Время в моей власти

Они молятся за меня

Осмысленно я приехал в Верхний Уймон первый раз в 1983 году, в отпуск, из Питера. Помню, мой тогдашний приятель, аспирант ленинградского вуза, сам – из Бийска, представлял меня своим друзьям-знакомым на невских берегах так:

– Атаманов – наш сибирский князь!

Имея в виду, конечно, корни от Вахрамея Атаманова.

Осмысленно-то осмысленно, да только вот религиозные, духовные вопросы оставались для меня закрытыми наглухо, напрочь, абсолютно. И поговорить на эти темы было не с кем. Так, какие-то отголоски, самые первые шаги, небольшое приоткрытие. Иду по улице, а навстречу парень, голый по пояс, не местный. Уймонская старушка при виде парня крестится, отворачивается в сторону, пытается его усовестить… Потом и на меня обращает внимание: а ты кто таков, чей будешь?

– Атаманов, правнук Вахрамея Семеныча.

Старушка глядит на меня пристальней, выдает приговор:

– А ты на него не пох-о-ож…

Но тут же спохватывается: да, каждый таков, каким его Господь создал, у каждого свой образ и подобие Божие. А потом и поговорили мы с ней хорошо, душевно: признала своим. Но отошел в сторону – и снова житейская суета и страсти, грехи и пороки… А я ведь еще и журналистом был, газетчиком. Вспоминаю сейчас с ужасом всю белиберду, которую выводило моё перо про социалистическое соревнование, трудовые вахты, перевыполнение плана… Ничего этого в природе не существовало! Не просто враньё – фантасмагория, притом напряженная, жесткая, жестокая… Как в таких условиях умудрился написать очерк – путевые заметки, для журнала «Нева» – ума не приложу. Под пьяный рёв соседей по коммуналке в Питере, да со всех сторон – да еще и сам, голубчик, хорош: я же говорю – все грехи и пороки. Я был для них полностью открыт – беззащитен. Мотало меня – как соринку в Катуни! Только молитвы моих родных староверов, пребывающих – я надеюсь – у престола Божия, меня и спасали.

Они меня вымолили. Только так могу объяснить своё второе рождение – во Христе, и открытый взгляд на мир.

В 2010-м году еще раз приехал в Верхний Уймон. Снова прошелся по усадьбе Вахрамея Семёныча Атаманова. В самый туристический сезон попал – вместе со мной ходила англоязычная группа, и всё-то было слышно: Рерих, Рерих, Рерих. Я – с полным пониманием: если бы не заехал сюда Рерих в 1926 году, вероятнее всего, вообще бы никаких туристов и музеев в Уймоне не было, и про Атамановых никто бы не узнал.

Мой сын Александр Атаманов во дворе музея-усадьбы. Ему 16 лет. 2010 год.

Как они здесь жили, добывали хлеб в поте лица своего, молились. И как за своё трудолюбие, благочестие, цельность натуры и справедливость – перед советской властью поплатились.

Теперь здесь красиво и спокойно: растут цветы, бродят по траве-мураве мирные туристы со всего света, слушают экскурсоводов, покупают сувениры. Расходятся по миру книги и открытки, звучат имена и названия: Горный Алтай, Верхний Уймон, Николай Рерих, Беловодье, Вахрамей Атаманов…

Музей-усадьба Н.К. Рериха – В.С. Атаманова.

Реальная жизнь, однако, очень и очень сложна. И своим подвигом мои предки показали миру, как надо стоять за правду, отстаивать Добро – и хранить свою веру.

Теперь и я сподобился молиться за моих родных староверов.

2014 год

Елена

Рассказ

Занавеска на окне колыхалась от утреннего ветерка, и тёплый, ласковый лучик давно уже играл на подушке, стараясь заглянуть в глаза, и через закрытые веки придавал молодому сну всё новые, яркие, радостные картины. Наконец, в унисон трепетанию солнечного луча весело застрекотал будильник, и Владимир открыл глаза. Повернулся на бок, рассматривая на стене прыгающие пятна света. Почувствовал пробегающий ветерок…

Хорошо! Быстро сел на кровати, взглянул на окно, на пёстрые, разноцветные верхние стёкла – и вспомнил: Елена! У неё такое же платье, как эти стёкла. И сама она такая же, с ярко-зелёными глазами… Вчера допоздна продолжалось веселье в клубе, и она так легко и просто с каждым общалась, откликалась на каждое слово, каждую шутку… А как она играла на пианино, пела! Под конец вечера к ней, окруженной со всех сторон, было просто не подойти, и он смотрел на неё издалека, опершись на подоконник… И она заметила его! Подошла, спросила:

– А вам, Володя, что же – не нравится, как я пою?..

