Судьба с чужого плеча
- -
- 100%
- +
С одним из таких домашних мальчиков и подружилась Ира. Мама, навещавшая сына каждое воскресенье, была очарована милой и воспитанной сироткой настолько, что в конце смены пригласила ее погостить. Иру всем детдомом провожали на месяц, но она вернулась уже через неделю. Приглядевшись к отношениям сына с новой подругой, мать заподозрила неладное и поспешила избавиться от развитой не по годам детдомовской красавицы. Ира горевала недолго. Спустя месяц она похвасталась подружкам, что скоро любимый снова ее заберет, и теперь не просто погостить на каникулы, а насовсем. Когда разговоры дошли до воспитательниц, Иру действительно увезли, но не к любимому, а в больницу, на аборт.
С тех пор Ира так и ходит по кругу: мальчики взрослеют, матери стареют, а ситуация не меняется. Ухажеры липнут к Ире, как дрожжевое тесто к рукам. Большинство мужчин были настроены серьезно. Отношения длились годами, вместе строили планы на будущее, Ира мечтала о законном браке. Один потенциальный муж даже переехал к ней в общежитие. Позже выяснилось, что из дома его выгнала мама. Решила показать сыну настоящую жизнь. За полгода рая в общежитии он осознал свои ошибки, исправился и улетел обратно в мамино гнездышко, прихватив телевизор, который они купили в кредит на двоих.
– Можно мне в душ? Пожалуйста, – прошу я со стоном, попробовав на вкус распухшую, как будто чужую, губу.
– Иди! Дорогу не забыла?
– Не заблужусь, – через силу улыбаюсь и с трудом встаю со стула.
Два шага спустя оказываюсь в крохотной душевой. Когда Ире удалось устроиться работать на завод и выбить место в общежитии, да еще с отдельной кухонькой и санузлом, нашей радости не было предела. Ей, как и мне, полагалось бесплатное жилье, но мы обе, покинув детдом, – она раньше, а я двумя годами позже, – остались на улице. Оказалось, жилплощадь дают только тем, у кого нет ни родственников, ни наследства. Ире предложили вернуться в хибару к матери-алкоголичке, мне – в родительский дом, который тетка сдала цыганам. Крохотная малосемейка, с лейкой и дырками в полу вместо душевой кабинки, была нашим общим раем, а ванну я впервые приняла только после свадьбы, в доме мужа.
Олег вообще многое для меня открыл. Например, до свадьбы я не знала, что мужья могут бить жен. Я надеялась распрощаться с рукоприкладством и казенным детством в один день. В детдоме нас постоянно били, но не просто так, а в наказание за провинность, поэтому сначала, вместо того чтобы уйти от мужа-тирана, я искала причины его агрессии. Он с удовольствием поддерживал мою неуверенность, придумывая поводы для расправы. Однажды он наказал меня за разбитую тарелку, обозвал безрукой и отлупил ремнем с железной пряжкой. За день до этого мы ездили на пикник, и кто-то из друзей назвал Олега моим прозвищем – Башмак. Тогда я не придала этому значения, но теперь понимаю – на завтра муж отомстил мне за прилюдное унижение.
Чувство вины не покидало меня с первой брачной ночи. Олег ясно дал понять, что разочарован. Он ожидал от застенчивой новобрачной невинности и возмутился, когда ее не обнаружил. В тот момент я совершила главную ошибку – рассказала мужу о своем первом и единственном сексуальном опыте. Директор детского дома выделял меня среди других девочек. Можно сказать, я была его любимицей. Он часто сажал меня на колени, гладил по голове и приговаривал: «Доченька моя!» Однажды доченька заболела. Наш общий детдомовский папа пришел в бокс меня навестить. Присел на кровать и начал гладить, только голову, на этот раз, прикрыл подушкой. Боль можно было стерпеть, но страх задохнуться перерос в панику. Чем сильнее я старалась скинуть подушку, тем больше заводился директор. После этого признания Олег без труда нащупал мое слабое место. С тех пор секс для меня стал ассоциироваться с болью, внимание – со страхом, а любовь – с унижением.
