- -
- 100%
- +
– И Вы, конечно же, с большим энтузиазмом выступаете в роли опекуна.
– Да, мне приходится этим заниматься, ведь я обещала Мелани, позаботится о нем, но делаю это совсем без энтузиазма.
Ретт засмеялся.
– Что тут смешного? – обиделась Скарлетт.
– Я смеюсь оттого, что Вы, как заботливая наседка, вынуждены всю жизнь опекать этот орнаментальный экземпляр, хотя, в сущности, у Вас и своих дел по горло.
Скарлетт пристально посмотрела на Ретта, стараясь разглядеть выражение его лица после этих слов. А вдруг в глубине души, даже сам того не осознавая, он все еще ревнует ее к Эшли? Боже, какое это было бы счастье! Но она не успела ничего разглядеть. Карета резко повернула в сторону, послышался какой-то пронзительный визг, ржание лошадей, ругань кучера Пола, и от сильного толчка Скарлетт полетела со своего места прямо на Ретта. Его тоже отбросило на спинку сидения, но он все же успел протянуть руки, пытаясь схватить падающую Скарлетт. Его попытка не увенчалась успехом, а Скарлетт, наткнувшись на его колени, проскользнула мимо рук и ударилась подбородком о подлокотник сидения.
От резкой боли заныли все зубы, и спустя несколько мгновений она почувствовала во рту соленый вкус крови. Ретт быстро поднялся со своего места, усадил ее на сидение и моментально выскочил из кареты.
Скарлетт услышала, как Пол рассказывал ему про какого-то большого черного дога, который бежал, сломя голову через дорогу и его чуть не растоптали их лошади.
– Бедный пес, мистер Ретт, он бежал, что есть мочи, видно кто-то его напугал или побил. Как я еще успел вовремя придержать лошадей, а не то они бы его растоптали, уж это точно. И все же бедняге немного досталось. Молли, правда не сильно, задела его задним копытом.
Скарлетт рассекла губу. Из нее текла кровь. Как на зло у нее не оказалось носового платка, и пришлось вытирать кровь руками. Несколько капель уже попало на ее кружевной воротничок, и она сидела раздосадованная, прижимая то одну, то другую руку к губам. Спустя некоторое время в карете появился Ретт, и увидев ее окровавленные руки, опустился перед ней на корточки.
– Ну-ка давайте посмотрим, что у вас там такое – сказал он, доставая носовой платок.
А потом аккуратно вытер ей лицо, словно заботливый взрослый мужчина маленькой девочке. Руки его, такие большие и сильные, были сейчас очень нежными и совершенно не причиняли ей боли. Он перевернул платок на другую сторону, сложил его вчетверо и приложил к окровавленным губам Скарлетт.
– Подержите-ка платок еще немного, кровь скоро должна остановиться.
– Пол, трогай! – Крикнул он кучеру, и карета покатила вперед.
Прикосновение рук Ретта к ее лицу живо воскресило в памяти приятные воспоминания. Руки Ретта, боже! Как не хватает ей их – таких ласковых, когда они перебирали ее волосы, таких властных, когда они притягивали ее к себе для поцелуя, таких сильных, когда они поднимали ее словно перышко и таких вот заботливых как сейчас. Господи, чего бы только она не отдала теперь, чтобы они вновь принадлежали ей!
Когда они вошли в дом, Ретт сам распорядился насчет ужина и поднялся к детям, а Скарлетт переоделась и привела себя в порядок. Она посмотрела в зеркало на свою распухшую нижнюю губу и нашла, что она не испортила ее лица, а даже наоборот, став ярче, придавала ему гораздо большую привлекательность. Успокоенная таким открытием, она спустилась в столовую. Ретт уже сидел за столом. Он налил себе и Скарлетт бренди.
– Ну что же, выпьем за встречу после долгой разлуки, как и подобает примерным супругам, раз мы таковыми еще являемся – сказал он, поднимая рюмку.
Скарлетт молча выпила.
– Как поживала Атланта за время моего отсутствия, есть ли какие-нибудь интересные новости?
– Да нет, все как обычно, разве что у миссис Мерриуэзер знаменательное событие, она открыла новую булочную. А в целом ничего такого за это время не произошло.
– И вот так вся жизнь, Скарлетт, заметьте, в целом ничего особенного в ней не происходит за период от рождения до смерти. – Ретт, горестно улыбнувшись, поднял рюмку.
