Время в моей власти
- -
- 100%
- +
– Послушай… Он…
– Потом скажу. По-настоящему образованный был, и с характером, честный. Вот кому генералом быть! Но в генералы вышли другие… А мы всё мотались по стране, по военным городкам, и за границей служили – в ГДР. Я закончила педучилище, с малышами занималась, бывало – в библиотеке работала. Мотались, мотались по городам и весям – и осели в Туле. А тут и «перестройка», 90-е… Люди словно с ума посходили – сам знаешь, сколько было шума. Старики от телевизора оторваться не могли, кто посолиднее – газеты, журналы хватали. А потом за горло на митингах друг друга хватали! Один начитается «Аргументы и факты», «Известия» – другой – «Правду», «Советскую Россию»; один за демократию, другой – за коммунизм. И все полегли, можно сказать, в братской могиле.
А муж – телевизор не смотрел, газеты-журналы особо не читал. Посмотрит на всю картину, «окружающую действительность», и только одно слово произносит:
– Предательство… Предательство…
Он ведь очень широко на историю смотрел, и в политике, экономике разбирался. Может, еще и потому, что отец у него – доктор философских наук! Иногда, еще в советское время, такие неординарные взгляды высказывал! Один на один. Кстати, сильно возмущался, чуть не матом выражался, когда видел разницу, как живут простые люди за границей – и в Советском Союзе. Я сама иногда не понимала: как наши люди умудряются жить, когда в магазинах почти ничего нет?! А те, кто вокруг нас, только пыжились, что имеют возможность купить, привезти, достать…
И всё-таки надеялись на лучшее. Но когда началась «перестройка», мой Валера сразу сказал: предательство! Однако и представить не могли, что всё закончится таким позором… Коммунизм, «братских народов союз вековой», «народ и партия едины». А мы, армия – «на страже мирных завоеваний»… И такой позор…
Переживал… И в некоторые моменты говорил – вот сейчас достаточно одного решительного, умного генерала: положить кого надо мордой в пол, взять власть – и начать реальные преобразования, людям на пользу.
А то вот сегодня кричат: коррупция! коррупция! А кто породил эту коррупцию – причем сознательно?!
Виктор слушал молча, не перебивая. Видел её горячность, желание выговориться: не о политике – о муже, его мыслях, чем жил человек. Он видел: всё ещё горячо; угли горят, не подёрнуты пеплом забвения. Вставил только:
– Я хотел спросить…
– Да… Умер год назад. Пришел с работы, сел на диван – и всё… Был здоров – и вот, как говорится, на фоне полного благополучия… Все годы работал охранником, сутками, в бизнес-центре. Много раз появлялась вакансия бригадира – ну, старшего ли – нет, берут лишь своих. Хотя они все там свои, все офицеры, чуть не все знают друг друга еще по службе.
Предлагала ему бросить всё, или уйти в другое место, чтобы только днём – нет, не хотел: все свои. Свои-то свои, но поначалу было видно, как на душе у него кошки скребут. Хозяин бизнес-центра (да не одного!) – тоже офицер, в таком же звании, притом еще базой отдыха, или охотничьим хозяйством – тоже владеет. Ну вот как?! Слухи разные ходили, вывод один: мафия, самая настоящая мафия.
Понимаешь, Валера наверняка бы ушел… Если б хозяин его в личную охрану привлёк – так, что ли, сказать. Других офицеров брал на базу, охранять, когда он, с такими же хозяевами, пьянствовал, да в бане с девками развлекался. А они, в сенях, не в предбаннике – в сенях, сидят, слушают пьяный рёв да визги.
Ни разу не привлекал, и всегда внешне уважительно относился. Может, и побаивался мужа – они ведь хитрожопые, хозяева-то…
– И народным языком владеет… Молодец – снова подумал Виктор.
Она поняла, улыбнулась.
– Да, знаешь, армия – не институт благородных девиц. Школа суровая, много чего увидишь, поймёшь и узнаешь. А что касается языка… «Вышли мы все из народа»… Армия научит и словам разным – научит и меру соблюдать, по делу употреблять. Хотя… В те же 90-е, когда всё пошло без меры – тут и двенадцатиэтажных матов будет мало.