Муж каждый раз находил новые поводы для расправы, а я во всем винила себя, проклиная детдомовское детство, аварию, больную руку, которая не способна удержать посуду или раскатать тесто. Сейчас, стоя под душем, я с трудом намыливаю тело, но больше не презираю его за слабость. Олег научил меня многому. Теперь я сама – научусь любить и уважать себя. Кажется, вместе с окровавленной одеждой я сняла груз забот, горячие струи смыли тяжесть прошедшего утра. Я укутываюсь в теплый махровый халат и наслаждаюсь исцеляющим уютом. Больше всего на свете хочется спать.
Захожу в комнату. Все кажется знакомым, но не моим, как будто я жила здесь не два, а сто два года назад. Посреди комнаты висит все та же советская люстра. Стоит нечаянно задеть ее рукой, и пластмассовые сосульки, помутневшие от времени, рассыплются по полу. Глазами ищу раздвижное кресло, на котором раньше спала. От окна оно переехало в угол, за шкаф. Открываю дверцу. В нос ударяет сладкий аромат Ириных духов с нотками ванили, рука пробегает по стройному ряду вешалок с яркими и сверкающими нарядами. Когда-то в этом шкафу висело всего два платья, которые мы с Ирой носили по очереди. Оба сидели на подруге великолепно, а я в той же одежде казалась каланчой. С тех пор я не ношу платьев, предпочитаю им джинсы и безразмерные футболки, в которых меньше заметна моя худоба.
Раскладывать кресло совсем не хочется. Тяжело носить даже собственный вес, а стоит согнуться, как боль начинает выкручивать живот изнутри.
– Ира! – кричу я подруге. – Можно мне прилечь на диване?
– Конечно, – отзывается она из кухни. – Хочешь, я перестелю белье?
– Нет-нет!
С трудом добираюсь до дивана и залезаю под одеяло. Голова, тяжелая от мыслей, сама опускается на подушку. Что-то упирается мне в щеку. Борясь со сном, я достаю коробочку. Презервативы. Значит, у Иры кто-то есть. Бедная, только наладила личную жизнь, как я свалилась ей на голову. Прости, Ира, но без тебя я не умею справляться со своими проблемами…
– Эй, Динка, просыпайся! – трясет меня за плечо Ира.
– Что случилось? Олег пришел?!
– Хуже! – шипит она мне в ухо. – Вставай, надо смываться.
– Смываться? Куда? Зачем?!
– Не кричи ты! Соседи услышат, ментов вызовут.
– Каких ментов? – трясу головой, стараясь отогнать сон. – Ир, о чем ты говоришь?
– Динка, не паникуй. Садись и слушай меня внимательно.
Я усаживаюсь на диване. Опускаю ноги на холодный пол и продолжаю в оцепенении смотреть на подругу.
– Только что приходили менты, тебя искали. Я сказала, что в последний раз видела тебя на прошлой неделе. Говорю: ее муж к подругам не пускает…
– Ира, объясни по-человечески, что случилось?
– Катьку убили!
Глава 2. Никто не любит мачех
– Какую Катьку? При чем здесь я?
– Олегову Катьку, твою падчерицу.
– О Господи! – доходит до меня смысл ее слов. – Как? Где?!
– Дома. Сказали, черепно-мозговая травма.
– Это я виновата! Нельзя было оставлять ее дома одну. Господи, бедный ребенок…
– Вот и менты думают, что это ты.
– Надо пойти в полицию и все рассказать.
– Куда ты собралась, дурища? Кто тебе поверит?!
– Как кто?! Я расскажу правду!
– Какую правду? Расскажешь, как ударила Катьку, она упала, стукнулась головой, а ты сбежала и оставила ее умирать?
– Но это не так!