От выпитого бренди привычное тепло побежало по жилам, и Скарлетт почувствовала себя более раскрепощенной. До сих пор она старалась не встречаться глазами с Реттом. Чувство скованности, владевшее ею с момента их встречи, никак не могло покинуть ее, и только теперь понемногу исчезало.
Глядя на Ретта уже смелее, она отметила, что он был в хорошей форме. Мешки под глазами и одутловатость лица исчезли, и лишь лоб прорезала глубокая морщина, ставшая за это время гораздо глуже, чем прежде, придавая лицу задумчивое серьезное выражение.
Через одежду угадывались плотные мышцы и ей, как всегда, показалось совершенно неуместным его атлетическое тело, втиснутое в костюм, щегольски разодетого денди.
А он уже давно следит за собой. По крайней мере, не пьет как раньше, после смерти Бонни. Конечно, разве мог он столько пить, находясь у своих родных. А может, он завел себе возлюбленную и теперь старается ради нее держать себя в хорошей форме?
– Почему Уэйд смотрел на меня как-то странно? – Спросил Ретт, перебивая ее мысли – что Вы ему рассказали?
Ей совершенно не хотелось говорить про Уэйда, ведь тогда надо будет объяснить Ретту почему она солгала сыну, и она нашла в себе силы, не моргнув глазом сказать, что ни о чем не разговаривала с ним. И все же Ретт посмотрел на нее подозрительно. Скарлетт хотелось спросить, надолго ли он приехал и какие у него планы, но она не решалась. А вдруг он скажет, что уезжает совсем скоро, а ей этого ох как не хотелось и она решила, что лучше ничего не знать, чем расстроиться вот так сразу. Она спрашивала Ретта о здоровье миссис Батлер и о Розмари, стараясь поддержать беседу.
– Мама часто хворает, у нее больные почки и давление скачет периодически, сердечные боли тоже не дают покоя. Я нанял хорошего доктора, и он теперь серьезно займется ее лечением.
Розмари живет, как и все незамужние дамы ее возраста. Она старается быть добродетельной этакой матроной, а в тайне мечтает о замужестве и детях, и это вполне естественно. В последнее время ей пришла в голову идея восстановить работу на наших рисовых плантациях, и она ей одержима, так же, как и Вы своей Тарой. Мой брат отказал ей в помощи, понимая всю бесполезность этого гиблого дела, хоть сам до войны и занимался этим довольно успешно.
Вот южане! Ни одной янки не пришло бы в голову носиться верхом на лошади по заброшенным полям. Она ищет негров, обшаривая все встречные лачуги, в которых еще живут рабы, оставленные на произвол судьбы своими обнищавшими хозяевами на плантациях. Это те бедняги черномазые, которые так и не смогли приспособиться к новым условиям жизни и податься в город на заработки. Я дал денег на эту ее затею, и она теперь, обуреваемая жаждой деятельности, воплощает ее в жизнь. Но, скажу наперед, стараясь не ошибиться, что ничего у нее не получится. Не обладает она таким запалом как Вы и дело это ей не по зубам, так что плакали мои денежки, ну, да и Бог с ними, в конце концов.
– А, почему бы Вам не помочь ей и самому не заняться этим делом?
– Мне? – Ретт засмеялся.
– У меня достаточно денег, чтобы эти рисовые плантации навеки канули в лету, и я спал спокойно не обуреваемый тревожными снами о навозе и семенах. Да и какой из меня плантатор? Даже если я и займусь этим делом в угоду Розмари, то уж точно буду, по словам нашей Мамушки, мулом в лошадиной сбруе.
– И Вы все это время гостили у родных? Вырвался у Скарлетт давно вертевшийся на языке вопрос.
– Нет конечно же, я был у них всего три недели.
Скарлетт не решалась спросить, где он был все остальное время, пугаясь резкого отказа отвечать на этот вопрос вообще, хоть любопытство и не давало ей покоя. Их разговор был мирным, и нарушать этот мирный его ход не было резона.
– Да, Ваши тетушки обе в добром здравии. Они наведывались к маме и просили меня передать Вам огромный привет. Тетя Полин даже собиралась как-нибудь приехать к Вам в гости, чтобы повидать внучатых племянников. Она уж не надеется, что Вы сами привезете к ней детей.
Только тетушки Полин с ее вечными нравоучениями мне и не хватало – подумала Скарлетт.
Когда тарелки опустели, Ретт откланялся и, пожелав ей спокойной ночи, удалился в свою спальню. Скарлетт ничего не оставалось, как последовать его примеру. Горькая досада охватила ее, сулившая не сомкнуть глаза в эту ночь. Ей так хотелось побыть с ним подольше, ведь она ждала его каждый день, а он вот так просто откланялся и ушел? Хотя, чего, собственно, ей было ждать и на что надеяться? Да, он приехал, но это вовсе не означало, что приехал к ней! Он просто сдержал свое слово и наведался в Атланту, как и обещал. А что касается его отношения к ней, тут, по всей видимости, ничего не изменилось. Ретт считает, что они теперь чужие люди. В свое время она оттолкнула его от себя, обидев до глубины души, а теперь пожинает плоды. Но ведь она так ждала его, снедаемая тоской и разлукой! Только бы он скорей приехал, думала она, только бы приехал. И вот он дома, а радости от этого у нее никакой нет!
– Ничего страшного, уговаривала она себя, не стоит падать духом! Ведь Ретт приехал не на один день, и вполне возможно, что она, каким-то образом, переменит их отношения. Во всяком случае, она будет надеяться на это!
… Ретт пробыл в Атланте три недели. С утра он обычно уходил из дома, не докладывая ни о чем Скарлетт. Иногда приходил к обеду, а иногда задерживался до ужина или еще дольше. Когда им приходилось вместе сидеть за столом, Ретт рассказывал городские новости, и вообще вел себя спокойно и уравновешенно. Если раньше он был эмоционален, умел отпустить какую-нибудь пикантную шутку или поострословить, зачастую грубовато, то теперь ничего такого с ним не происходило. Отчуждение его было настолько сильным, что Скарлетт вскоре это начало угнетать, и после нескольких дней его пребывания, она поняла, что никаких перемен в лучшую сторону не произойдет и уже с меньшей охотой ожидала его появления дома к обеду или ужину.
Напряжение, которое царило во время этих церемоний, не давало ей чувствовать себя спокойной и расслабленной, она не испытывала никакого удовольствия от еды и находилась в подавленном состоянии, понимая, что все ее надежды на перемены тщетны.
Ретт никогда не заговаривал с ней первым, а на ее вопросы отвечал кратко, давая понять, что совсем не расположен к подобным беседам. Если речь касалась каких-то совместных домашних проблем, связанных с ведением хозяйства, оплатой по счетам, или обсуждением меню на неделю, он терпеливо выслушивал ее, затем давал пару незначительных советов, а в целом, рекомендовал поступить так, как ей больше нравится, или как она сама считает нужным. Он никогда не раздражался и не злился, не делал ей замечаний и не интересовался ее проблемами.
Иногда Ретт являлся домой не один, и если раньше, до смерти Бонни, он приводил в гости кого-нибудь из представителей старой гвардии, то теперь в их доме вновь стали появляться бывшие его дружки – янки. Ретт мог часами играть с ними в покер, разбавляя это занятие выпивкой, и до Скарлетт, одиноко лежащей в своей просторной кровати, уже далеко за полночь, доносился гул веселых мужских голосов.
Она задавалась вопросом – какова теперь ее роль в их отношениях и как вести себя с Реттом? Ответа не находилось, и нервы ее напрягались все больше и больше с каждым днем. После того, как Ретт ушел в тот страшный осенний день, наглухо отгородив себя от нее закрывшейся дверью, Скарлетт, сходя с ума от бессилия и горя, безотчетно жила надеждой, что обязательно его вернет, думая, что непременно найдет способ, как это сделать. Ей казалось, что стоит только Ретту приехать в Атланту и ее мучениям настанет конец. Скарлетт надеялась, что когда он будет находиться дома, рядом с ней, она, пусть не сразу, а постепенно, маленькими, но верными шагами, проторит дорожку к его сердцу.
Однако шло время, а заветного способа вернуть Ретта не находилось, и Скарлетт поняла, наконец, что ситуация ей неподвластна. Она не только не знала, как отыскать путь к сердцу Ретта, но даже не имела понятия, как ей надлежит вести себя с ним в сложившейся ситуации.
Теперь она поняла, что ей было проще, когда его не было. Она безотчетно жила ожиданием, а надежда на примирение, теплящаяся в душе, придавала ей силы и укрепляла дух.
Словом, выхода из создавшейся ситуации Скарлетт не видела, тогда, как в самые трудные времена жизни она знала, что ей следует предпринять, и все ожидали от нее правильного решения. Она всегда владела ситуацией потому, что была сильнее всех окружающих. Теперь же ситуацией владел Ретт, он был сильнее ее, а в состязаниях с ним она никогда не бывала победителем.
Какой прок от того, как она будет себя вести, все равно ничего нельзя изменить, если только Ретт сам этого не захочет!
Скарлетт стала плохо спать по ночам, а днем раздражаться по пустякам. Однажды даже чуть не отшлепала Эллу за упрямство, а уж слугам доставалось теперь постоянно, особенно Ренде – ее горничной. То она не так расчесала хозяйку, то подала не то платье, то вовремя не пришла ее раздеть. Однажды Скарлетт не могла очень долго уснуть и ей пришлось даже спуститься в столовую, чтобы выпить рюмочку бренди. Перед самым рассветом сон все-таки одолел ее, но кошмар, который приснился, только продлил ее бессонные мучения. Ей снилось, что она попала в одно из разрушенных больших зданий, которых много оставалось после войны, и никак не может оттуда выбраться. Она металась из стороны в сторону по каменным насыпям, обдирая ноги, падала, поднималась и вновь бежала, но тут же снова натыкалась на шершавые кирпичные стены.
На нее напал жуткий страх. Казалось, что если она не найдет никакого выхода, то случится что-то страшное. Вдруг в стороне показалось мрачное пространство, и она побежала туда, гонимая страхом. Путь ее проходил по каменным лабиринтам, а в ушах стоял звук шагов, не то собственных, не то чьих-то еще. И чем быстрее она бежала, тем звук этот усиливался, и она поняла, наконец, что ее кто-то догоняет.
Ноги подкашивались и силы иссякали, оглянуться назад она не могла, страшась неизведанного. И вдруг извилистый лабиринт, ограниченный с двух сторон шершавыми стенами, внезапно исчез, уступив место огромному бесформенному пространству, и Скарлетт, цепенея от ужаса, ощутила, что падает в эту неизвестную бездну
– Скарлетт, Скарлетт! – услышала она голос Ретта сквозь свой крик. Она открыла глаза и увидела его перед собой. Он тряс ее за плечи, пытаясь разбудить.
– Что случилось? Вы кричали на весь дом. Вам что, опять снился этот сон?
Она еще никак не могла прийти в себя и что-то сообразить. Руки машинально потянулись к лицу, и она обнаружила, что по вискам ее струится холодный пот.
– Вам опять снился этот сон? – Повторил Ретт свой вопрос.
– Нет, это другой сон.
– Какой же, расскажите мне.
И тут ее охватила безудержная злоба. Так захотелось вцепиться в его шевелюру и трясти, трясти изо всех сил, ведь это он во всем виноват, черт побери! Он довел ее до невроза своим поведением, он измучил ее, находясь рядом и не давая никаких надежд на примирение!
– Вам ничего не нужно знать об этом сне! – Сказала она, зло сверкнув глазами.
– Вас теперь это не касается. Вас не касается, что со мной происходит! Можете не утруждать себя заботами на этот счет! Извините, что мне пришлось разбудить Вас своим криком в столь ранний час.
– Я не спал, да и час уже не ранний. – Ретт встал, повернулся и молча вышел, прикрыв за собой дверь.
Отчаяние с новой силой охватило Скарлетт. Она лежала и безудержно плакала, уткнувшись в одеяло, досадуя на самое себя за то, что не смогла справиться с охватившей ее злобой и выпроводила Ретта, а главное за то, что ситуация была ей неподвластна и она выглядела совершенно жалкой в своих собственных глазах, ибо не могла ничего изменить.
– Так мне и надо, я сама этого добилась. Правильно Ретт сказал как-то, что я отпихнула наше счастье своими собственными руками. Мамушка, Мамушка, он никогда не вернется ко мне, никогда!
Прошло еще три дня, и однажды за ужином Ретт сообщил, что уезжает. Поезд уходил рано утром, и он ушел, даже не попрощавшись с ней.
Проснувшись как обычно, она вышла из спальни, чтобы спуститься к завтраку и увидела Уэйда в гостиной. Услышав ее шаги, он обернулся.
– Доброе утро, мама!
– Доброе утро, Уэйд, ты позавтракаешь со мной?
– Нет, я не голоден, мы с дядей Реттом пили кофе.
– Вот как?!
– Да, я провожал его сегодня.
– И ты потому встал так рано?
– Да, дядя Ретт сказал мне, что уезжает сегодня на семичасовом поезде, и я проснулся, чтобы проводить его.
– Мама, можно я пойду к Бо?
– Да, конечно, только не с самого утра и пригласи его к нам сегодня поужинать.
– Хорошо! – Уэйд, вполне довольный, вприпрыжку побежал к себе.
Через мгновение его шаги, раздававшиеся на лестнице, затихли, и Скарлетт осталась одна в своей большой гостиной. Ее взгляд машинально блуждал по богато убранному помещению, объятому гнетущей тишиной.
Ретт уехал! Скарлетт ощутила это всем сердцем, и оно глухо заныло. Отчаяние навалилось на нее с такой силой, что ей захотелось крикнуть от боли, пронзившей душу на весь дом, чтобы нарушить его мертвую, холодную тишину. Ее рука опустилась на лестничные перилла, и она, подавляя в себе желание закричать, с такой силой сжала деревянную полированную поверхность балясины, что надломила ноготь на пальце.
– Ретт, Ретт! Выстукивало ее встревоженное сердце. – Ретт, Ретт! кричала ее одинокая душа.
А ведь порою, в порыве злости, она думала, что лучше бы ему уехать, таким чужим и безразличным он был. Сейчас же, она поняла, что была готова вынести любое его поведение – и отчуждение, и безразличие, и задумчивую угрюмость, когда он возвращался с кладбища сам не свой, лишь бы у нее была возможность видеть его каждый день, вставать с ощущением того, что он дома!
Скарлетт одиноко стояла у лестницы, предаваясь своему горю, и соленая пелена слез застилала ей глаза. И вдруг ей стало душно в этом большом, любимом ею доме. Сейчас он почему-то предстал перед ней чужим и даже каким-то враждебным, словно был виновен в том, что Ретт уехал. Он угнетал ее своим величием, тишиной и безмолвием, он был бездушным и неживым. Да, ей было не по себе, и хотелось бежать куда глаза глядят, но почему? Ведь это творение ее собственных рук, ее гордость. Как радовалась она, с шиком обставляя эти комнаты и мечтая о приеме гостей. Как утопала босыми ногами в новых бордовых коврах. А сейчас вдруг ее одолела тоска, – тоска по теплу душевному, которое не мог заменить ни один ковер в ее пустынном, большом доме. Сейчас бы она убежала отсюда, но куда? Нет прибежища, нет пристанища!
После похорон Мелани именно сюда неслась она со всех ног, здесь был Ретт, и она поняла, наконец, что он ее очаг, свет ее душевного тепла, а теперь здесь холодно и пустынно без него, и бежать ей уже некуда.
Она повернулась и медленно пошла по лестнице наверх, не отдавая себе отчета, куда и зачем. Дверь в спальню Ретта была приоткрыта. Слуги еще не убирали комнаты, и здесь все было так, как он оставил – его помятая постель, пепельница с недокуренными сигарами, уныло стоящая на краю стола, разбросанные вечерние газеты, атласный халат, небрежно брошенный на спинку стула, раскрытый бельевой шкаф и ночные туфли, выглядывающие из – под кровати.
Скарлетт вошла в комнату и присев на краешек постели, провела рукой по подушке. Глаза ее увлажнились.
– Ретт, я люблю тебя и совсем не виновата в том, что так поздно поняла это! – Произнесла она шепотом, словно боялась, что ее услышат.
Взгляд ее упал на портрет Бонни, висевший над кроватью. Художник изобразил девочку смеющейся и счастливой с большим букетом сиреневых хризантем.
– Доченька, милая, и ты покинула меня. За что же Бог так меня наказал? Почему он отнял самых любимых?!
Возможно, это расплата за предыдущие грехи. Вот она, божья кара, которой боялась Скарлетт. Чарльз, Френк, ведь она не любила их, и, взяв грех на душу, силой женила на себе. И если бы Чарльз не погиб на войне, то стал бы таким же несчастным с ней, как и Френк. Она не сделала счастливым ни одного из своих троих мужей, а ведь могла бы!
Грустные мысли обволакивали рассудок Скарлетт, словно паутина, заставляя его заниматься самобичеванием, еще больше усугубляя, тем самым, собственную вину.
Бог оставил ей детей от нелюбимых мужчин и отнял Бонни, которая была ей дороже остальных, наверное, для того чтобы она смогла искупить свою вину перед их отцами. Да, ей следует больше любить своих детей!