Ну вот могло ли тем офицерам в голову прийти, что пройдёт несколько лет, и один из них будет барин, самый настоящий барин – а другие у него холопы. Почему-то государство решило устроить именно так. Во всех сферах жизни. Предательство, говоря словами мужа, предательство…
Виктор глубоко вздохнул. Помолчали…
– Но всё-таки ты же не на экскурсию в Москву приехала… По делу – или как?
– У меня же, Витя, дочь в Москве, старшая. Здесь училась, вышла замуж, осталась. Семья, дети… Муж хороший, коренной москвич – хотя, ты знаешь, как это было трудно : выйти замуж за москвича! Или жениться на москвичке. Они – люди первого сорта, остальные – второго, третьего… Но у меня зять хороший. У них с недельку еще поживу… А дома, в Туле, я с другой дочерью, там тоже семья – куда им деваться? Живём, слава богу, мирно.
В Москве, Витя, я по делу – и не по делу… Болею я, Витя… Врачи у меня дома хорошие, внимательные, и диагноз правильный поставили, и лечение, какое надо… Но московская дочь, Вера, настояла, чтобы я приехала сюда, прошла обследование здесь. Всё прошла, всё подтвердилось… Ну, пойдём, прогуляемся еще, пока светло.
Они вышли, спустились на Красную площадь. Постояли, посмотрели на Спасскую башню, храм Василия Блаженного, Мавзолей.
– Как странно, как странно, – произнесла она. – Словно сейчас вижу эту невероятную очередь: многие ведь плакали – увидят Ленина! – и уходили вниз, туда, колонной. И у меня такое ощущение, что вся страна, день за днём, уходила, уходила и уходила – туда. И вся ушла. Смотри: ведь никого, только часовые!
А здесь, наверху, сегодня совсем другие люди, другие порядки.
Понимаешь, я и в церкви заходила, и в новые тоже… Народ вроде есть, но верующих, как и везде – мало. Бродят из любопытства… Ты знаешь когда больше всего в церквах народа? Не на Пасху, не на Рождество – на Крещение! Когда крещенскую воду разливают – идут целый день. Огромные бадьи, домой, увозят – уносят!
Извини, если чего не то говорю, но я вижу – согласен. А крестик – и у меня, и у тебя на шее есть, и без веры, конечно, нельзя. Согласен…
Она взглянула на него:
– Особенно в нашем возрасте.
И улыбнулась.
– Я заметила: стариками себя почти никто не считает! Шестидесятилетние думают, что старики – это 70-80-летние, а те, наверное – 90-летние…
Так помаленьку-потихоньку вошли они в Александровский сад, и пошли среди редких прохожих по широким аллеям. Последние листья бесшумно слетали с веток и тихо ложились на еще зелёную траву.
– Золото на зелёном бархате, – очень красиво, – заметила она.
Шум города с автомобильными гудками доносился издалека, и не мешал тишине, спокойствию природы, красоте. Праздник жизни продолжался!
– Ну, присядем на скамейку, да расскажи мне о себе. А то всё я да я. Хотя я очень давно ни с кем так не говорила. Разговоров со старушками не люблю, а дома – только по делу. В Москве вот немного посидели, фотографии старые посмотрели – да и новые тоже: Париж, Рим, Египет…
Он вздохнул.
– После своего филфака я подался в журналистику, поработал в нашем городе, там и сям – и поехал в Москву. Наобум. Приехал и остался, не зная никого и ничего. Первое время жил у знакомых своих знакомых; потом – где попало. Ты и представить не можешь, через какую грязь пришлось пройти. Твой путь нелёгкий, но прямой, а у меня тяжелый – и кривой. Говорю нисколько не рисуясь. У меня и сейчас иногда чуть не волосы дыбом, как вспомню… Ведь я чудом уцелел, выкарабкался, зацепился… Хотя, по всей логике, не должен… А должен был утонуть в грязи, как и всякий, кто устроил такой эксперимент… над самим собой. А таких – миллионы и миллионы. Даже лимитчикам – и тем проще, нежели таким, как я!
Виктор взглянул на неё. Нина слушала серьёзно, молча, глядя перед собой.
– В общем, должен был я сейчас сидеть в комнатёнке – а то и в общаге, одинокий, после трёх-пяти разводов с такими же «экспериментаторшами»… Давным-давно потерявший связи со всей роднёй, которая думает, что вот, Витька москвич, загордился, знать не хочет… А ты этого Витьку запросто могла увидеть среди бомжей на том же вокзале, куда приехала! Серьёзно говорю. Впрочем, до такого возраста бомжи не доживают…
Нину аж зябко передёрнуло.
