Вызов принят

Вызов принят

– Георгий Иванович! – в кабинет вбежала медсестра. – У больного остановка сердца!

Вот так тревожно, с разбегу, начался наш день. «Надо спасти, надо успеть!» – эти слова пропитали всё моё существо за годы работы в реанимации. Каждый раз, словно впервые, я чувствую невыразимое волнение и тревогу.

Сегодняшний день стал отправной точкой для ведения дневника рядового врача анестезиолога-реаниматолога: поведать реальные истории, поделиться интересными клиническими случаями из практики, просто и правдиво рассказать о наших буднях. Ведь память так ненадёжна. Нередко она искажает воспоминания, а так хочется сохранить пережитые чувства, показать жизнь реанимационного отделения изнутри.

Кто мы, врачи анестезиологи-реаниматологи? Наверное, первые, когда речь идёт о жизни и смерти, и вторые после Бога – в земной жизни. Нам дана высшая ответственность – возвращать жизнь. Справимся ли мы в следующий раз?

Я, Георгий Иванович Иванов, врач анестезиолог-реаниматолог. Работаю в Центре экстренной медицины, 15 лет общего стажа. Наша специальность всегда связана с неотложными ситуациями, которые требуют незамедлительной медицинской помощи. В целом работа в реанимации многому меня научила, я стал больше ценить жизнь.

Сегодня я открываю первый лист своего рабочего дневника.

– Быстро! Адреналин в вену! – сказал я медсестре, надеясь, как всегда, на положительный исход.

Сам продолжаю проводить непрямой массаж сердца. Поглядываю на монитор: асистолия. Сердце больного остановилось, никак не заводится.

– Что ж такое, Георгий Иванович? Ведь совсем молодой парнишка! – сказала моя медсестра. – Почему?..

Я многое повидал в жизни, но этого парнишку особенно жалко. Вчера вечером, когда он шёл домой, его избили неизвестные. Тяжёлая черепно-мозговая травма, переломы рук и ног. Сейчас нарастает отёк головного мозга, на фоне чего наступила остановка сердца. После десяти минут с начала реанимационных действий услышал радостный голос медсестры:

– Посмотрите, доктор, сердечный ритм восстановился!

Дрожащими от усталости руками проверяю пульс на сонной артерии: да, действительно есть. Из груди вырывается вздох облегчения.

– Проверь артериальное давление, – говорю медсестре. – Сейчас нужно сделать ЭКГ и рентген грудной клетки. Надо нейрохирургам позвонить. Побудь с ним, Аллочка, никуда не отходи…

Реанимационное отделение – это всегда тяжёлые больные. Почему я выбрал специальность анестезиолога-реаниматолога, сейчас трудно вспомнить. На пятом курсе медицинского института у нас был цикл «Анестезиология-реаниматология». Вёл его профессор Павел Олегович Королев, врач с многолетним стажем. Он рассказывал нам увлекательные истории о спасении жизней.

По сей день помню одну историю, которую однажды поведал Павел Олегович Королев: «У нас была коллега, врач анестезиолог. Работала, несмотря на тяжёлый диагноз: хроническая почечная недостаточность. Через много лет борьбы с болезнью ей был назначен гемодиализ. На одно место для диализа одновременно претендовало несколько больных. Она, наверное, была на этой процедуре всего пару раз. Потом уступила место парню, который нуждался в диализе в результате отравления суррогатами алкоголя. Наша коллега умерла, прожив меньше месяца. А тот парень быстро восстановился, его даже сняли с диализа. Но он так же продолжал вести разгульный образ жизни, выпивал спиртное. В результате умер от полиорганной недостаточности. Несмотря на печальный исход и напрасное самопожертвование, я безмерно восхищаюсь коллегой, которая дала молодому человеку возможность жить. Нужно любить жизнь, чтобы поступить подобным образом».

Да, напрасных жертв в нашей профессии много. Мне в молодости казалось, что можно найти выход из любой ситуации, перевернуть весь мир. Но с годами понимаешь, в некоторых случаях все попытки спасти тщетны. Умом понимаешь безысходность, а сердце продолжает верить и надеяться.