Мелани! Вот бы кто утешил ее сейчас, вот бы куда она убежала – в невзрачный домик с плоской крышей. Ах, если бы только Мелани сидела сейчас там за своим вышиванием. Скарлетт уткнулась бы ей в колени и рыдала, рыдала… Мелани, Мелани! Воспоминания вереницей потянулись одно за другим. Убийство янки, тушение пожара, тяжелая изнурительная работа в поместье во время войны, эта нелепая скандальная история с Эшли и ее последствия, тяжелая болезнь, связанная с потерей ребенка…, и за всем этим постоянное присутствие Мелани, взгляд ее преданных, кротких глаз. Даже в свой последний, предсмертный час этот взгляд оставался таким же чистым и преданным, только затуманенным предсмертной пеленой и исполненным мольбой о помощи, помощи к подруге, которой она доверяла всю жизнь и теперь поручала ей на попечение свое самое большое сокровище – единственного сына.
– Спи спокойно, моя дорогая, он получит все, что ты хотела – в порыве преданности подумала Скарлетт.
Мне сейчас уже следует решить, как подготовить Бо к поступлению в Гарвард. Я найму ему лучших учителей, какие только есть в Атланте. Слава Богу, я богата и могу себе это позволить! При жизни Мелани не приняла бы ее помощи и отказывая себе во всем, наняла бы учителей для Бо. А ей, Скарлетт, это ничего не стоит, она так богата, что даже не заметит потери этих денег.
Богата! – А ведь это Ретт сделал ее такой богатой, ведь это его деньгами сорит она направо и налево. А ее собственного дохода с салуна и магазина едва хватило бы, чтобы покрыть самую малую часть своих нынешних расходов.
– Но ведь теперь… Скарлетт оторопела, и мысли об учителях мгновенно улетучились у нее из головы, внезапно вытесненные ужасным прозрением. – Теперь у них такие отношения! Господи! И как это раньше не пришло ей в голову?! Что же… Как же ей теперь быть?!
Прозрение, которое снизошло на нее, всколыхнуло уязвленную природную гордость и ее ирландская кровь запульсировала в висках.
Не может она пользоваться его деньгами, когда у них такие отношения! Эта мысль была настолько очевидной, и в то же время страшной для Скарлетт, познавшей нужду и не умеющей спокойно относиться к денежным потерям. Она была как удар хлыста, как раскат грома среди ясного неба, но жесткой и бескомпромиссной.
Нет, она, конечно, может пользоваться его деньгами по праву жены, но их фактически уже не связывают брачные узы, они, собственно говоря, чужие люди теперь! Скарлетт снова посмотрела на портрет Бонни.
– У меня даже нет его ребенка! – в отчаянье произнесла она. – Брать же деньги у Ретта для себя и своих детей при таком положении вещей, унизительно! Она не должна этого делать! Она, Скарлетт «О» Хара, не станет принимать подаяний!
И тут в голову Скарлетт пришла другая, более страшная мысль. А вдруг Ретт захочет снова жениться? Ведь он упоминал о разводе, хоть и безоговорочно принял возражения с ее стороны. Принял, но только потому, что пока у него не было в этом необходимости. А теперь…Теперь все возможно, и такая необходимость может назреть в любой момент. А если он и впрямь женится? Кем будет тогда для него она, Скарлетт? Как она будет выглядеть в его глазах, повиснув на шее при новой – то жене!
Ретт, конечно, не откажет ей ни в чем, но рано или поздно станет презирать. Нет, она не должна этого делать! Ей необходимо любыми путями не навлечь на себя его презрение! Пусть он не любит ее, пусть даже не уважает нисколько, но его презрение! Нет, этого она не допустит! Это слишком важно для нее, чтоб допустить!
Скарлетт было наплевать на то, что ее многие годы презирали подруги, у которых она пыталась отбить кавалеров, ей было наплевать на холодные презрительные взгляды добропорядочных старых матрон Атланты, когда она, одержимая своим желанием, отплясывала с Реттом на благотворительном базаре в войну. Все, что она испытывала тогда, это легкие уколы совести и страх за потерянную репутацию.
Ей было наплевать, что дамы презирали ее всякий раз, когда она попирала моральные принципы южного общества, со всеми, вытекающими отсюда последствиями, и не гнушалась иметь дело с янки ради своей выгоды.
Презрения же мужчин по отношению к себе Скарлетт допустить не могла.
Даже во время ее махинаций с продажей леса, кто-то из представителей сильного пола злился на нее и всячески проклинал про себя. Кто-то завидовал ее деловой хватке, а кто-то посмеивался над ней. Но никто не презирал ее, в этом Скарлетт была уверена.