- -
- 100%
- +
Рассказ
Художник И. Блиох
1. «ДАЧНОЕ» ДЕЛО
Подымаясь по лестнице, майор Жемчужный чуть не столкнулся с девушкой в сером легком костюме. Она стремительно пронеслась – другого глагола и не подберешь! – вниз, прикрывая носовым платком явно заплаканные глаза. «Сколько своего горя несут сюда люди», – подумал майор, но раздумья его тотчас же были прерваны: окликнула секретарша отдела. Жемчужного требовал к себе начальник отдела угрозыска полковник милиции Кершин. Он критически оглядел майора и усмехнулся:
– Толстеешь…
– Старею… – в тон ему ответил Жемчужный. – Возраст, товарищ полковник.
– Есть шанс похудеть. «Дачное» дело знаешь?
– Кутыринское? Немного знаю.
– Придется познакомиться вплотную.
Жемчужный удивился, «Дачным» делом здесь называли дело о недавнем убийстве профессора Заболотского, которое вел один из старейших и очень опытных работников уголовного розыска, подполковник Кутырин.
– Ничего не понимаю, – сказал Жемчужный, – а Кутырин?
– У него инфаркт, – вздохнул Кершин. – Вчера в больницу увезли.
Жемчужный задумался. Жаль Кутырина. Поправится, уйдет на пенсию, а вместе с ним уйдет в прошлое еще одна живая страница истории милиции города. Без Кутырина даже трудно себе представить уголовный розыск.
– А кто еще работал по этому делу? – после некоторого раздумья спросил Жемчужный.
– От нас – капитан Парамонов и старший лейтенант Рыжов, – отвечал полковник. – А ведет следствие старший следователь прокуратуры Михайлов. Ты с ним работал?
– Было дело…
«Михайлов – опытнейший работник прокуратуры, да и Кутырин тоже, как говорится, краса и гордость угрозыска, – подумал Жемчужный. – Неужели они запутались?..»
– Поговори с Михайловым, ознакомься с материалами и доложи свои соображения.
…И разговор с Михайловым, и тщательное ознакомление с делом только подтвердили опасения Жемчужного: в процессе расследования пока ничего не прояснилось.
Обстоятельства убийства профессора Заболотского, одного из крупнейших знатоков славянской филологии, были действительно загадочны. Труп его нашли воскресным утром на даче, в большой комнате, служившей ученому и кабинетом и столовой.
Дверь комнаты была заперта изнутри. Окно в сад открыто настежь. Самодельная финка, искусно выточенная из напильника, торчала между лопаток. По заключению медицинской экспертизы, смерть последовала вскоре после полуночи от кровоизлияния в области сердца.
Убитый лежал ничком на ковре возле шахматного столика. Два легких соломенных кресла, подвинутые к столику, несколько черных и белых фигурок на доске, кучка таких же фигурок на краю стола – все говорило о том, что шахматная партия была не закончена или прервана.
Посреди комнаты на обеденном столе громоздились неубранные тарелки, рюмки, бокалы, бутылки из-под вина – следы ужина, сервированного на несколько человек. Повсюду – окурки и пепел: в комнате курили сигареты, папиросы и даже трубку. Она лежала с краю на шахматном столике, должно быть, ее курил сам хозяин. На зеленом сукне письменного стола обнаружили крохотные пятна крови: вероятно, кто-то из гостей профессора порезался о лезвие безопасной бритвы, торчавшее из-под толстого стекла на столе. А под столом найдена светло-серая пиджачная пуговица.
В замочной скважине распахнутого сейфа торчала связка ключей, а на полке внутри лежали аккуратные стопки исписанных тетрадей. Профессор работал над книгой по истории древнеславянских языков и хранил черновики в сейфе. Из денег в сейфе нашли только одну двадцатипятирублевку, прикрытую упавшей тетрадью. А между тем накануне профессор получил в издательстве гонорар за монографию – около трех тысяч в банковских пачках. За ужином Заболотский и рассказал о гонораре, и о сумме упомянул. Сейф у него, по словам свидетелей, был в это время раскрыт. Кто-то из гостей сделал профессору замечание: мол, так крупные суммы не хранят. Профессор, как говорят, отмахнулся – кому, дескать, грабить? – сейфа не закрыл, а между тем все деньги исчезли. Значит, было кому…
Под окном с трудом удалось обнаружить чьи-то следы, размытые дождем.
Кто же был в гостях?