– Неужели так?..
– Москва слезам не верит! – помнишь детскую шутку? Кто-нибудь разревётся, раскапризничается, слёзы градом, а ему говорят:
– Москва слезам не верит!
Никто и знать не знал, что это такое. А дело вон какое.
– Ну и как же тебе удалось выкарабкаться?
– Да… Именно выкарабкаться, на чистое место. Ты понимаешь, двадцать лет прошло, а до сих пор и говорить неудобно… как бывшему советскому человеку. Удалось использовать новые законы себе на пользу. Многие всё потеряли, «благодаря» этим законам, а тут как-то удалось… Ничего не нарушал, нигде не сподличал – даже взятку ни разу не давал! – просто повезло, чисто случайно. Хотя… до сих пор неловко : еще подумают – ловкач какой! Удачливый. А то и вообще – пройдоха…
– Ну… ты же миллиардами не ворочаешь, наверное…
– И миллионами не ворочаю, и даже сотнями тысяч. В том-то и дело: получил элементарно необходимое для нормальной жизни. То, что имеет любой мусорщик, скажем, в Нью-Йорке. Я видел, знаю… Тем и отличается наша страна : живём, чтобы получить элементарное. Глядь – и жизнь прошла.
Политика, большая политика!
– Ты сказал, что журналист…
– И всё время журналист – а журналист, Нина, это не начальник. У меня в трудовой книжке несколько записей: редактор. Ну и что? Я из Америки вернулся – редактор; комната в коммуналке, и бумажка в почтовом ящике: отказать. Отказать на все просьбы…
Пока, наконец, не повезло. Сегодня, что называется, всё есть: квартира-машина-дача. Семья… Жена. Сыну восемнадцать лет! Как нам тогда…
– Да, да, да… Я когда беру те книжки, иногда вспоминаю тебя…
– А я заставил сына прочитать! «Войну и мир» давно прочитал – ну, и всё остальное. Да он у меня тоже гуманитарий, так что естественно. Но никакой не журналист – избави бог.
Нина посмотрела с удивлением.
– Хватит одного. Я тебе хотел немного рассказать про журналистику, да ты уже «съела мой хлеб»!
Нина изобразила на лице нечто смешливо-удивлённое.
– А когда ты говорила «про жизнь»; я и пишу в таком «ключе». Это и сложно, и тяжело, и славы никакой… По-другому не могу. Другие – могут. «Другие» – это почти вся журналистика.
– Поня-а-тно…
– Но! – поднял он палец, – сегодня человеку еще труднее разобраться, где «правда», где «известия», «аргументы и факты» и т.д. Для истины – и ниши-то нет никакой, так, закуточек, где она и обретается, никому не заметная…
– Печа-а-льную ты нарисовал картину…
– Реальную.
– Ну что ж, давай прощаться. Проводи меня до метро – и по домам.
– Давай телефонами обменяемся – мало ли что. Будешь в Москве – куда-нибудь сходим…
– Не сходим, Витя… Врачи сказали: жить осталось мне полгода, от силы год. Так что… Будь здоров, земляк! У меня есть близкие, у тебя – свои. Но рада была встретиться, вспомнить молодость, поговорить. Пошли…
Наступали сумерки, они прошли по уже пустым аллеям – и враз окунулись в московскую толчею. Из метро несло тем странным, всегда узнаваемым запахом, слегка техническим. После всего разговора было заметно, что у них возникли одни и те же мысли при взгляде на людское многолюдство : какова судьба у этого, чем живёт вон тот, о чем задумалась эта пара… Промелькнули – и навсегда, навсегда, навсегда! И так – минута за минутой, день за днём, год за годом…
Они встали там, где ей попроще зайти, занять место. Появились в глубине тоннеля огни поезда, и они порывисто, искренне расцеловали друг друга в щеки.
А дальше всё смешалось в круговороте толпы…
Санкт-Петербург,
май 2012 года.