Тут он и разглядел её глаза, её всю… Русые волосы, ясный взгляд… Но, вообще-то, боялся смотреть: красивая – милая!

В их небольшую воинскую часть, на самой границе, в Прибалтике, Елену прислали недавно. Война только что закончилась, и все ходили ошалевшие: от свободы, тишины, солнца, наступающего лета. Особенно молодые офицеры. Скоро домой, а там… Жизнь! Друзья, родные – и девушки, в лёгких платьицах – и кто-то станет женой! И вдруг такая девушка – здесь. Вся… какая-то такая – и не такая… Молодая. Красивая. Умная… Знает два языка, немецкий и английский – потому и прислали в их отдел. Теперь – рядом с ним, каждый день. Елена…

Владимир отбросил одеяло, выскочил во двор прямо в трусах, запрыгнул на мотоцикл – и рванул. Хорошая дорога, новый немецкий мотоцикл – и рёв мотора сливался с рёвом ветра в ушах, а зелень вокруг стояла сплошной стеной. Но вот в зелени замелькали просветы – озеро. Потихоньку съехал к воде, слез с мотоцикла. Постоял, потянулся. Над водой плыли клочковатые облачка, в кустах пели и трещали невидимые птички – и ни души вокруг. Снял трусы, бросил на сиденье, зашел по колено – и кинулся вперёд, разбивая воду, тишину, зеленую гладь. Даже облачка испуганно дёрнулись в стороны – и он, разом кидая руки, поплыл на другой берег. На середине остановился, лёг на спину, потом опустил ноги, огляделся… Держался он на воде легко, в их деревне есть и речка, и озеро… Купался, плавал, возился в песке целыми днями. Как же давно это было – а вроде, и недавно. Но столько всего произошло за несколько лет! Офицерские курсы, и повоевать пришлось, хоть и недолго, и мир повидал, и в Германии, Австрии был, и вот теперь здесь. По виду глухомань – ан нет! Война и здесь прошла, но всё вокруг чисто, опрятно, дороги хорошие. И живут люди по-другому, и сами люди совсем другие, чем в России: строгие такие, неразговорчивые. Непонятные…

Доплыл до другого берега, как уже было заведено – и сразу назад. Пролетел той же дорогой – и вот она, еще одна радость для молодой души, молодого тела! Спортивный городок. От одного гимнастического снаряда – к другому, от одного – к другому! Даже «солнышко» покрутил на турнике. Скрипело железо под сильными ладонями, легонько, как будто восхищенно ухали-вздыхали столбы турника – и само небо, появляясь в каждом перевороте, смотрело, расширяя голубые глаза.

Наконец, спрыгнул на землю, присел, отдышался. Огляделся – да, хороший начинается денёк. И еще одна примета ясного денька: девушки в купальниках вокруг их воинской части. Сама часть находится в низинке, окружена колючей проволокой, а за ней, на пригорках – поляны с одуванчиками, куда уже подтянулись девушки, кто с книжкой, кто с вязанием, а кто и просто так лежит, загорает. Усмехнулся: вот тебе и строгий народ! Другого места, что ли, не найти?

Однако, пора на службу. Быстро – на мотоцикл, быстро – к дому, где квартировал, быстро – в дом, одеваться! На ходу перекусил, и уже спокойно, в полной форме, подошел к служебным дверям, козырнул в ответ часовому.

– А-а, Петров, – приветствовал его капитан Желахов. – Видел, видел, как ты здорово на снарядах кувыркался. И уже приглядел, поди, какую? – он кивнул в сторону пригорка.

Желахов, и еще несколько семейных офицеров, жили в доме, типа барака, на территории части.

– И на озеро смотался-искупался? Счастливец, – вздохнул капитан.

Володя в ответ только улыбался.