Жемчужный взял листок бумаги, на котором рукой Кутырина были написаны несколько имен и фамилий.
Валя.
Маслов.
Вера Тимофеевна – жена Маслова.
Полковник Хмара.
Сизов.
Фамилии Сизова, Хмары и Маслова подчеркнуты красным карандашом – это соседи по дачному поселку. Валя приходилась профессору дальней родственницей, последнее время жила у него в мезонине. У отставного полковника Хмары и у доктора Маслова были собственные дачи, а лаборант Сизов снимал в поселке комнату с верандой.
Гости разошлись около одиннадцати. Профессор спросил, не хочет ли кто-нибудь сыграть с ним партию в шахматы. Желающих не нашлось. Маслова увела домой жена. Хмара беспокоился о дочери, уехавшей «на ночь глядя» в город к подруге. А Сизов вообще казался чем-то раздраженным. Профессор даже спросил его, не случилось ли что… «Голова почему-то разболелась, – ответил Сизов. – Пройдусь немного. Буду возвращаться – может, зайду…»
Обещал зайти и Хмара, «если Ленка уже дома». Валя, проводив Масловых, пошла к себе в мезонин и легла спать. К профессору она больше не заходила, хотя в его комнате горел свет и слышались чьи-то голоса.
А утром Заболотского нашли мертвым.
2. РОДСТВЕННИКИ И ГОСТИ
Ясным на первый взгляд казалось только одно: мотив преступления. Исчезнувшие деньги – это достаточно убедительно. Но убедительно ли? Убийство из-за трех тысяч?.. Михайлов сказал:
– Слишком невелика сумма, чтобы из-за нее убивать. Кутырин, кстати, тоже сомневался… Подумай, майор, подумай…
Жемчужный еще раз перечитал дело. Вот показания дочери Заболотского, Марии Львовны, сотрудницы одного из научно-исследовательских институтов. Она, хотя и жила отдельно от отца, иногда приезжала к нему на дачу. Отношения между ними уже давно были натянутыми. А за последнее время они еще более ухудшились.
Несколько раз прослушивал майор магнитофонную запись допроса.
«– Значит, отец жил один?
– Один. Я не могла ужиться с его второй женой. А когда они разошлись, я все равно не хотела простить отцу: ведь после смерти матери он обещал мне никогда не жениться…
– А давно он разошелся со второй женой?
– Еще во время войны, в эвакуации. Мы жили тогда в Ашхабаде.
– Где же она сейчас?
– Там же, вместе со своим сыном от первого брака. Работает артисткой городского театра. Сыну, наверное, уже более сорока.
– А как сложились ее отношения с вашим отцом после развода?
– Никак. Разошлись – и все. Недолго прожили. По-моему, даже не переписывались. Только Виктор один раз и навестил его за последние лет десять…
– Подружились?
– Наоборот: расстались как чужие.
– А что вы можете сказать о Вале?
– Валя – это дочка троюродной сестры моего отца, студентка. Учится в юридическом институте. Ну, а с кем встречается и где бывает – право, не знаю…»
Жемчужный снова и снова включал магнитофон. «С чего начинать? – думал он. – С кого? С гостей или родственников? Прежде всего необходимо установить всех, кто мог знать о хранящихся в сейфе деньгах. О них могли знать не только присутствующие на вечере».
И все-таки начинать пришлось с участников ужина.
Жемчужный взял чистый лист бумаги и крупно написал: «Черенцова Валя, двадцать два года…» Интересно, как она вела себя на допросах? Была искренней или играла? Трудно иногда судить об этом по протоколам: нет подтекста, нет ощущения живого человеческого слова, смысл которого порой зависит от того, как оно произнесено.
Он с интересом прослушал еще одну запись: Парамонов беседовал с Валентиной.
«– Как реагировали гости, когда профессор рассказал о деньгах? – спрашивал Парамонов.
– Не помню. Смеялись, кажется… Кто-то даже зааплодировал почему-то… А вот еще: Вера в шутку попросила профессора немедленно закрыть сейф, а то она готова соблазниться такой суммой…
– Кто упрекнул профессора в неумении хранить деньги? Не помните?..
– Точно не помню. Кажется, Хмара.
– А Сизов?
– Он тоже пошутил. Только очень мрачно. Он вообще был в этот вечер в плохом настроении.
– Что же он сказал все-таки?
– Сказал, что в нем сидит Раскольников. Что-то в этом роде. Не помню».
