«Грант» вызывает Москву

Глава 8

Несколько дней на заводе немецкие саперы тушили пожары и искали невзорвавшиеся мины. Наконец они покинули завод, а настоящих новых его хозяев все еще не было…

Каждое утро сюда вместе со Шрагиным приходили сотни две рабочих и десятка полтора служащих заводоуправления. Рабочие растекались по территории, а потом весь день слонялись без дела. Служащие просиживали в пустующем кабинете директора. Шрагин тоже являлся в этот кабинет. В первый день он рассказал им, как попал на завод, но, видимо, рассказ его не вызвал доверия. А бывший управделами заводоуправления, полный, краснощекий здоровяк, которого все звали Фомич, выслушав рассказ Шрагина, подошел к нему и посоветовал «тикать на все четыре стороны».

– Вы же еще не учтенный, так сказать, в случае чего вам полное оправдание, – сказал он, непонятно усмехаясь.

Шрагин внимательно наблюдал этого человека, стараясь разгадать, почему он остался и к чему готовится. Сейчас среди оставшихся служащих он вел себя наиболее развязно и верховодил ими.

В это утро Шрагин у заводских ворот встретил Павла Ильича Снежко. Он был в аккуратно выглаженной темно-синей паре, при галстуке, в начищенных до блеска сапогах.

– Чего это вы так принарядились? – спросил Шрагин, поздоровавшись.

– Товар лицом показываем, – подмигнул Снежко. – Пусть не думают, что мы какие-нибудь бескультурные азиаты.

Шрагин смотрел на него с удивлением и любопытством: а чему готовится, на что способен этот?

– Что будем делать, Павел Ильич? – спросил Шрагин.

– Я человек дисциплинированный, – ответил Снежко. – Смену отболтаюсь – и домой с чистой совестью.

Они остановились перед зданием заводоуправления.

– Знаете, о чем я все время думаю?.. – заговорил Снежко. – Вот нам говорили: советская власть, советская власть, все, дескать, на ней держится. Погибни она, погибнем и мы. А вот советской власти нет, пришла другая власть, и ничего не погибло, и мы с вами живем под тем же солнышком.

– А завода вам не жалко? – спросил Шрагин. – Вы же столько лет отдали ему.

Снежко пожал плечами.

– Так, наверное же, немцы завод наладят, – невозмутимо ответил он. – А не все ли равно, где нашему брату вкалывать? Я тут на пальцах разговаривал с одним немчиком-сапером, он из города Гамбурга, как я понял. Так он говорил, рабочие у них поручают жалованье пребольшое и живут не бедствуя.

– Все же надо будет привыкнуть к новой жизни, – неопределенно сказал Шрагин.

– Да к чему привыкать-то? – удивился Снежко. – Что такое жизнь? Утром встал, позавтракал, пошел на работу, вернулся, пообедал, прилег отдохнуть. Потом с ребятишками поиграл и – спать. Что же, по-вашему, немцы помешают нам так жить?

– Черт их знает! – вздохнул Шрагин. – Пойду-ка я в заводоуправление, может, какие новости есть…

В кабинете директора была все та же картина: служащие и ожидании новых хозяев изображали непринужденный разговор.

Все сидели вокруг просторного стола, будто собрались на совещание у директора. На председательском месте возвышалась, как всегда, крупная фигура Фомича. Войдя в кабинет, Шрагин громко поздоровался, но ответил ему один Фомич.

– Здравствуйте, товарищ неучтенный, – сказал он ухмыляясь. – Или, может, теперь надо говорить господин неучтенный?

Несколько человек засмеялись. Шрагин улыбнулся и молча сел на диван.

– Нет, как видно, дисциплины у немецких директоров. Так мы и размагнититься можем, не дай бог, – ерничал Фомич.

Он поднял глаза вверх и вдруг закричал:

– Братцы, глядите! – Он показывал на портрет Сталина, висевший над директорским столом. – Не было бы нам от этого беды, а? Ну-ка, Капликов, ты самый длинный, лезь на стол, сними от греха подальше. И как это мы до сих пор не заметили!

Долговязый мужчина встал.

– Не надо этого делать, – громко сказал Шрагин. Долговязый остановился и, даже не посмотрев на Шрагина, поспешно вернулся на свое место.

– Слушай-ка, не опоздали ли вы тут командовать? – спросил Фомич.

– Нечего нам лишнюю активность показывать, – спокойно сказал Шрагин.

– А если они взбесятся, когда увидят? – спросил Фомич.

– Прикажут – снимем, – ответил Шрагин.

– Ну глядите! – угрожающе сказал Фомич. – В случае чего мы на себя этот грех не возьмем.

– Выдадите? – спросил Шрагин.

– Зачем? – усмехнулся Фомич. – Дадим объективную информацию.

И снова за столом засмеялись.