Зашла Елена, поздоровалась, прошла на своё место – Володя поймал себя на том, что взглянул на неё малость оторопело, настолько жив был в нём вчерашний вечер – и эти утренние цветные стёкла… Она всё время была в нём – думал он о ней, или не думал…

Собрались все, и пошла работа – последнее время всё больше бумажная. Много бумаг приходило к ним, много уходило от них. Что-то надо и перепечатать – печатала на машинке Елена – быстро и без ошибок. Но работы у неё всё-таки было поменьше, чем у других, и частенько она просто сидела, читала книжку, с разрешения начальства – «Войну и мир».

Так прошло несколько дней, когда однажды вечером Елена вдруг объявила: завтра у неё день рождения. Мужчины радостно зашумели, посыпались поздравления, кто-то даже крикнул: ура-а! Вскоре и начальство оказалось в курсе предстоящего события. Подполковник Ребров поскрёб подбородок: это надо отметить… Где? В столовой, где же еще… А может, в клубе?

– А если на природе? Пикничок?.. – Володя вот и места подходящие знает, – блестя глазами, бодро потирая ладони, произнёс майор Евстрахин.

Тишина… С майором уже случались разные истории, и недавно жена его тряпкой на крыльце отхлестала, пьяного, чуть не при всех. А что будет на природе – на свободе, хоть и при жене…

– Да нет, я предложил… Как народ скажет…

– Пикник, пикник! – неожиданно подхватила именинница. – Лето же наступает!

Утро следующего дня выдалось радостным, жарким, весёлым. Офицерские жены бегали на кухню помогать – советовать повару, командирский «Опель» съездил в город – поискать-прикупить к столу чего-нибудь эдакого… И даже обычная туманная дымка, что всегда висела в воздухе, даже и в жару, показалась Володе лёгкой пеленой, скрывающей красивую загадку… Наконец, всё необходимое для праздника погрузили в кузов грузовика, и мужчины забрались туда же, а перед Еленой, как виновницей торжества, командир галантно распахнул дверцу «Опеля». Разобрались, кому как ехать, двинулись потихоньку. Заметили просторную поляну возле озера, свернули, остановились. Постелили брезент, поставили кастрюли и котелки, разложили провизию, бутылки с водкой заботливо прикопали у воды…

– Красненькое, вроде, охлаждать не надо? – осведомился подполковник, доставая из машины красивую бутылку.

– О-о-о! – взвизгнули и захлопали в ладоши женщины.

– Дожили, братцы, дожили до светлого дня! – восторженно завопил капитан Желахов. – Дадите хоть глоточек-то попробовать, сладенького?!

– Да оно кислое, – махнул рукой майор.

– Не кислое, а вкусное, – поставила точку Елена.

– Ну, соловья баснями не кормят, – выдал поговорку майор Евстрахин. – Наливай, Володя, – а то пока там охладится – мы тут изжаримся.

Разлили водку, красивую бутылку самолично открыл командир, достав трофейный немецкий нож – штопор ведь нужен – налил женщинам вина, и провозгласил тост.

– Сегодня, Елена, ты звезда нашего бала, желаю тебе блистать и сиять, и – он вынул из кармана коробочку духов – благоухать! Прими от всех нас. За здоровье именинницы! Ура!

Ура-а-а-а!

Сдвинули стаканы, выпили, закусили.

– Однако, Федотыч расстарался – прямо тает во рту! – выразил общее мнение о работе повара майор Евстрахин.

Под вкусную закуску-еду выпили еще по одной, потом еще… И все приняли вольные, удобные позы, и заговорили все разом…

– Стоп! Внимание – сюрприз! – возгласил подполковник Ребров, направился к машине, и – вытащил патефон!

Грохнуло такое ура-а-а! – что все птички с ближайших кустов упорхнули.

Всем коллективом аккуратно установили патефон на ровном месте, поставили пластинку – вальс!

– Кавалеры приглашают дам! – и Ребров протянул руку Елене.

Танцевать по траве было не очень удобно, но глаза у всех горели и блестели, а трава… Такие пустяки!

На дороге послышалось тарахтенье мотоцикла, и вскоре он, не заглушая мотора, встал на обочине. Остановились и танцующие. К подполковнику Реброву подошел сержант, отдал честь – и негромко доложил, зачем приехал. Подполковник чертыхнулся, постоял, покрутил головой…

– Продолжайте без меня – дела! – сказал он, сел за руль «Опеля», и выехал на дорогу. Вскоре они скрылись из виду – мотоцикл впереди, за ним автомобиль.