Так почему же я выбрал профессию врача анестезиолога-реаниматолога? Наверно, в тот момент пытался найти место, где смог бы точно ответить на вопрос: «Что такое жизнь?» За годы работы в реанимации однозначного ответа так и не нашёл. Иногда мне казалось, что жизнь груба и беспощадна. В то же время находил светлую крупицу надежды в глубине души. В серых буднях врача анестезиолога-реаниматолога нет ничего привлекательного. Из года в год копится усталость от суточных дежурств. В суете дней мы ко многому привыкаем, забываем истинную ценность нашей работы. А мне так хочется сохранить чувство первой влюблённости в свою профессию.

Сегодня наш парнишка с черепно-мозговой травмой стал подавать признаки жизни. Отёк головного мозга немного спал, артериальное давление держится без поддержки лекарств.

Сегодня утром мы отключили снотворные препараты, чтобы проверить функциональную способность головного мозга. К обеду он открыл глаза. К вечеру стал кивком отвечать на вопросы. Электроэнцефалограмма показывает, что кора головного мозга в сохранности. Завтра планируем поставить трахеостому, ему пока рано дышать самостоятельно.

– Георгий Иванович, – окликнула медсестра, – где его родственники?

– Пока не звонили, не искали. Надеюсь, скоро объявятся.

– Передачку бы какую-нибудь принесли. Бульон, например. Совсем исхудал, одни кости.

– Ладно, спрошу. Алла, ты посмотри за ним. А то слишком активным стал, ещё выдернет что-нибудь.

Конечно, надо бы узнать, где его родители. Вечером позвоню своему другу Коле, врачу скорой помощи. Это он его привёз. Может, знает что-нибудь?

Когда наступило время выбора специализации, я уже был бесповоротно влюблён в анестезиологию-реаниматологию благодаря профессору Королеву. Конечно, тогда не мог в полной мере представить, насколько сложна врачебная деятельность в реанимации. Как тяжело постоянно противостоять смерти. И насколько всё это далеко от романтики.

Каждое утро я бежал в больницу, чтобы помочь и спасти. В первые годы работы не понимал и упорно не хотел принимать суровой правды нашей профессии. А правда заключается в том, что врачу не всегда удаётся спасти больного. Потери являются неотъемлемой частью нашей работы. С годами работы в реанимации приходит не только опыт, но и понимание простых жизненных истин, которые не всегда имеют связь с теорией в учебниках.

Помню свою первую реанимацию больного, хотя это громко сказано. Я, молодой ординатор, дежурил ночью в палате. В какой-то момент остался один и внезапно увидел у одного больного на мониторе остановку сердца. Незамедлительно начал проводить непрямой массаж сердца, и тут больной как заорёт! От неожиданности я чуть не упал. Оказывается, у пациента отклеился электрод от монитора, к тому же он крепко спал под действием снотворных препаратов. Потом мы с ним долго смеялись. Он мне тогда сказал: «Ты будешь хорошим врачом. И, главное, весьма энергичным».

С тех пор очень ответственно отношусь к реанимационным действиям. Многие говорят, с годами ко всему привыкаешь. Но наблюдая за своими старшими коллегами, вижу, что это не совсем так. Вы не представляете радость, наполняющую нас, когда удаётся помочь, отстоять, спасти того, кто только что стоял на краю бездны. Наверное, это и есть счастье. Но, к сожалению, больных не всегда удаётся вернуть к жизни, и привыкнуть к этому невозможно. Сейчас, после всех побед и поражений в профессии, я понял одно: жизнь никогда не останавливается, она продолжается в круговороте времени.

Нашему парнишке с черепно-мозговой травмой сегодня диагностировали двустороннюю пневмонию. На днях ему поставили трахеостому. Повреждение головного мозга стало немного отступать, но теперь присоединилась дыхательная недостаточность. Его зовут Ваня Григорьев. При каждой возможности упорно пытаюсь разговаривать с ним. А он то ли не слышит, то ли не хочет отвечать, не выполняет моих команд. Хотя вижу, что всё понимает правильно.

– Сейчас почищу тебе трахеостому. Будет неприятно. Потерпи.

Ваня кашляет, пытается убрать мои руки.

– Убери руки, Ваня! Мокроты и слизи много, плохо дышишь ведь! Потерпи, хорошо?

Он закрыл глаза, так и лежал пару минут, пока я чистил дыхательные пути. Мне кажется, он хороший человек. Чутье для доктора – как третий глаз. Иногда доверяю интуиции больше, чем нашим медицинским алгоритмам. Сейчас меня волнуют родственники Вани. Почему к нему никто не приходит?