– Откуда ты знаешь? Может, именно так все и произошло? Кому нужно убивать пятилетнюю девочку? Она даже в садик не ходила, так что месть соседки по горшку за сломанную куклу исключается.
– Но я ее не убивала! Ты мне веришь?
– Я верю, но только потому, что знаю тебя всю жизнь. У ментов нет такого преимущества. Поверь, им не выгодно разбираться, кто прав, а кто виноват. Спихнут на тебя убийство, и делу конец. Работа у них такая. Думаешь, кто-нибудь за тебя заступится? Может, Олежек твой ненаглядный? Или свекровь?
– А как же суд присяжных? Люди должны разобраться…
– Никто не любит мачех!
Последние слова действуют на меня, как пощечина, хлесткая и отрезвляющая. Слезы брызжут из глаз, смывая пелену. Я подскакиваю на ноги, но тут же сажусь обратно.
– Бежать бесполезно. Олег меня найдет.
– Подумай, если не ты убила Катьку, то кто? Надоела Олегу дочурка хуже горькой редьки, захотел снова стать свободным, вот и решил избавиться одним махом и от жены, и от ребенка. Думаешь, он станет тебя искать?
– Нет, Ир, Олег не мог убить. Он Катю любит. Любил…
– У попа была собака, он ее любил, – закатывает глаза Ира. – Так и твой Олег. Тебя он тоже любил. А что в итоге? Еле ноги унесла от любящего такого. Дин, разуй глаза!
– Мне некуда бежать.
– Так тебя и здесь ничего не держит! Ни дома, ни семьи. Начни жизнь с чистого листа! Ты хоть представляешь, сколько людей мечтает о таком шансе?
– О каком шансе, Ира?! Что я могу?
– Измениться! Стать другим человеком.
– У меня даже паспорта нет, все осталось у Олега. В кармане ни копейки.
– Ты же сама утром говорила – ничего тебе от Олега не надо. Тебя менты ищут, что толку теперь от паспорта? А с деньгами я помогу.
Ира присаживается на корточки возле дивана, ее рука ныряет под обивку, и на свет показывается перевязанная подарочной ленточкой фиолетовая пачка пятисотрублевых банкнот.
– Ловкость рук и никакого мошенничества. Дарю!
– Ира, откуда?!
– Копила на черный день, а потратим на твое светлое будущее. Только давай без разговоров, ладно? Другого выхода все равно нет. К ментам идти – последнее дело. Мы тебя сейчас оденем, подкрасим, синяки твои замажем, и в путь!
– Куда мне ехать? Тем более без паспорта…
– Ехать надо в столицу. Слышала, сколько там гастарбайтеров трется? Думаешь, у них с паспортами все в порядке?
– Как я доберусь до твоей столицы, на попутках что ли?
– Зачем на попутках? На поезде.
– Без паспорта?
– Ну Башмак, ну дура! К проводнице подойдешь, отстегнешь ей пару бумажек, и вперед, в белокаменную.
Не желая продолжать спор, она идет к шкафу и быстро перебирает вешалки с одеждой.
– Не пойдет… велико… слишком короткое… В самый раз! Примерь-ка.
Я надеваю голубовато-серую тряпочку из скользкого шелка. Вещь, которая сидела на Ире как облегающее платье, на мне превращается в удлиненную майку.
– Ир, я такое в жизни не носила…
– В старой жизни нет, а для новой – в самый раз. Сидит – во! – Ира поднимает большой палец. – Цвет к глазам подходит. А главное, в таком платье тебя менты ни за что не признают. Какая же ты в нем худющая! Ничего, в Москве сойдешь за модель. Попробуй, кстати, вдруг возьмут.
– Ага, с фингалом под глазом.
– Замажем твой фингал, не волнуйся, – обещает она и, – как фея в сказке, —взмахом волшебной кисточки скрывает последствия побоев, то есть превращает меня в принцессу.
– Еще не все?