Россия идет
(100-летие Великого Октября,
30-летие демократической революции – и день сегодняшний)
ПРЕДИСЛОВИЕ
Содержание книги знает уже довольно большое количество читателей. Текст готовился лет десять, по мере написания помещался в разные интернет-сайты, оказывался в различных интернет-библиотеках, сопровождаемый благожелательными предисловиями. Некоторые читатели в разных регионах страны сами выставляли его – разумеется, сохраняя имя автора. Спасибо им, это способствовало популяризации. Автор хранит и доброе письмо из большой, солидной литературной газеты.
Знал текст различные времена, разное отношение к себе. Когда вдруг вспыхивала дискуссия, много чего любопытного доводилось почитать. Бывало, люди спрашивали: когда появится книга? Что ж, настало время выйти из «мировой паутины», материализоваться, так сказать. Да и сроки подошли! У меня же анонс: к 100-летию революционных событий 1917 года, 30-летию «демократической» революции в России (но здесь точной даты нет, есть время: 1985 – 1991 годы); самое «революционное» время – конец 1980-х годов, как раз 30 лет. «Демократическая» революция – прямое наследие той, 100-летней, и которая продолжается и продолжается… Еще на несколько десятилетий. Шестого ноября 2017-го, слушал, впервые в жизни, беседу с внучкой Троцкого! Пожилая, обычная тётя. В Израиле, разумеется.
Читал интереснейшие материалы к 100-летию, ждал 7 ноября (25 октября по старому стилю) 2017 года. И все дни, с утра до вечера, слышно, Троцкий с экрана телевизора кричит: русская революция! русский! русские!.. Не русские, разумеется. Ни герои, ни актёры, ни телевизионные-киношные начальники… Как бы не произошел еще один «демократический» кувырок-переворот!
Читайте!
Верной дорогой идёте, товарищи!
Знаменитый советский плакат…
Долго-долго в интернете стоял этот материал под названием «Россия идёт по этапу»: около 200 заметок, написанных в разные годы, на самые разные темы, самой разной величины, от одной строчки до нескольких страниц.
Есть читатели, есть, кажется, и почитатели.
Читатели, почитатели… Я им благодарен. Они поддержали в самое нелёгкое, первое время, когда на меня, непривычного к интернету, хлынули сотни «откликов», иногда просто убийственных – от наших бывших соотечественников, прежде всего из-за океана. Бывшие – на это дело мастера: унизить, оскорбить – и спрятаться за псевдонимом.
В начале XX века их дедушки – прадедушки, бабушки – прабабушки устроили в России то, о чем постоянно говорится в моих заметках. А в конце века революцию устроили внуки – правнуки. Многие сейчас за океаном…
Тридцать лет : 1991-й год, «лихие 90-е»… Эти события многие помнят, а в 2017-м подошла гигантская круглая дата : 100-летие Февраля – Октября 1917 года! Именно там, в той далёкой дали, причина событий, которым и тридцать лет, и более лет…
В конце 2017 года в Петербурге вышла книга «Россия идет», 256 страниц, примерно треть от общего объема материала. Вашему вниманию предлагается полный текст.
Первая заметка у меня о тридцатилетии начала «демократии» в России. Ну, а вторая – о 100-летии… Да еще какая заметка. Читайте!
Медленно читайте, ничего не пропускайте, не попадайтесь на такую вещь как «я и сам это знаю».
По ходу чтения сами увидите, насколько тесно связаны два эти «юбилея»: тридцатилетие – и столетие. И нынешнее время!
Начинаем о времени рассказ… О «перестройке» Горбачева, начало которой – апрель 1985 года, разгар-угар – конец 80-х, а в 1991-м всё понеслось просто со свистом: угарное избрание Ельцина президентом РСФСР, таинственное крымское затворничество Горбачева, трагикомическое ГКЧП, мгновенный запрет КПСС – и роспуск Советского Союза, исторической России – на все четыре стороны. А в октябре 93-го – расстрел здания парламента из танков. Лихие 90-е…
Первые шевеления, заметные для глаза изменения, признаки перестройки: весной 1986-го по всей стране начали … красить и поправлять заборы – заводские, фабричные, всякие разные, чего не делалось много-много лет. Народ воспринял этот факт с веселым любопытством, так же как и то, что годом ранее выразил единым возгласом: надо же, он еще и говорит! Имелось в виду: Генеральный секретарь ЦК КПСС – и говорит. По бумажке – гладко, так – сумбурно, но в общем – по-человечески. Прежние советские руководители ничего не говорили, все их речи – дикость, варварство, типа: верные заветам Ленина, горячо одобряя решения партии… А знаменитые "сиськимасиськи" одного из генеральных секретарей? Сиськимасиськи перевыполняется план – систематически, значит… К тому же несколько последних генеральных секретарей были буквально полумертвые.