Жемчужному понравился характер допроса. Но почему Парамонов сосредоточил внимание на Сизове? Неужели из-за этой глупой шутки? А может быть, потому, что Сизов обещал вернуться и сыграть в шахматы? Но ведь и Хмара обещал заглянуть к профессору. И кто-то действительно был у профессора, когда Валя, проводив Масловых, вернулась домой.
«Лестница в мезонин ведет из передней, куда выходит и дверь из комнаты профессора, – читал Жемчужный показания Вали Черенцовой. – Я задержалась на секунду, вытирая ноги: на улице было грязно, дождь. Из-за двери дядиной комнаты тянулась узенькая полоска света и слышались голоса. Я слышала, как дядя спросил кого-то: «А почему ты в перчатках?» Другой голос ему что-то ответил, но что именно, я не разобрала. Потом услышала уже сверху, как внизу щелкнул дверной замок: кто-то запер дверь изнутри. Я долго прислушивалась, но внизу было тихо. Потом вдруг что-то упало. Подумала, что дядя передвигал стол. Но звона посуды не слыхала. Постояла минутку у окна и легла спать… Вот только когда закрывала окно – из-за комаров, – увидела в саду мелькнувший огонек сигареты».
Огонек сигареты в саду заметил и Сизов, возвращаясь домой с прогулки. По его словам, было около двенадцати ночи. У профессора в комнате горела лампа, окно было открыто. Сизов постоял у калитки, раздумывая, зайти или не зайти. Но время было позднее, и он направился к своему дому.
Итак, Сизов не заходил к профессору после ужина. Масловы тоже не возвращались. Не приходил вторично и Хмара. Показания полковника подтвердил жилец, снимавший у него беседку с верандой: Хмара, по его словам, встретился с приехавшей дочерью и остался дома.
Еще один листок привлек внимание Жемчужного. На четвертушке бумаги мелким почерком Кутырина было написано несколько неразборчивых строк. По всему было видно, что подполковник наспех записал мелькнувшие у него мысли.
«Кто мог быть у профессора ночью? Подумать, необязательно учитывая участников ужина.
Один или двое?
«Почему ты в перчатках?» Может быть, «вы»? Обмолвка.
Кому он так мог сказать? Проверить: с кем он общался на «ты».
Кто играл в шахматы?
Чей огонек был в саду?»
Жемчужный внимательно пересмотрел всю папку, которую нашел в сейфе у Кутырина. Он знал о привычке подполковника записывать на клочках бумаги мысли и наблюдения. Однако таких листков в папке было немного и они не содержали ничего существенного. Лишь вот эти наспех записанные мысли представляли интерес для розыска. Видимо, собранные показания свидетелей еще не давали сформироваться какой-то определенной версии.
«У меня ее тоже пока нет», – подумал Жемчужный.
3. СТРАННАЯ ПАРТИЯ!
В дверь постучали. Чисто выбритый, подтянутый, словно на параде, в кабинет вошел капитан милиции Парамонов.
– Разобрались, Леонид Николаевич? – кивнул он на папку.
– Тут, милок, разбираться и разбираться! А я не Эркюль Пуаро.
– Что-нибудь заинтересовало?
– Кое-что. У Кутырина я обнаружил несколько отрывочных записей. Читал?
– Читал. Только никого, кроме гостей за ужином, привлечь к этому делу не могу.
– Кто, кроме них, мог знать об авторском гонораре профессора?
– Среди дачников никто, по-моему. Профессор не любил хвастаться. Он и гостям-то о деньгах случайно сказал.
– Но о получении трех тысяч знали в издательстве. В редакции, в бухгалтерии – наверняка. И у кого угодно может быть муж, брат, друг. Надо там поработать. Бросим на это дело старшего лейтенанта Рыжова. Ну, а мы гостями займемся. – Жемчужный взглянул на список ужинавших. – Кстати, вы не знаете, почему в кутыринском списке подчеркнуты фамилии Сизова и Хмары?
– Это шахматные партнеры профессора. Хмара игрок попроще, а у Сизова первый разряд.
– А другие?
– Умеет и доктор. Только кто ж рискнет сражаться с кандидатом в мастера?
– Положение фигур записано? – вдруг заинтересовался Жемчужный.
– Вот! – Парамонов веером рассыпал по столу принесенную им пачку фотографий, на одной из которых был заснят шахматный столик с расставленными на нем фигурками. Партия явно заканчивалась. С каждой стороны короля поддерживали ладья, легкая фигура и пешка. Но единственную пешку черных защищал, кроме того, и черный ферзь, сама же она достигла последней линии и была уже не пешкой, а вторым ферзем. Катастрофа белых была очевидной.