– Ты бледная, вся просвечиваешь. Такую и будут искать. На вот, натри пока руки и ноги автозагаром. – Ира протягивает мне коричневую бутылку с кремом и склоняется над моим лицом. – Сейчас я тебя накрашу, мать родная не узнает.
– И правда, – киваю я через десять минут, а вместе со мной стервозного вида женщина в зеркале. – Сама себя не узнаю.
Глаза незнакомки кажутся почти прозрачными внутри синего овала теней. Губы пылают на светлокожем лице, как алая роза на подвенечном платье. Щеки до самых ушей намазаны румянами. Хорошо хоть автозагар не дал эффекта.
– Кладу тебе в сумку косметичку. В поезде поправь макияж. Сама сможешь?
– Так не смогу.
– Ты только, как приедешь, позвони, – протягивает мне лакированные лодочки на тончайших хромированных каблуках Ира.
– Я на шпильках и до лифта не дойду.
– Кеды под платье не надевают.
– Поэтому я и ношу джинсы.
– Ты хочешь замаскироваться или как?
– Может, выберем туфли с каблуком поустойчивее?
– К этому платью подходят только шпильки. Обувайся скорее, не тяни время. Я на следующей неделе за товаром поеду, тебя навещу. Если получится, деньжат еще подкину. И не вздумай в гостиницу селиться, сдерут втридорога.
– Я же без паспорта.
– Ах, ну да! Как туфли, не жмут?
– Не жмут, Ир. Только…
– Давай без только, ладно? – вздыхает она.
На глаза наворачиваются слезы. Ира опускает голову, чтобы скрыть нахлынувшие чувства. Она сильная женщина и не позволит себе расплакаться. А я могу и не сдерживаю слез.
– Прекращай реветь, тушь потечет! Держи сумку. Там косметика, деньги, платок носовой. Синяки замазывай, чтоб менты на улице не остановили. Сумку не потеряй, рохля!
Я киваю, хочу что-то сказать, но вместо этого снова разражаюсь слезами.
– Динка, только представь: столица, новая жизнь! Найдешь себе мужика.
– Не хочу я больше мужиков…
– Чуть не забыла! Держи, – протягивает она мне светло-голубую косынку и солнцезащитные очки. – Повяжи платок. Менты, наверно, возле подъезда караулят. Ну все, иди, а то на шестичасовой рейс опоздаешь!
Ира выталкивает меня в коридор. Не успеваю я обернуться, как дверь захлопывается. Поток холодного воздуха пробирается под шелковую ткань платья. Дыхание перехватывает. Тело немеет, мышцы теряют упругость, и, кажется, костенеют. Работая библиотекарем, я читала про генетическую мутацию, из-за которой кальцинируются сухожилия, связки и мышцы. Теперь понимаю, как чувствуют себя люди с «Болезнью второго скелета». Хочется – вернуться в комнату, лечь обратно на диван и проспать до конца жизни. По коридору расползается шуршащий, похожий на мышиную возню звук. Через минуту приоткрываются соседские двери и выглядывают любопытствующие макушки.
Я засовываю платок и очки в сумку, на негнущихся ногах иду к лифту. В открытой кабинке пол окончательно уходит из-по ног. Весь спуск я прижимаюсь к стене, а на первом этаже с облегчением вываливаюсь наружу. Мгновение спустя я на улице. Сильный ветер вихрем подхватывает меня и не дает вдохнуть, пыль и камешки бьются о ноги мелкой дробью. Грозовые тучи затягивают лазурное небо. Хватаюсь руками за голову, чтобы удержать хотя бы одну мысль. Подгоняемая ветром, срываюсь с места. У меня нет собственного плана, поэтому я спешу осуществить Ирин. Спотыкаясь через шаг, из последних сил двигаюсь к вокзалу. Главное – не стоять на месте. Я готова притянуть горизонт руками, разорваться пополам – только бы ускорить шаг. Путь кажется самым тяжелым в жизни, но добравшись до пункта назначения, я осознаю, что потеряла последний ориентир.