Главное из положительного в начале перестройки: в провинции, в магазинах, так называемых коопторгах, впервые за несколько десятилетий в свободной продаже появилось мясо – по 4 рубля с копейками (дорого, но есть). Ажиотажа не произошло – за многие годы люди как-то привыкли к отсутствию мяса в продаже. Приноровились: кто-то где-то "доставал", в деревне покупал, сам скотину выращивал, ну, и так далее. Приноровились, приспособились. Жили, спокойно жили.
Да, еще чай – индийский, цейлонский – появился. Я все говорю о провинции. Брянске, Бийске, Ейске, Копейске… О России.
Вот и все положительные примеры начала перестройки: "он говорит", покрашенные заборы, мясо-чай.
Но ведь верной дорогой пошли, товарищи! Мясо – это просто эпохальное явление. Если бы к мясу, вдруг, в магазинах, начали появляться бананы, лимоны, апельсины… Хорошее вино, водка, пиво – без ограничений… А в "Промтоварах" – разные яркие тряпки, хотя бы азиатские, которыми был уже завален весь мир, да еще какое-нибудь теле-радио-видео заграничное…
Люди посчитали бы, что наступает коммунизм.
Но, но, но… Но вот что пишет сейчас Горбачев: "Ну, и в третьих, народ бы никогда не отвернулся от руководства страны и ее президента, если бы были приняты оперативные меры по ликвидации товарно-продуктового дефицита, а возможности и деньги для этого у государства имелись".
Про "во-первых" и "во-вторых" я не упоминаю: это организационные мероприятия, которые надо было выполнять – но без трескотни-болтовни! На которую был так горазд Генсек-президент, которую он и возглавлял, которая всё и погубила…
Да, первые росточки перестройки… Мясо-чай в коопторгах, покрашенные заборы… Однако вскоре народу было наплевать на это мясо, тем более – на чай, и написать на эти заборы. Всё затоптали, заплевали и запрУдили страшные, чудовищные алкогольные толпы начавшейся антиалкогольной кампании. Дежурили под заборами сутками, дрались, давили друг друга в толпе, в очередях – насмерть. Милицейский "бобик" появлялся – и тут же удирал.
А сколько тысяч, сотен тысяч людей насмерть отравились разными техническими жидкостями?!.
Приехав летом в далекий провинциальный город в отпуск, я всё это видел своими глазами. Ни капли водки мне, разумеется, не досталось – ходил, спокойно покупал цейлонский чай, смотрел на заветренные, почерневшие говяжьи мослы…
А в стране вовсю витийствовал Горбачев: "это давно уже надо было нАчать", "процесс пошел", "больше социализма!", "углУбить и перестроить", "никто не может претендовать на конечную истину"…
Все это элементарная человеческая глупость. Он и не слышал, и не хотел слышать, и не мог слышать умных людей… Чем сразу же воспользовались люди злонамеренные, хитрые… Бесы.
По всей стране открылись "окна гласности", ударили "прожекторы перестройки" – в газетах, на телевидении. Из Нью-Йорка полетели в Россию "боинги" с бывшими эмигрантами – делить добычу… Полетели и "консультанты". Я записал, что сказал один из таких "консультантов", некто Ослоп: в России надо было сделать всё быстро-быстро-быстро, пока никто ничего не понял…
Народ не понял самое главное, не разглядел самую простую дурилку картонную: революцию 1991 года провернули те же самые силы, которые устроили в 1917 году так называемый "Великий Октябрь".
Надо еще сказать: Генеральный секретарь был ведь чем-то вроде полубога… Власть безграничная. Наверняка ведь были рядом с Горбачевым умные, порядочные люди. Но… Традиция, страх, инерция десятилетий… Не решались, боялись что-то сказать, тем более – спорить. А слушал Горбачев, скажем, Лигачева: человека, может, и неплохого…
Ельцин. Этот был пешкой, игрушкой в чужих руках: от – и до. Больше тут говорить ничего не надо.