С этим вопросом позавчера звонил своему другу Коле, который привез его на скорой. Пытался узнать все обстоятельства в подробностях. Он сказал, что мать была пьяная, когда его забирали, даже не могла толком выговорить имя сына. Им пришлось везти парнишку одного. После этого телефонного разговора я стал ждать звонка матери, наверно, больше, чем сам Ваня.

После утренней конференции все разошлись по рабочим постам: на наркозы по операционным и к тяжёлым больным по реанимационным палатам. Такова сфера деятельности врача анестезиолога-реаниматолога. Сегодня в качестве анестезиолога проводишь анестезии, а завтра как врач реаниматолог лечишь пациентов, чья жизнь висит на волоске.

В этом месяце я работаю по палатам. Больных много. Вчера ночью поступил парень с ножевыми ранениями в брюшную полость. Прошло слишком много времени, пока случайные прохожие нашли его ночью на улице и доставили в больницу. Потерял много крови, большую половину. Ночью коллеги прооперировали его и восполнили кровопотерю. Сейчас ему совсем несладко. По анализам пока вроде держится. Надежда есть.

Следующий больной – дедушка 95 лет. Ветеран Великой Отечественной войны. Две недели назад поступил с приступом острого калькулезного холецистита. Прооперировали. Дед хорошо выдержал и наркоз, и операцию, но на следующие сутки у нас в палате внезапно дал остановку сердца. Дежурный врач вовремя начал реанимацию. Конечно, работу сердца восстановили, но он никак не может «слезть» с аппарата искусственной вентиляции легких. Дедушка в ясном сознании, с трахеостомической трубкой в горле. Мне кажется, он ещё долго будет держаться на этом уровне. Но я верю в старую советскую закалку и силу духа дедушки.

Третий больной лежит у нас с раком лёгких с метастазами в головной мозг. Обычно такие больные лежат дома. Но это близкий родственник знакомого кого-то из руководства. Поступил четыре дня назад. С каждым часом его состояние ухудшается. Когда поступал, вроде узнавал жену, отвечал на вопросы, а к вечеру впал в глубокую кому. Был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. На следующие сутки перестал держать артериальное давление. Сейчас капаем запредельные дозы препаратов, которые поддерживают работу сердца. Прогнозы самые печальные. А что делать? Эвтаназию – добровольный уход из жизни – у нас в России не практикуют, а продолжать жизнь таким больным равноценно насильственным действиям. Тем не менее, пока бьётся сердце, мы боремся за жизнь.

После всех процедур начал заполнять истории болезни больных. Было примерно два часа дня. Вдруг подбегает медсестра: «Георгий Иванович, у больного остановка сердца!» Через пару секунд я уже стоял у кровати больного, начал проводить непрямой массаж сердца, ни разу не подумав: «А надо ли?» Это больной с раком лёгких, который сегодня-завтра должен был «уйти». Еле расслышал голос медсестры: «Остановитесь, остановитесь…» Только тогда вспомнил, что больной «уходящий». На мониторе асистолия – прямая линия… Никакие мои действия, увы, не помогли: ни массаж сердца, ни адреналин.

– Георгий Иванович, констатируйте смерть пациента. Оформим бумаги, подготовим больного, – сказала медсестра.

– Время смерти 14 часов 45 минут, – ответил я.

После этого отключил аппарат ИВЛ и пошел в ординаторскую. Вроде не в первый раз, но для меня каждый раз – потрясение. Мне становится не по себе от того, что не смог помочь и недоглядел.

Предстоит сообщить печальную весть. Набираю номер жены больного. Длинные гудки, никто не отвечает. Набираю второй, третий раз:

– Алло, это врач анестезиолог-реаниматолог Георгий Иванович Иванов.

– Да-да, я вас помню. Говорите.

– Дело в том, что ваш муж умер. Вам необходимо подойти для оформления документов в больницу.

– Хорошо-хорошо. Но у меня сейчас совсем нет времени. Может ли подойти другой родственник?

– Вам нужно найти время и подъехать в больницу.

– Ах да, это ведь нужно для раздела имущества с детьми. Скоро буду, – и повесила трубку.

После этого телефонного разговора на душе стало как-то мерзко. Мы тут бьёмся каждую минуту за каждого больного, а там никого особо не волнует, был человек или не был. Если больной не нужен своим родным, кому он вообще нужен?