Поезд уже на перроне. Пассажиры рассаживаются по местам, опаздывающие бегут к вагонам, провожающие отходят подальше. Кажется, весь состав ждет только меня. Металлический голос вместо обычного «Уважаемые пассажиры…» объявляет: «Столица! Новая жизнь!» В двух шагах от проводницы меня осеняет: я не хочу начинать все сначала. Но вместо того, чтобы остановиться, продолжаю идти вперед. Следую за ровными дорожками рельсов, прерываемыми только многоточиями колес. Шаг, еще шаг. Застываю на месте, когда впереди оказываются только две параллельные прямые.
Что изменится? Как теперь повернется жизнь? Я больше не верю в сказки о любви и не повторю свою главную ошибку – не доверюсь мужчине. Значит, у меня не будет детей, мне никогда не обрести настоящую семью. Ради кого тогда жить? Зачем мне еще один шанс? Жизнь в уютном доме, с мужем и ребенком, принесла одни разочарования. Разве существование беглой преступницы, бездомной оборванки, может оказаться счастливее? Нет, я не желаю такой новой жизни. Я вообще не хочу больше жить!
Поезд медленно катится вперед, подбирается ко мне, как гремучая змея, плавно, с еле слышным потрескиванием. Только вот посторонняя сила за долю секунды ускоряет ход событий и мыслей в моей голове. Толчок в спину – и я лечу прямо под колеса. Негнущееся от напряжения тело балансирует на краю, готовясь свалиться с перрона, но тонкий каблучок, застрявший в решетке спуска на переход, держит меня на весу. Я пытаюсь хоть как-то повлиять на ситуацию, но тело не слушается. Последняя мысль застревает в голове: жить надо было по-другому. Ловить каждый миг, наслаждаться моментом. Однажды я уже осознала это. Выбравшись из детского дома, влюбилась в жизнь. Черпала наслаждение, как мороженое из большого стакана. Казалось, он никогда не опустеет. Но появился Олег и отобрал ложку. Понять бы раньше, что мороженое никуда не делось, просто надо найти, чем его зачерпнуть. Как жалко умирать, когда замечаешь перед собой целый столовый набор.
Поезд приближается. Вдохновившись собственными мыслями, я пытаюсь овладеть ситуацией. Мне удается немного наклониться назад, но тело снова перевешивает в сторону рельсов. От напряжения и страха сводит копчик. Поезд так близко, что виден ужас на лице машиниста. Еще один миг… Последний. Воздушный поток обхватывает талию. Размахивая руками, я пытаюсь отступить от края платформы. Второй каблук проскальзывает между прутьев решетки. Я падаю на спину. Состав, вагон за вагоном, проносится мимо.
– Жива… – выдыхаю я, но голос с шепота тут же переходит на крик. – Жива!
Толпа провожающих замирает, глядя в мою сторону. В самом центре я замечаю полицейскую фуражку. Она сначала поворачивается козырьком в мою сторону, затем приближается. Я вытаскиваю каблуки из решетки и оглядываюсь по сторонам в поисках спасительного убежища. Сзади, в двух шагах от меня, стоит коробка общественного туалета. Мышцы пришли в норму от очередного шока. Я подскакиваю и, как мышка в нору, забегаю в проем под буквой «Ж». В эту же секунду я готова развернуться и с не меньшей скоростью бежать обратно, подальше от невыносимой вони. Надо учиться наслаждаться каждым проявлением жизни. Или немного потерпеть. На улице слышатся неторопливые, уверенные шаги. Я забиваюсь в самый дальний угол и жду.
– Гражданочка, у вас все в порядке?
– В полном!
– Может, вызвать скорую?
– Я же сказала, все хорошо!
– Тогда выходите, мне нужно убедиться…
– Мужик! – встревает еще один голос. – Оставь телку в покое. Не видишь, как она испугалась?
По платформе эхом разносится смех толпы. Я вжимаюсь в стену и жду, когда все закончится. Звуки постепенно затихают, шаги отдаляются. С новой силой начинаю чувствовать запах фекалий с примесью хлорки. Поднимаюсь с пола под аккомпанемент разлетающихся в стороны мух. Достаю из сумки платок, набрасываю на голову и повязываю вокруг шеи. Ловким движением заправляю складку со лба внутрь. Этот прием я подглядела в модном журнале, когда работала библиотекарем. Теперь платок зрительно увеличивает объем скрытых под ним волос и надежно держится на голове. Надеваю солнцезащитные очки и с облегчением выхожу на свежий воздух. Здание вокзала притягивает взгляд отражениями в окнах: на перроне прогуливается кинодива пятидесятых. Платок, очки, туфли на шпильках и короткое платьице преобразили меня до неузнаваемости. Длинные стройные ноги отвлекают внимание от разукрашенного лица, волосы скрыты под воздушной косынкой. Кто сможет узнать забитую мужем-садистом домохозяйку в этой гламурной красавице? Хочется забыть обо всем, гулять по городу и наслаждаться только что приобретенной привлекательностью. Теперь все будет по-другому. Начиная с этой минуты я больше ни в чем себе не откажу. Буду черпать наслаждение, объедаться удовольствием. Пожалуй, начну с мороженого.
Как же вкусно было есть эскимо, прогуливаясь по парку за ручку с мамой! Теперь я совсем одна, но это меня не остановит. Ноги сами идут в страну детских воспоминаний. У входа в парк я останавливаюсь возле холодильника с мороженым, раскрываю сумочку и, нащупав пачку денег, замираю. А как же Ира? Она отдала мне все сбережения, лишь бы помочь убежать. Что я наделала?! Почему не послушалась лучшую подругу? Наверно, я сошла с ума от потрясения. Но разве желание вернуться туда, где я когда-то была счастлива, не естественно? И зачем ехать за тридевять земель, если ничего хорошего там не ждет? Неизвестность пугает сильнее, чем физическая угроза. Кажется, я все-таки в порядке, наконец-то прихожу в себя и снова мыслю здраво. Я всегда слушала Иру, но теперь доверилась собственным инстинктам. Какая разница, уеду я или останусь? Катю все равно не вернешь.
Медленно иду по дорожке под тенью деревьев. Ветер разогнал тучи и теперь играет с сочной травой в «Море волнуется раз». Мальчик лет трех машет руками в такт зеленой волне, криком стараясь подражать пролетающим над поляной чайкам. Я неосознанно улыбаюсь, но стоит мне встретиться с глазами матери карапуза, как улыбка тут же сползает с губ. В выражении ее лица я читаю осуждение. Она без слов спрашивает: «Как ты могла оставить ребенка одного?!». Отворачиваюсь и пытаюсь сосредоточиться на чем-то еще. Рядом проходит женщина. Одной рукой она направляет коляску, а другой – подносит к губам бутылку с пивом. Не мне ее судить, она хотя бы взяла малыша с собой…
Я откусываю макушку мороженого, пласт безвкусного шоколада отламывается и норовит запачкать туфли. Отступаю на шаг, и взгляд цепляет розовое пятно на дальней лавочке. Мозг сравнивает и выдает результат быстрее, чем я успеваю опомниться. Это же Катя! Маленький бегемотик в розовом платье с крылышками. Она жива! Ира что-то напутала! Полицейские говорили про другого, соседского ребенка. Катя жива и невредима, как ни в чем не бывало гуляет в парке. Раз она здесь, неподалеку должна быть и свекровь. Надо найти ее и спросить, с чьим ребенком произошло несчастье. Интересно, как ей удалось так быстро починить платье?
– Марина! – раздается женский голос за спиной. – Пора домой!