– Разобрались, Леонид Николаевич? – спросил Парамонов.
Жемчужный кивнул, продолжая всматриваться в расположение фигур: он никак не мог понять, почему белые, потеряв ферзя без компенсации, все еще продолжали сопротивляться?
– Странная партия, – сказал Жемчужный.
– Почему странная? – робко возразил ему Парамонов. – Черные выигрывают, вот и все.
– А какими играл профессор?
– Белыми. Мы нашли отпечатки его пальцев на всех фигурах. А здесь вот видите… – Парамонов подвинул Жемчужному другой снимок, на котором виднелись десять симметрично расположенных оттисков пальцев. – Оставлены Сизовым на ладье, коне и ферзе, а также на нескольких пешках.
Жемчужный, казалось, не слушал его, задумчиво хмурился и молчал.
– Нелепо, все нелепо, – проговорил он глубокомысленно. – Профессор не мог играть белыми.
Взгляды их встретились. Парамонов явно не понимал, к чему клонит Жемчужный. Майор протянул ему снимок доски:
– Взгляните на белых… Будете доигрывать партию в таком положении? Нет. И я не буду. Профессор – тем более, если даже он зевнул на старости лет. Но до такого положения даже зевающий не доходит, особенно если у него равной силы противник.
– Он сдался: белые все же не сделали хода.
– До такого положения умный игрок не доводит. Сдаются раньше.
Жемчужный все еще с сомнением глядел на доску. Что-то в этой партии смущало его. Но Парамонов упрямился.
– Вы внимательно посмотрите, Леонид Николаевич, – настаивал он, – и станет ясно, почему он все еще продолжал игру. Но не в этом суть. Для нас важно сейчас, с кем он играл. Взгляните на отпечатки пальцев Сизова. Они на черных.
– Оттиски могут сохраняться долгое время. Мы же не знаем, когда он играл. И сизовские оттиски очень отчетливы: жирные пальцы. А профессорские еле заметны: чистые, сухие руки… Может быть, играл кто-то третий, в перчатках? Ведь Сизов решительно отрицает, что играл с профессором…
– Так он и признается, что играл, – покачал головой Парамонов. – Вы на это рассчитываете, Леонид Николаевич?
– Я хочу, чтобы никто не делал скоропалительных выводов.
Парамонов не стал больше возражать, а лишь подвинул к майору еще несколько снимков. На стакане в серебряном подстаканнике, стоявшем на шахматном столике, виднелись четкие папиллярные линии.
– Пальцы Хмары. Мы попросили всех гостей помочь следствию – никто не отказался! – и взяли у всех отпечатки пальцев… Хмара, кстати, и не отрицает, что пил из этого стакана. Только за общим столом, а не за шахматным.
– Стакан могли переставить.
– Кто?
– Убийца. Он же мог и сыграть партию. Я же говорил о перчатках… Вот только расположение фигур странное. Профессор не мог довести партию до такой позиции: он был первоклассным игроком…
– Вы зря отводите Хмару, Леонид Николаевич, – заметил Парамонов. – Пепельница стоит тут же, на шахматном столике. В ней – два окурка «Беломора», а Хмара только его и курит. В пепельнице за общим столом – полпачки окурков, но вот как они к шахматистам-то перекочевали?..
– Еще одна инсценировка. Причем явная. Курящий человек за шахматной партией двумя папиросами не ограничится. Кстати, еще окурок – сигаретный, со следами помады – это уже третья инсценировочка. Кто-то, по-моему, очень спешил подмалевать эту партию. Стакан и пепельницу переставили сюда уже после убийства.
Парамонов словно поймал какую-то новую мысль.
– А почему мы забываем Масловых? – вдруг спросил он.
– Есть доказательства?
– Хотя бы косвенные. Масловы уже два года мечтают о «Жигулях». Очередь, как я выяснил, подошла, а денег-то не хватает. Говорят, просили у профессора – не дал. Скуповат был старичок. Сослался на возможность приобрести редкие и очень ценные книги.
Но Жемчужный не слушал:
– Предположим, что кто-то третий вернулся. Но где он достал финку, так искусно выточенную из напильника? Такую только на заказ сделаешь.
В кабинет заглянул Кершин.