Мой отец умер от рака лёгких. Диагноз поставили, когда уже ничего нельзя было сделать. Множественные метастазы в головной мозг и органы брюшной полости. Когда мама сказала: «У папы рак», во мне всё перевернулось. Я никак не мог принять, что конец человеческой жизни так неминуем и близок. Наша семья в тот момент нуждалась в помощи, как никогда. Но мы ни у кого ничего не просили. Предпочитали молчать. Папу отказались лечить: проводить химиотерапию, госпитализировать… Как так? Я, врач, не смог ничего сделать для родного отца. Медицина, в которую я так неистово верил, отвернулась от моей семьи. Неужели простой рабочий человек не заслуживает хотя бы попытки помочь?

В большинстве случаев в подобных ситуациях больным нужна психологическая поддержка. Поэтому реабилитация нужна не только людям, победившим рак, но и пациентам, которым отказали в медицинской помощи. Наверно, есть такие проекты и отчеты о том, что где-то на краю земли проводят подобные мероприятия. Но в большинстве случаев в реальной жизни больной остается со своей болезнью один на один. Сейчас всё подчинено алгоритмам и стандартам, в которых многим больным просто нет места. У нас давно позабыты древние и самые верные постулаты медицины: «Врач лечит не тело, а душу». Дарить спокойствие и мир душе пациента – это высший пилотаж.

Отец всё верил и ждал чуда. Мне от этого было невыносимо больно. Я понимал, что конец совсем близок. В поисках надежды мама водила его к разным целителям. В трудные минуты начинаешь верить в самые неправдоподобные вещи. Однажды они сходили к одной известной шаманке, которая обещала вылечить отца за один приём – за 30 тысяч рублей. Отец наотрез отказался. Такова цена человеческой жизни, таково отношение к умирающим людям – подзаработать на них, остальное неважно.

Папа умирал на моих глазах. Его состояние ухудшалось день ото дня. Поначалу он ещё передвигался по дому, затем совсем слёг. В последний месяц был в бредовом состоянии. В то время я думал, что эвтаназия в российской медицинской практике должна быть легализована. Добровольный уход из жизни неизлечимо больных людей оправдан. В зарубежных странах эвтаназия используется уже давно. Неужели больной человек, например, перенесший большое количество операций, много лет испытывающий невыносимую боль, должен жить против своей воли? Неужели человек не вправе решать сам: жить дальше или нет? Конечно, эвтаназия идёт вразрез со многими вероучениями. Многие законы и правила касательно эвтаназии были написаны ещё в советские времена, которые не менялись десятки лет. Сейчас мы живём в прогрессивном мире, в котором должно быть место для активных действий касательно эвтаназии. Никто не имеет права лишать жизни другого человека против его воли, но если ситуация по болезни невыносима для пациента, данный вопрос должен обсуждаться. Как говорил мой коллега: «Реанимация не должна продолжать смерть, она должна продолжать жизнь».

Сегодня был крайне суматошный день. С утра с Вилюйского тракта привезли пострадавших после крупного дорожно-транспортного происшествия. Молодые люди в состоянии алкогольного опьянения решили покататься по трассе. Итог: с утра их было трое, к вечеру, когда я уходил домой, осталось двое. У погибшего были травмы, несовместимые с жизнью. Как только скорая довезла?

Из приёмного покоя сразу подняли в операционную, где параллельно проводились операция и интенсивная терапия. Травма головы с образованием внутримозговой гематомы с нарастанием отёка головного мозга, тупая травма живота и груди, массивное внутреннее кровотечение. Работали несколько хирургических бригад: нейрохирурги, хирурги, травматологи. Анестезиологи-реаниматологи балансировали между проведением наркоза (обезболиванием), восполнением кровопотери (переливали донорскую кровь) и сохранением работы жизненно важных органов и систем. К сожалению, не спасли. Он скончался на операционном столе. Двое его товарищей живы, надеюсь, всё будет хорошо.

Практически сразу после операции в реанимацию пришли их родственники. В коридоре они о чём-то шептались, ругались. Выясняли, чей ребёнок виноват. В итоге так и не выяснили, кто был за рулем. Только мать погибшего молодого человека стояла в сторонке и ничего не говорила. Никто никого не утешал, не просил прощения. Не всё ли равно, когда уже невозможно повернуть время вспять? Каждый раз, когда смотрю на заплаканные глаза матерей, хочется сказать, что больной жив, и с ним всё будет в порядке. Но я снова выхожу к родственникам и говорю: «Мне очень жаль…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.