Вдруг дверь распахнулась, и в кабинет вошли два солдата с автоматами. Они остановились по бокам двери, и тотчас в кабинет быстрой походкой вошел пожилой сутулый человек, непонятно, военный или штатский, и за ним еще трое в штатском.

Пожилой снял военную фуражку с высокой тульей и протянул ее назад, через плечо. Фуражку подхватил молодой человек в светлом плаще.

Сидевшие за столом вскочили и стояли по-солдатски, вытянув руки, не сводя глаз с вошедших.

Пожилой расстегнул темно-серый плащ и, поглаживая ладонью седой ежик волос, оглядывал кабинет. Его взгляд остановился на портрете Сталина.

– О! – воскликнул он и повернулся к своим спутникам. – Спросите, почему это здесь?

Один из его спутников вышел вперед и на довольно приличном русском языке – очевидно, это был переводчик – обратился к служащим:

– Господин шеф-директор адмирал Бодеккер интересуется, почему это здесь, – он показал на портрет.

– Мы хотели снять… Но вот данный… господин не разрешил, – быстро ответил Фомич, показывая на Шрагина.

Выслушав перевод, шеф-директор обратился к Шрагину:

– Почему вы не разрешили?

Прежде чем переводчик успел открыть рот, Шрагин сам ответил по-немецки:

– Я подумал, может быть, вам будет приятно сделать это самому.

– О! – адмирал внимательно посмотрел на Шрагина, и вдруг лицо его растянулось в улыбке. – Прекрасно! Это будет мой сувенир. Снимите кто-нибудь…

Это сделал тот же долговязый Капликов. Адмирал приказал своему адъютанту спрятать портрет и обратился к Шрагину:

– Вы кто здесь?

– Инженер.

– А эти? – адмирал кивнул на остальных.

– Служащие заводоуправления, – ответил Шрагин.

– Прекрасно…

Шеф-директор прошел к директорскому столу, провел по нему пальцем, посмотрел на палец, покачал головой и, вынув из кармана платок, вытер палец. Он подозвал к себе переводчика.

– Переведите им мое распоряжение… – он прокашлялся и громко сказал: – Господа! Первое, что мне бросилось в глаза, – это страшная грязь и беспорядок на заводском дворе и в помещении дирекции. Мы, немцы, не любим это больше всего. Приказываю прежде всего привести в порядок здание дирекции. Вынести мусор, вымыть полы и окна, проветрить все помещения. Завтра утром я проверю. Кто из вас будет отвечать за эту работу?

Фомич вышел вперед.

– Запишите его фамилию, – распорядился шеф-директор и сказал: – Можете идти работать.

Шрагин вместе со всеми направился к дверям, но его остановил переводчик:

– Шеф-директор просит вас остаться.

– Не топи, служивый, – тихо буркнул Фомич, проходя мимо Шрагина.

– Значит, вы инженер? – спросил адмирал, внимательно смотря на Шрагина чуть прищуренными светло-карими глазами.

– Да, инженер-механик.

– А кто эти люди?

– Не знаю.

– Как это так?

Шрагин кратко рассказал историю своего недавнего появления на заводе.

Адмирал Бодеккер выслушал его очень внимательно и даже, как показалось Шрагину, подозрительно, но, когда Шрагин замолчал, он сказал:

– Ну что же, может быть, для вас это и лучше. Ведь мы здесь все начинаем заново, так что у вас такое же положение, как у нас. Наша фамилия?

– Шрагин.

– Шрагин? Прекрасно. Ну, что же вы скажете мне о заводе, господин Шрагин?

– Пустить его будет нелегко, – ответил Шрагин.

– Да, да, я видел, – вздохнул адмирал. – Какое изуверство! Разрушить завод, закупорить гавань потопленными судами.

– По-моему, это сделали военные, – сказал Шрагин.

– Это не война, а стратегическая истерика! – воскликнул адмирал. – И к тому же полное незнание наших возможностей. Попомните мое слово, еще в этом году мы отпразднуем здесь закладку кораблей. Но почему на территории завода так мало рабочих?

– Большинство эвакуировалось, их организованно вывезли на восток.

– А! – поморщился адмирал. – Все та же стратегическая истерика! Кроме вас, инженеры есть?

– Я не знаю, – ответил Шрагин.

– Приказываю вам, господин Шрагин, в течение суток выяснить, сколько осталось на заводе инженеров. Доложите мне завтра в двенадцать ноль-ноль.

– Слушаюсь, – склонил голову Шрагин…

Шрагин решил посоветоваться с Фомичом, где и как искать инженеров. Он увидел его на площадке главной лестницы. Шрагин стал рядом с ним и сказал:

– Мне приказано разыскать всех оставшихся инженеров.

Фомич присвистнул:

– Ищи ветра в поле! А немцы что, неужели завод пускать собираются?