– Завтра-послезавтра можно будет навестить Кутырина. Его уже перевели из реанимации, – сказал он Жемчужному. – Побывай у него обязательно. – Он взглянул на возбужденного Парамонова и насмешливо подчеркнул: – Вон у капитана, похоже, и решение уже готово…
– Пока только предположения, товарищ полковник, – замялся тот.
– Мы включаем в круг расследования также и аппарат издательства, – сказал Жемчужный. – Следователь прокуратуры в курсе. Я командирую туда Рыжова.
– Согласен, – подтвердил Кершин. – Когда выезжаете на место?
– Завтра утром.
– Приглядитесь поближе к Черенцовой. Одна ли она возвращалась на дачу? Интересна также и третья линия: кто из посторонних приезжал за последнее время в поселок? Мне кажется, что Кутырин как раз этого не учитывал.
4. ПОЛКОВНИК ХМАРА
На другой день Парамонов и Жемчужный выехали на дачу Заболотского. Лесная тропинка от станции привела их в дачный поселок на берегу небольшого пруда, густо поросшего у берегов ярко-зеленой ряской.
От пруда они свернули на дачную улицу и пошли вдоль невысокого забора, за которым тянулась живая изгородь акаций, прикрывающих от любопытных взоров грядки с клубникой и заросли малинника и крыжовника. В это воскресное летнее утро зеленая дачная улочка была совершенно безлюдна, только на скамейке перед голубым свежевыкрашенным забором сидел тучный человек в выцветшей майке. Его бритая голова сверкала на солнце как полированная. Сидевший, узнав Парамонова, вежливо поздоровался и с недоумением посмотрел на Жемчужного.
– На таком солнцепеке да без шапки, – сказал Парамонов. – Голову не жалеете.
– Привык. Но для сердчишка, пожалуй, вредновато.
– А наш Кутырин как раз инфаркт схватил. Вот что делают жара да перегрузка. А это – майор Жемчужный, – представил майора Парамонов. – Будет вести расследование вместо Кутырина. Познакомьтесь. Это – товарищ Хмара.
У Хмары даже лицо вытянулось от огорчения.
«Чего он боится? – подумал майор и, не дожидаясь приглашения, присел на широкую скамью. – А типаж-то знакомый: дачный кулачок, клубничкой подторговывающий…»
– Чем это вы играете? – спросил он отставного полковника.
Тот перебирал какие-то камешки.
– Вот горстку пуговиц собрал, – сказал он, показывая их Жемчужному.
То были светло-серые, испачканные грязью пуговицы от какого-то пиджака.
– Где вы их нашли? – заинтересовался Жемчужный.
– В этой канавке у дорожки. Раньше здесь лужа была, дожди шли. А сегодня солнышко все высушило. Я их и подобрал, даже удивился: кто это такие хорошие пуговицы в лужу выбрасывает? И ведь все чисто с одного пиджака срезаны.
– Покажите, – сказал Парамонов, забрав одну пуговицу. – Эти две – с переда, эти – с рукавов.
– Все ясно, – уточнил Жемчужный. – Составьте протокол изъятия, капитан, и возьмите пуговицы.
Хмара совсем нахмурился, оправдывая фамилию:
– Я ни при чем здесь. Я действительно в этой канавке их нашел.
– Мы вас ни в чем и не обвиняем. Вы помогли следствию. И никаких вопросов у меня к вам нет… Я – на дачу Заболотского, капитан. Закончите здесь и – туда.
Отойдя в сторону, Парамонов шепнул майору:
– Точно такая же была обнаружена под столом. Видимо, он здесь их и срезал. Лужа, ночь, трава… Вот он и подумал: кто их тут искать станет?
– Интересно: кто – он? А, капитан?.. – усмехнулся Жемчужный. – Главный вопрос…
5. ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК
На ступеньках лесенки, спускавшейся с веранды, сидели двое – мужчина и девушка. Услышав скрип калитки, девушка привстала и, узнав Парамонова, побежала навстречу.
Парамонов представил ей Жемчужного.
– А где же Юрий Константинович? – удивилась она, обернувшись. – Он только что здесь сидел.
– Кто это Юрий Константинович? – спросил майор.
– Уже допрос? – откликнулась Валя.
– Пока вопрос.
– Сизов. Наш общий друг. И вообще – очень хороший человек. Да-да, – подчеркнула она, обращаясь к Парамонову.
И по тону ее реплики, и по снисходительной усмешке Парамонова Жемчужный понял, что это какое-то продолжение их спора.
– Разрешите осмотреть сад, – попросил он.
– Пожалуйста.