Многое натворил Горбачев, но с него и возможен хоть какой-то спрос. А какой спрос с Ельцина?..
В революцию 1917 года не один раз всё висело на волоске, всё могло повернуться совсем в другую сторону. Были люди – не повезло им, не повезло стране… Мы пережили страшные войны, страшные несчастья, потеряли 100 миллионов человек. Выжили. Но в 1991 году не нашлось Человека… Не нашлось Минина, не нашлось Пожарского…
Читатели обратят внимание на обилие в моих заметках газетных цитат да ссылок на теле – и радио – передачи. Делаю это умышленно по одной простой причине. Понимаете, я просто не припомню – за многие годы – чтобы на вопрос: читал? смотрел? слышал? – хоть кто-то, хоть раз в ответ сказал что-нибудь внятное – хотя как общий фон газетно-телевизионная шумиха впитывается полностью, без остатка.
А ведь это же летопись перестройки, революции!
Так что газетно-телевизионный дайджест я беру как творческий метод. Плюс собственные размышления, впечатления. Как наблюдатель, наблюдаю и начальственную верхушку, иногда прямо в упор, глаза в глаза, в самое нутро заглядываю: чем дышишь, голубчик?!
Восточная мудрость: одни пришли в этот мир работать, другие – торговать, а самые счастливые пришли в этот мир наблюдать…
Итак, летопись перестройки, революции. Самый подходящий момент: годовщина революции – это сейчас… Точка отсчета – хоть начало 20-го века, хоть его конец.
Один умный человек заметил: в конце концов всякая революционная волна спадает и остается ил новой бюрократии. Заиливание, конечно, пошло, "процесс пошел", но ил осаждается медленно.
Писатель Валентин Распутин в свое время сказал, что Россия "переварила коммунизм" – возможно, Россия начинает переваривать и воровскую, жульническую революцию 1991 года. Хотя, так – есть некоторые симптомы, не более того. К обнадеживающим симптомам мы обратимся в завершение этих заметок, а пока…
"Мне уже приходилось говорить о том, что Россия – это удивительная страна, которую любят называть то загадочной, то непредсказуемой, в случае с коммунизмом как раз показала полную предсказуемость и верность себе. Она сделала невозможное: коммунизм, запущенный в нее для ее погубления, ценой огромных человеческих и духовных жертв сумела в своих недрах переварить и поставить на государственную службу. К концу 60-х – началу 70-х годов это выявилось окончательно. Потому и был приговорен коммунизм в России, что он не оправдал возложенных на него надежд, сошел, так сказать, с расчетной орбиты и подлежал уничтожению, которое, в свою очередь, должно было произвести в России новое социальное потрясение.
Коммунизм приняли, с одной стороны, романтики, с другой – приспособленцы и циники. Вторых, как выясняется, было больше, они и представляли всегда из себя потенциальную "пятую колонну". Эта братия всегда и везде пятиколонники, для нового строя она столь же опасна, как и для старого, которому изменила. Таково ее свойство – прилепляться, паразитировать, а при первых же признаках опасности – предательствовать; и все с пафосом, с шумом, с бесстыдством.
Но это к слову о тех, кто устроил контрреволюцию, когда в ней не было особой необходимости.
Праздник Октября давно, мне кажется, в мнении народном потерял революционную окраску и превратился в праздник государственности. Несмотря на сопровождавшую его революционную риторику и бутафорию. Они, как правило, проходили и мимо ушей, и мимо сердец. Конечно, это нельзя считать нормальным, когда основной пафос торжества расходуется на то, чтобы его не слышать. Но что поделать – было. На празднике, несомненно, лежал грех содеянного в 1917 году, этот грех предстояло назвать и признать, но я мало сомневаюсь, что так бы оно со временем и произошло".
Валентин Распутин, "Литературная Россия", 6 ноября 1992 года. 75-летие Октябрьской революции в России… Полностью приведен ответ на вопрос: в чем вы видите значение Октября для наших дней?
Еще раз перечитал строки великого русского писателя, и вот что подумалось: время идет, и даже тем, кому сегодня за 40, непросто понять всю глубину его слов… Между тем они настолько всеобъемлющи, что объясняют и события Октября 1917 года, и так называемую перестройку, и сегодняшний день, когда "новое социальное потрясение" только-только, вроде бы, начинает сглаживаться…