– Адмирал сказал, что еще в этом году заложат корабли.

– Сказать все можно.

– Немцы могут.

Фомич удивленно посмотрел на Шрагина и вдруг громко закричал кому-то вниз:

– Эй, не суй мусор под лестницу, вынеси на улицу! – и снова повернулся к Шрагину: – Люблю руководящую работу, какую хошь, абы руководящую.

– Вы можете выдвинуться на доносах, у вас это получается, – тихо, с вызовом сказал Шрагин.

Фомич чуть помедлил и потом как ни в чем не бывало продолжал:

– Насчет инженеров хорошо бы возле завода вывесить вежливое приглашение: мол, приходите на завод работать. Но чтобы без всякого обещания расстрела, вежливо, одним словом. Я знаю, кое-кто остался.

– Может, вы знаете кого лично? – спросил Шрагин.

– Двоих знаю, вроде, даже соседи.

– Зайдите к ним сегодня, пожалуйста… – попросил Шрагин. – Скажите, чтобы явились на завод.

– За это можно и по харе получить. Скажут: на кого, гад, работать зовешь? Как отвечать?

– Надо сказать, что на таком заводе два инженера – это капля в море и что им не придется изображать море.

Фомич чуть улыбнулся и, глядя на Шрагина хитрющими глазами, сказал:

– Ладно, с такой формулировкой можно попробовать.

Кто-то снизу крикнул:

– Фомич, в водопроводе воды нет, чем полы мыть?

– У моря сидишь и воды просишь? – крикнул в ответ Фомич и побежал вниз по лестнице.

Шрагин смотрел ему в спину и снова думал: что же это за человек?

Да, отныне этот вопрос он будет задавать себе при каждой встрече с новым человеком. И что самое нелегкое и опасное – что на вопрос этот ему необходимо будет самому давать ответ, от которого будет зависеть многое, очень многое, возможно, даже его собственная жизнь.

Глава 9

Шрагин шел с завода домой. Светило доброе южное солнце, ветерок с моря играл листвой деревьев. За белеными заборами сонно дремали отягощенные плодами фруктовые деревья. Ничто как будто не говорило о войне, город выглядел так же, как в мирное время. И улицы не были безлюдны. Приказы оккупационных властей уже выгоняли людей из домов, заставляли их, пересилив страх, идти по делам своей новой жизни. Но что-то в облике улицы было странным… Не сразу Шрагин обнаружил, что люди двигались в одиночку и как-то каждый сам по себе. За весь путь он только раз встретил двух, которые шли вместе. Это были старик и старуха. Он заботливо вел ее под руку, но и они не разговаривали и, точно стыдясь чего-то, смотрели себе под ноги. Куда их гнал приказ, зачем?.. Люди словно не видели и не хотели видеть ничего, кроме клочка земли под ногами. Встречаясь друг с другом, они, как те старики, не поднимая взгляда, ускоряли шаг. А яркая и добрая красота юга еще сильнее подчеркивала эту неприкаянность людей.

Свернув на свою улицу, Шрагин невольно замедлил шаг: перед его домом стоял громоздкий легковой автомобиль – такими в немецкой армии пользовались только высшие начальники. Что могло это означать? Если автомобиль приехал за ним, то зачем было гестаповцам оставлять на улице, как визитную карточку, эту роскошную машину? Возможно, что это сделали нарочно, чтобы посмотреть, как он, увидев ее, поведет себя? Но тогда сейчас вся улица должна быть под наблюдением, а ничего подозрительного вокруг Шрагин не видел. Да нет, не такие уж они гении и чудотворцы, чтобы раскрыть его так быстро: скорей всего вот что – оправдались опасения Эммы Густавовны, и на ее жилплощадь уже покушается какое-то немецкое начальство.

Шрагин отпер своим ключом парадное и спокойно, неторопливо вошел в дом. В прихожей висела генеральская шинель, а на столике лежали фуражка и желтые замшевые перчатки. Из гостиной доносился воркующий смех Эммы Густавовны и басовитый голос мужчины. Шрагин тихо прошел в свою комнату и, прикрыв дверь, лег на постель.

Вскоре Шрагин услышал, что гость или квартирант ушел. Подождав немного, он с чайником в руках отправился на кухню. И тотчас туда пожаловала Эмма Густавовна. Она была возбуждена, дряблые ее щеки пылали румянцем.

– Случилось невероятное, Игорь Николаевич! – воскликнула она, прижимая руки к груди. – У меня объявился родственник в Германии. И не кто-нибудь, а земельный аристократ. Невероятно, правда? Сейчас у меня был генерал Штромм. И представьте, тоже родственник: он женат на племяннице моего аристократа. Он привез мне письмо – не хотите прочесть? Бросьте свой чайник, идите к нам, генерал привез волшебный кофе и совершенно изумительный ликер «Бенедиктин». Я сварю вам кофе. Идите, идите.

