- -
- 100%
- +
Отто Дункель стиснул руки за спиной, нахмурил брови. Холодные и будто чужие глаза уставились в лицо выжидательно молчавшего сына. Он, фрегаттен-капитан, помнил эту телеграмму до последней буквы: «С предложенной передислокацией в “заокеанский юг” согласен. Борман». Кому сообщал о своем согласии искать убежище в Южной Америке заместитель Адольфа Гитлера по партии, рейхслейтер СС Мартин Борман, он, Отто Дункель, разумеется, не знал, но подумал тогда, что адресованы были эти слова гросс-адмиралу Деницу, преемнику фюрера на посту рейхсканцлера. Но Карлу этого пока знать не обязательно.
– По этой телеграмме мне надлежало принять на борт субмарины группу важных людей, человек двенадцать или тринадцать. Сам знаешь, разместить их на подводной лодке не просто, тем более идти с ними более полутора месяцев, рискуя при ночном всплытии для подзарядки аккумуляторов столкнуться с военным кораблем победителей. Но Господь был к нам милостив. – Отто вздохнул, поспешно перекрестился. – Все сошло к счастью вполне благополучно.
Отто остановился у раскрытого окна рядом с сыном. В свои пятьдесят пять лет он все так же строен и подтянут, и только довольно заметная седина в темно-русых волосах да мелкая сеточка морщин у строгих глаз напоминали о минувших годах войны и о возрасте… Прикрыл веки, и на лицо будто снова пахнуло свежим морским ветром Атлантики, в уши ударил шум ночного моря у скалистого берега. Почудилось, что опять видит людей, которые вереницей поспешно сходят по трапу на временно оборудованный бревенчатый пирс под теми угрюмыми скалами. Ветер распахивает темные плащи, срывает с голов наброшенные капюшоны, а мелкий дождь смывает следы этих странных, словно от своей судьбы куда-то бегущих пассажиров с тяжелыми объемистыми чемоданами.
– Благодарю вас, фрегаттен-капитан! – Эти слова произнес тучный человек, которого все называли Августином фон Ланге. Но Отто Дункель по шраму над правой бровью – следствие автомобильной катастрофы – знал истинное имя своего негаданного гостя-пассажира. – Вы с нами, или возвратитесь в Германию еще раз?
– Я получил приказ доставить вас сюда… господин фон Ланге, – с некоторой заминкой, не ускользнувшей от улыбнувшегося пассажира, ответил Отто Дункель, едва не проговорившись. – На этом служба моего корабля и моя собственная… надеюсь, что временно, кончается. Сам имею намерение отбыть в Юго-Западную Африку, где по наследству от отца владею горно-обогатительным комбинатом. Семья уже отбыла в город Виндхук.
– Работайте, Дункель, на возрождение Великой Германии, для которой не все еще козыри биты! Германия возродится из руин, и возродится довольно скоро, ибо мы ушли с родной земли не нищими крысами. На вашей груди, «Железный Дункель» – кажется, так вас назвал фюрер? – висит крест, полученный из рук великого фюрера! Так пусть и ваша душа отныне станет такой же крепкой, какой она была в годы великих испытаний немецкой нации. Ибо тот путь, который нам предстоит пройти, не менее труден уже пройденного. А я в свою очередь даю слово, что мы призовем вас, когда рейху снова потребуются ваши твердые руки и ваш боевой опыт. Хайль Гитлер!
– Хайль Гитлер! – торжественно повторил Отто, помог Августину фон Ланге сойти на мокрый причал, где его уже ожидали молчаливые спутники и несколько человек встречающих с лошадьми под седлами. Темные фигуры быстро пропали в ночной тьме среди скалистых расщелин, а потом, за шумом прибоя, Дункель недолго слышал отдаляющийся цокот копыт… «Вот теперь, пожалуй, и в с е кончено! Надолго ли? Сколько десятилетий пройдет, прежде чем мир услышит об этих людях?
Однако прошло каких-то три года, как буквально всех залихорадило от потрясающего сообщения! Из столицы Уругвая Монтевидео, по радио передали, что сбежавший от смертного приговора по Нюрнбергскому процессу Мартин Борман скрывается в северо-восточной части Аргентины, в провинции Мисьонес. По сообщениям газет, аргентинская полиция якобы обшарила всю провинцию в поисках Мартина Бормана, однако найти его так и не удалось. А основанием для этих поисков послужило сенсационное сообщение эмигрировавшего из Германии в Чили господина Хейсляйна. Как заявил журналистам Хейсляйн, в один прекрасный день он отправился в гости к своему давнему другу, тоже эмигрировавшему из Германии и проживавшему неподалеку от границы с Аргентиной. Гостеприимный хозяин имения предложил Хейсляйну небольшую прогулку, пользуясь солнечной погодой и относительно умеренной жарой. В нескольких километрах от того имения неожиданно на дороге на них наехала группа внушительных всадников, одетых, правда, в пончо, а на головах широкие шляпы, какие носят, спасаясь от жары, местные жители. По давно приобретенной привычке повнимательнее рассматривать всякого, кто к нему приближается, Хейсляйн, сам того не ожидая, как ударом молнии был поражен увиденным, потому и не удержался от изумленного восклицания:
– Бог мой! Мартин Борман! Вот так встреча!
Перед ним, действительно живой, как утверждал рассказчик, был не кто иной, как рейхсляйтер СС Мартин Борман. Узнал его якобы и Борман, назвал по имени, круто осадил лошадь и с командой: «Назад, галопом!» – всадники быстро скрылись на аргентинской территории…
Молчание Отто Дункеля было продолжительным, Карл понял, что часть воспоминаний, которые нахлынули в данную минуту на отца, останутся для него пока что в тайне. Он принял это как должное и вернулся к началу разговора, к торжественному сбору почитателей фюрера в день его рождения, которое проводится ежегодно в городе Свакопмунде. Карл легонько тронул отца за локоть:
– Ты сказал, что из Южной Америки поступило тревожное сообщение. О чем оно, если не секрет?
– Уже не секрет! Не секрет, к великому сожалению – об этом трезвонят все либеральные и прокоммунистические газеты! – Отто резко повернулся лицом к саду, не удержался от приступа злости и больно ударил кулаком о подоконник. – Агентам израильской, если не ошибаюсь, разведки удалось выследить и схватить Карла Эйхмана!
– Я это имя слышал неоднократно. