. В ночном заседании с шестого на седьмое июля звучали предложения:

– Всех участвовавших в организации и руководстве вооруженным выступлением против государственной власти, установленной народом, арестовывать и привлекать к судебной ответственности, как виновных в измене Родине.

Многие предложения получали силу закона.

Некоторые войска, начавшие восстание, отправлялись на фронт. Первый пулеметный полк явился с повинной, выстроившись у Александровской колонны. Но пришел не весь полк, остальные разбежались и попрятались, прихватив три десятка пулеметов. Прокурор Судебной палаты выдвинул против большевиков обвинение по трем статьям. Большое раздражение органов вызывал Троцкий. Он рассылал иронические письма, спрашивая, когда же его арестуют?

– Я же был с ними. Я же был здесь, – заявлял он, – Почему вы меня не арестуете? Через несколько дней правоохранителям удалось-таки добиться ареста второго человека в большевистской партии.

Большую проблему судебным органам создавал также Нахамкес. Овший Моисеевич имел еще одну фамилию Стеклов, под которой был широко известен в России. По сведениям контрразведки он прибыл из Германии в Россию в начале войны. Никитин явился к Балабину с докладом.

– Это не тот ли Нахамкес – Стеклов, который в свое время так активно уничтожал полицию? – спросил Балабин, припоминая.

– Тот самый. А еще это соавтор знаменитого "Приказа номер один", который способствовал развалу нашей армии к радости немцев.

– Какие-то новые обвинения?

– На митингах призывал к убийству лиц, выступающих за продолжение войны с Германией. Призывал к террору. В частности, к убийству Керенского.

– Тогда это не мой вопрос, обратитесь к Козьмину.

Было известно, что Козьмин эсер и выполняет в первую очередь задания партии. Но и он, поняв суть дела, воскликнул:

– Не может быть! Как? Меньшевик Нахамкес перешел к большевикам?

Материалами заинтересовались Якубович, Барановский и другие руководители. К Керенскому приставили специальную охрану. Была создана комиссия, в которую включили опытных рабочих Путиловского завода. Комиссия должна была контролировать производство и хранение оружия и взрывчатки на заводах, чтобы они не попали в руки террористов.

Контрразведчики отыскали Нахамкеса и попытались его арестовать.

– Покажите ордер на арест, – законно потребовал тот. И тут же возразил. – Не вижу даты. Где дата? – Сотрудники замялись. Как потом выяснилось, даты специально не ставились заранее, так как неизвестно, когда удастся найти подозреваемого. – Документ недействителен, – сказал Овший. – подчиняться не буду.