– Остались без головы-ы… – задумчиво протянул капитан Желахов.

– А своя-то голова – зачем дана?! – воскликнул майор Евстрахин. – Выпьем, потанцуем, искупаемся! Вода к вечеру теплее… А мы горячее…

Под строгим взглядом жены он чуть убавил восторга, но был по-прежнему бодр и деловит.

– Желахов, наливай!

Сходили на берег, открыли холодненькую, выпили. Но как-то без прежнего энтузиазма.

– Заводи патефон!

Володя покрутил ручку патефона, поставил новую пластинку, с улыбкой щелкнул каблуками перед Еленой. Она с серьёзным видом положила ему руку на плечо, и – раз-два-три, раз-два-три! Всё вышло очень ловко, умело, красиво.

– Ты, Петров, прямо молодец, первый парень у нас, – похвалил Желахов, отпыхиваясь и совершая свои па с женой, Галиной.

Но веселье, всё-таки, никло на глазах. Как-то молчалива была Елена, а Евстрахин, пока вальсировала компания, хватанул еще полстакана «холодненькой», и, отпихивая руку жены, начал разуваться, цепляя сапогом за сапог – купаться надумал. Жена, Полина, потащила его в сторону, он рванул еще дальше, и вскоре сквозь кусты виднелся уже в одних подштанниках. Послышался гогот, плеск воды.

– Далеко не плавай! – кричала Полина, – тут глубоко!

– Не бойсь!..

И вдруг – Евстрахин исчез. И жена не сразу поняла, что случилось, думала, нырнул.

–О-о-о-й, тошно мнеченьки – утонул! – завопила она. Ребята – утонул!

Желахов и Петров кинулись к воде, сбрасывая с себя одежду, закричали враз: Сидоров – сюда! Шофер грузовика, всё это время дремавший в тенёчке, мигом добежал до берега, скидывая куда попало гимнастёрку и штаны, сминая сапоги.

– Заходим враз трое – ныряем! Раскрываем там зенки – может и увидим! – командовал Желахов. – Пошли! А-а-а – вон – пузыри! Туда!

Кинулись в воду, нырнули – и вскоре выволокли на поверхность обвисшего, поникшего Евстрахина.

– О-о-о-й, утонул! – продолжала голосить Полина.

– Да молчи ты, – прохрипел Желахов, – щас откачаем, оживё-о-т…

Вытащили Евстрахина на берег, поддёрнув на нём кальсоны, положили, как надо, проделали, что надо, под испуганными взглядами женщин – Галины и Елены, под всхлипывания, ругательства Полины. Вскоре Евстрахин зашевелился, замычал.

– Не столько нахлебался, сколько пьяный, – определил Желахов. Уши ему потри, Полина. Чем-чем – ничем, а вот так. И он крепко, прямыми ладонями зашуровал по ушам майора. Тот начал отпихиваться, сильнее мычать.

– Ну всё – живой. Получай муженька, Полина!

Все разом вздохнули, заговорили, поглядели друг на друга…

– Н-да-а, картина – протянул Желахов. Ополосни его, от песка-то, Полина, да одевай помаленьку. А мы пойдём, дёрнем малость… За спасение утопающих, – хмыкнул он.

Молча разлили водку, женщинам – красного.

– Весе-е-лые именины, – с растерянным видом произнесла Галина, когда чокались стаканами, – и все рассмеялись.

– Да уж, повеселились, – сказал капитан. – Кончен бал, погасли свечи. Ты, Володя, проводи Елену, дальше мы тут сами управимся. Двигайтесь наискосок – вперёд нас будете.

Владимир встал, подал Елене руку, и по взгорку они поднялись на дорогу, пересекли её, и ступая по прошлогодним листьям, молодой траве, вошли в пёструю тень редкого лиственного лесочка, вперемешку с разными кустарниками. Здесь было тихо – только птицы распевали вовсю, предвещая лето, мир, покой. Счастье… Какое-то время они шли молча, отходя от всего того сумбура, который оставался позади – и во времени, и на расстоянии. Наконец, они взглянули друг на друга – и улыбнулись, понимая, что испытывают одни и те же чувства. Постепенно к Владимиру начали возвращаться утренние радостные ощущения чистоты, свежести, ожидания чего-то счастливого, самого главного, самого важного…

Он посмотрел на Елену – вид у неё был серьезный, озабоченный, даже отрешенный. И Владимир опять удивился: какой же она кажется иногда взрослой, строгой, хотя они ровесники.