В гостиной пахло тонкими духами. Вышедшая из своей комнаты Лиля сухо поздоровалась со Шрагиным и села на диван. Эмма Густавовна звякала посудой на кухне.

– Как вам понравился родственник? – спросил Шрагин. Лиля подняла брови и сморщила лоб.

– Прочитайте письмо, оно лежит на столе, – сказала она. На голубой шершавой бумаге было написано старомодной готической вязью, и Шрагину не так-то легко было прочитать письмо. Он попросил Лилю помочь ему, она подошла и стала рядом с ним.

– Я сама без помощи мамы прочитать не могла. И вообще все это как бред, – сказала она, беря письмо. – Ну, это, очевидно, его фамильный герб и девиз: «Терпение и верность». Давайте я все же попробую…

Вот что услышал Шрагин:

«Здравствуйте, Эмма! Вас должны звать именно так, ибо ваш отец пятьдесят лет назад известил моего отца о рождении у него дочери, которую назвали Эмма Розалия, а наши отцы были двоюродные братья.

Поскольку я не уверен, что вы живы, это письмо будет кратким. Оно не больше, как запрос в неизвестность. Но как только я узнаю, что вы еще есть на этом свете, вам придется испытать на себе утомительное многословие стариковских писем, тем более что мне и писать-то больше некому.

Как только в наших военных сводках появился ваш город, меня осенила мысль. Ведь именно этот город упоминался в письмах вашего отца. Память меня не обманула, хотя свой семейный архив я последний раз ворошил лет десять назад. И так как я совершенно одинок, это открытие стало моим идефиксом. Когда я узнал, что генерал Штромм (он женат на моей племяннице) отправляется именно в ваш город, я написал это письмо. Теперь я с трепетом буду ждать известий. Если вы есть на этом свете и прочтете мое письмо, то примите генерала Штромма по-родственному. Однако не могу удержаться – между родственниками все должно быть начистоту – и предупреждаю вас, что он весьма легкомысленный господин, особенно в отношении женщин. Он знает, что я пишу вам об этом, и смеется. А вообще-то, он отец уже взрослого сына и, говорят, способный администратор в новом духе. В отличие от меня, зарывшегося в землю, как крот, он живет в ногу с веком, и уже сам этот век позаботился, чтобы он был на виду. Теперь он призван его фюрером наводить порядок на завоеванных землях. От меня он имеет приказ позаботиться о вас, как положено добропорядочному немецкому родственнику. Весь в ожидании Вильгельм фон Аммельштейн».

Лиля бросила письмо на стол.

– Ну, что вы скажете? – спросила она. – Я же вам сразу скажу, что в письме меня устраивает только одно выражение – «призван его фюрером», – она подчеркнула местоимение «его».

Шрагин тоже отметил про себя это выражение, и сейчас ему понравилось, что Лиля тоже обратила на него внимание.

В гостиную с кофейником в руках вернулась Эмма Густавовна.

– Вы прочитали письмо?

– Лиля прочитала его вслух, – ответил ей Шрагин.

– Боже, какая идиллия! Мои дети вместе читают письмо моего далекого родственника, – она громко рассмеялась и стала разливать кофе.

– Я должна предупредить вас, – вдруг резко сказала Лиля, обращаясь к Шрагину. – Мама заявила генералу, будто вы… мой муж.

– Да, да, я позволила себе это, – нисколько не смутилась Эмма Густавовна. – И я уверена, Игорь Николаевич меня поймет. Представьте, этот генерал вдруг спрашивает: «Вы тут живете вдвоем?» Я поняла, что он напрашивается в жильцы. Потом он так смотрел на Лили. И я вспомнила характеристику, которую дал ему Вильгельм. Решив сразу пресечь все это, я сказала ему: у Лили есть муж, он живет вместе с нами. И ничего страшного не случилось, а он по крайней мере не заговаривал больше о жилье. Игорь Николаевич, не смотрите на меня так иронически. Мы же с вами говорили об этом.

– Конечно, лучше без новых квартирантов, – сказал Шрагин.

– Ну, видишь, Лили? Игорь Николаевич относится к этому трезво и спокойно. И тебе тоже надо учиться приспосабливаться к обстановке.

Лиля смотрела на мать холодно и презрительно.

– Я сойду с ума, честное слово, – тихо сказала она. Шрагин как только мог естественно рассмеялся.

– Остается только предположить, что вы втайне рассчитываете выскочить замуж за какого-нибудь немецкого генерала и поэтому хотите оставаться свободной даже от фиктивных обязательств.

– Вам не идет говорить глупости, – спокойно парировала Лиля.

– Тогда, Лиля, скажите прямо, что вы предлагаете или как собираетесь поступить? – уже серьезно спросил Шрагин.