Катя поворачивается. Мороженое выпадает из моих рук. Я цепенею от ужаса и зажимаю ладонью рот. На лице моего ребенка, моего розового бегемотика, чужие глаза. Она спрыгивает с лавочки и, распростерши руки, бежит ко мне. Я через силу раскрываю объятия, но девочка пробегает мимо и виснет на незнакомой женщине. Мать с дочкой разворачиваются к выходу, а я возвращаюсь в свой кошмар, который снова становится реальностью. Кати больше нет. Я должна перестать цепляться за несбыточные надежды, иначе могу сойти с ума. Надо развеяться, снова настроиться на удовольствие. Наслаждаться жизнью, вот для чего я сюда пришла. Этим и займусь.
Что в детстве я любила больше мороженого? Качели. На пригорке их пять штук, а рядом ни одной мамочки с ребенком. Я сажусь на самые дальние, чтобы видеть подъезжающие к парку машины. Из ближнего автомобиля вылезает мужчина с маленькой девочкой. Он берет ребенка за руку и ведет к качелям так быстро, что девочка еле успевает перебирать ножками. Я отворачиваюсь и отталкиваюсь ногами от земли. Качели набирают ход, в животе все приятно сжимается. Как давно я не испытывала этого сладкого ощущения полета. Это простое удовольствие было доступно мне каждый день, а я проходила мимо, словно жила с закрытыми глазами.
– Девушка! – останавливается напротив меня мужчина. – Уступите нам качели.
– Но рядом столько свободных, – сам собой вырывается у меня ответ.
– Мы хотим кататься на этих, – скрещивает он на груди руки. – У вас есть дети?
Я в недоумении пожимаю плечами, не зная, как теперь должна отвечать на этот вопрос. Утром у меня был муж и падчерица, а к вечеру я осталась совсем одна.
– Вам сколько лет? – продолжает допрос с пристрастием мужчина. Девочка тем временем тянет его за штанину и пальчиком показывает на соседние качели.
– Двадцать четыре, – без задней мысли отвечаю я, всем телом пытаясь остановить качели.
– А ей еще нет четырех! – Он повышает голос и хватает дочку за руку. – И она хочет кататься на этих качелях. Я спрашиваю, у вас есть дети?!
– Да! – кричу я в ответ, стараясь ухватиться за металлический столб.
– Какая же вы мать?!
Ужасная, мысленно отвечаю я и на ходу спрыгиваю с сиденья. Шатаясь, иду подальше от качелей. То ли от напряжения, то ли от шока руки и ноги трясутся, а сердце готовится выпрыгнуть из груди.
– Чего-то вы в жизни не понимаете! – кричит мне вдогонку мужчина.
Я замедляю шаг, стараясь отдышаться. Сознание цепляется за последнюю фразу, а из груди вырывается горький смех. Кое-что я все-таки поняла: папа побоялся оставить машину без присмотра и устроил скандал, чтобы занять ближайшие к парковке качели. Ну что, так мне и надо! Пора бы научиться отстаивать свои права. Из-за клуш вроде меня скандалисты остаются безнаказанными. И убийца Кати останется на свободе. А все потому, что я убежала, даже не попытавшись выяснить, что произошло. Но разве я должна этим заниматься? Для чего тогда существуют полицейские? Они найдут виновного. Главное, я не убивала Катю. Разве не так? В дом пробрался заезжий маньяк и убил ребенка. Полицейские обязательно его поймают, когда он попытается совершить очередное преступление, а я окажусь вне подозрений. Все образуется, надо только подождать.
Прогуливаюсь по дорожке, стараясь не замечать играющих рядом детей. От одного взгляда на них к горлу подступает ком. Кого я пытаюсь обмануть? Такие дела сами собой не раскрываются. У полиции уже есть одна подозреваемая, зачем им искать кого-то еще? Даже я сомневаюсь в собственной невиновности. Ем мороженое, гуляю в парке, катаюсь на качелях – чем еще я попытаюсь себя занять? О каких удовольствиях можно думать, когда Катя лежит на холодном столе патологоанатома с разбитой головой? Но разве я могу ей помочь? Теперь от меня ничего не зависит. Надо быть с собой честной: я понятия не имею, что делать дальше.