Меж тем они уже приближались к части, и вдруг Елена, совсем неожиданно, взяла его под руку: «Пройдёмся до места, где повыше, постоим, посмотрим, а потом вдоль забора дойдём и до ворот». Владимир шел молча, ощущая её руку, иногда и лёгкое касание груди, слыша шелест её платья, чувствуя запах духов, которые она успела открыть – там, на берегу. Такой запах он почти и не знал, и всё это вместе – лёгкие касания, шелест платья, запах духов – всё было одно: Елена…

Только когда поднялись на высокий вал, она отпустила его руку, и они постояли, посмотрели вниз. Въехал грузовик – карета пиршества – и майор, с Галиной и Полиной по бокам, быстро, не привлекая ничьего внимания, прошли в барак, а солдаты, по команде Желахова, унесли посуду на кухню… Грузовик фыркнул газом – и встал под навес.

Володя с Еленой, не сговариваясь, потихоньку спускались по гребню вниз – пусть уж окончательно там, внизу, всё притихнет.

Вместе зашли в отдел – там был один подполковник Ребров.

– А, молодёжь! – приветствовал он. – Знаю, знаю – доложили. Что ж, академиев мы не кончали, а уж всякой грязи повидали, похлебали… Бывает… Но учтём на будущее! Ты, Лена, сегодня свободна, а мы с Володей здесь еще останемся, поработаем…

Когда Елена ушла, Ребров молча посидел, потом крепко потёр лицо ладонями, вздохнул…

– Тут серьёзные дела, да еще эта катавасия с именинами.

Володя слушал серьёзно.

– Слушай-слушай… Полковник приезжал, говорит: где-то идёт утечка информации, может быть, и у вас. Сверху сообщили. Я выпучил глаза: не может быть! Потом слегка осёкся – вспомнил про новенькую. Он мне: знаю, о ком ты хочешь сказать, да мы вперёд тебя… тут на нас и наорали – человек на десять рядов проверенный, это вы там у себя бардак развели!

Может, и правда мы расслабились? – Подполковник поглядел в окно. – И жара эта, будь неладна… Словом, с завтрашнего дня – особый режим: приходим, переодеваемся. Рабочая одежда постоянно здесь. Условия позволяют, места достаточно. И вообще – построже!

Всё! – хлопнул Ребров ладонью по столу. – Тоже свободен. Никому – ни гу-гу. Завтра с утра планёрка будет…

Володя шел к себе на квартиру безо всяких определённых мыслей и чувств. Он уже малость привык к тому, что начальство всегда кричит, дёргает людей – на то, оно, видимо, и начальство… Ну, какие у них, к чёрту, шпионы? Вспомнив Евстрахина, он даже рассмеялся.

Вошел к себе в комнату, прилёг на узкий диванчик у стены. Время было ни то ни сё, ни день, ни вечер – пять часов. До ужина можно полежать, подумать. Елена… Да, какая-то она не такая… Он даже не знает, о чем говорить с ней. И она это чувствует – но смотрит на него по-доброму, совсем не свысока! И ему сразу легко, свободно, спокойно. А прочитать настоящие, серьёзные, умные книги – он еще успеет. Елена… Володя уже знал, что он хорош собой – да и не дурак, в конце концов! Так что соперников, здесь по крайней мере, у него нет. Правда, он совсем ничего не знает о ней… Ему приходят письма – от матери. А ей? Ничего пока неизвестно.

Так, размышляя, Володя и не заметил, как уснул. Когда проснулся, было уже темно. Посмотрел на часы – девять, на ужин идти поздно. Встал, размялся, поел, что было, запил просто водой, чтоб не возиться с чайником. Вышел во двор, постоял. Пройтись по улице? Какой смысл? Ни знакомых, ни даже прохожих – никого нет. И всё чужое. Вернулся в дом – о, вот и почитать что есть. Хозяйская полка заставлена книгами, посмотрел – есть и на русском языке. Вытянул одну: И.А.Бунин. Кто такой?.. Полистал, дореволюционный шрифт с ятями непривычен, но ничего, читать можно.