Он двинулся в ельник у забора, пересек лужайку, обратив внимание на примятую местами высокую и густую траву.
– Валентина Васильевна! – позвал он. – А кто это здесь ходил?
– За деревьями? Это я грибы собирала.
– Когда?
– Сегодня утром.
– А вот эта примятость – вроде тропинки?
– Не знаю, – задумалась Валя. – Сюда обычно никто не ходит. Может, кто-нибудь из гостей…
Жемчужный вышел за калитку, медленно пошел вдоль забора, свернул за угол и сразу же остановился: в частом штакетнике две планки были оторваны, держались каждая на одном гвозде. Отодвинь и – пролезай. Жемчужный присел на корточки. На поперечине – прясле, как их называют, – остались кусочки рыжей глины. Он потрогал их пальцами: еще мягкие на ощупь, видно, кто-то недавно перелезал, задел подошвами…
– Валя, скажите, – Жемчужный выпрямился, – кто-нибудь пользуется этим лазом?
– Да нет, пожалуй, – Валя пожала плечами. – Насколько я знаю, никто. Разве мальчишки? Да им в саду и поживиться-то нечем…
– Проверяете свою версию о сером в перчатках? – не без усмешки спросил Парамонов.
– Все может быть, – отрезал Жемчужный. – Одно несомненно: недавно кто-то здесь пропутешествовал, вон – глина еще не засохла.
– Чужой?
– Валя утверждает, что свои ходят через калитку.
– Это не улика.
– Глина на заборе? Нет, конечно. Но на мысль наводит.
– На какую?
– Как раз о чужом…
– Я все хотел спросить вас, Валечка, – догнал отходившую от калитки Валю Жемчужный. – Скажите, зачем вы приходили к нам в управление?
– Мне показалось, что вы Сизова подозреваете. Но он действительно не играл с профессором в тот вечер в шахматы. Ему нельзя не верить. Он очень правдивый и честный человек. А Коля его почему-то особенно упорно допрашивал.
Она запнулась и умолкла. «Решительность Парамонова придется чуть охладить», – подумал майор и сказал вслух:
– Мы никого пока не подозреваем, Валечка, но допрашиваем всех, кто имеет прямое или косвенное отношение к профессору. Ряд вопросов к Сизову у меня, правда, еще есть…
– Между прочим, он сам хочет с вами поговорить… Может быть, выпьем чаю?
– С удовольствием. Вот и зовите его сюда. Вместе и поговорим.
Майор совсем не хотел чаю, но именно такой разговор ему был нужен – непринужденный, неофициальный.
Сизов оказался некрасивым, угловатым человеком лет тридцати пяти, с умными, насмешливыми глазами.
– Допрос за чашкой чаю? – спросил он, оглядывая накрытый стол и вазочки с вареньем, только что принесенные Валей.
– Юрий Константинович… – вмешалась Валя. – Не надо…
– Знаете, что самое трудное в следствии? – подчеркнуто спросил Жемчужный. – Создать атмосферу доверия, преодолеть внутреннее сопротивление собеседника. Вот вы внутренне сопротивляетесь. А почему? Не верите, ждете всяческих подвохов, сбивающих вопросов. А у меня единственное желание – послушать вас! Может, вы скажете какую-либо мелочь, которая откроет перед нами завесу…
– Какие уж тут мелочи, – перебил его Сизов: внутреннее напряжение его еще не угасло. – Давным-давно все переговорили.
– А телефонный разговор? – вдруг вспомнила Валя.
Сизов задумался:
– Ну, уж это действительно мелочь. Я даже забыл о нем.
– О каком разговоре вы забыли? – спросил Жемчужный.
– В субботу я пришел к профессору первым, вы это знаете. Когда проходил мимо его открытого окна, он с кем-то говорил по телефону. Я запомнил только одну фразу: «Не может быть! Какими судьбами?» Я постоял у двери, чтобы не мешать разговору, потом вошел в комнату. И еще запомнилось заключительное: «Надеюсь, старика не забудешь?».
– И профессор не говорил, кто ему звонил?
– Он хотел сказать, – вмешалась Валя. – Когда я принесла вино, дядя сказал мне: «Ты знаешь, кто сейчас мне звонил?» Но в это время показались на пороге Масловы. Они сразу стали что-то ему рассказывать. Я так и не узнала, кто разговаривал с дядей по телефону. – Валя задумалась и потом не совсем уверенно сказала: – Но, судя по тону, каким спросил меня дядя, я должна была знать об этом человеке.