Через несколько минут Володя втянулся в чтение, ушел в другой, неведомый мир. В жизни он уже сталкивался с тем, что люди на словах-то уважительно относятся к литературе, но не читают ничего, особенно стихи. Его друзья, знакомые, обычно пропускают описания природы, всякие рассуждения, торопясь узнать: дальше-то что, и чем закончится. И он упрямо читал всё подряд, стараясь постигнуть мысли автора, и понять, зачем все эти описания, которых так много… И картина стала вырисовываться вся, полностью. Вроде, небольшой рассказ – а столько чувств, и столько мыслей – целый мир!

Перелистнул страницы, нашел стихотворения – еще интереснее: несколько строк, и словно сам всё увидел и почувствовал. Как будто жизнь прожил – всего за полчаса. Да, наверное, такое чтение – это и есть образование, которое люди путают со специальными знаниями…

Утром командир сообщил всем о новом порядке службы. Выслушали молча: приказ есть приказ. Через день-другой втянулись в каждодневное раздевание – переодевание, и работа пошла своим чередом. Впереди, однако, поджидала совсем неожиданная каверза… Вид у подполковника Реброва, когда он объявлял подчинённым о новой, поставленной перед ними задаче, был слегка растерянный – и озадаченный.

– Значит, так… Нам предстоит навести порядок в ближайшем от нас городке. Больше некому.

Майор Евстрахин округлил глаза:

– Улицы, что ли, подметать будем?..

Ребров махнул рукой:

– Да нет, дело хуже… В городе, понимаешь, долгое время немецкий гарнизон стоял, народ тем и жил, что немцев обслуживал – бордель даже есть, до сих пор действует!

Мужчины засмеялись.

– Ничего смешного – нам его закрыть приказано. Словом, так: сегодня вечером съездим, пройдёмся, разведаем обстановку. Одеться в штатское. Елена, конечно, свободна…

Поехали не вечером, а ближе к ночи, раньше ехать и смысла нет. Володе уже доводилось пару раз бывать в этом городе, только днём. Непривычная булыжная мостовая, в центре – мощеная булыжником площадь. Вокруг – дома из тёмного кирпича, еще более потемневшие от времени. Высокая тёмная церковь, через открытые двери видна только темнота… Заходил в магазин: продавцы вежливые, спокойные. По-русски, хоть и с акцентом, но говорят – и понимают всё. Кругом спокойствие, порядок и чистота. Но до чего же всё чужое!

Он приглядывался к девушкам – и они прямо-таки поразили своей непохожестью на всех, виденных ранее. Идёт блондинка, пышные волосы – думаешь увидеть румяные щеки, вздернутый носик – и всё наоборот : острое лицо, строгий нос, строгий вид…

Въехали на площадь, остановились в тени, вышли, огляделись.

– Та-а-а-к… Кажется, вот сюда двигаемся, произнёс Ребров.

Направились в узкую, слабо освещенную улицу, но где видны какие-то фигуры.

– Да не строем, не ширенгой идём – гуляем!..

Пошли помедленнее, как говорится, руки в брюки. Уже у входа в улицу перед ними появилась девушка в коротенькой юбочке, улыбнулась, произнесла что-то на непонятном языке – и крутнулась на месте. Юбочка вся разлетелась веером – а это и был веер – из бумажных ленточек. Под ленточками – ничего… Компания оторопело приостановилась.

– А-а-а, мальчики русские! – с акцентом воскликнула девица – и сделала манящий жест – длинными пальцами, длинными алыми ногтями…

Мужчины двинулись дальше, девица спокойно отошла к стене. Пока шли по улице, еще одна девица в таком же наряде вышла к ним из тени, и еще один такой же танец на месте они увидели, и еще… В самом конце улицы показалось двухэтажное здание, с ярко освещенными окнами второго этажа. И вдруг – в окнах появились… голые девицы! Бравые разведчики продвинулись ближе – девицы среагировали, переменили стойку : подняли колено одной ноги, сделали смешные рожицы – и высунули язык.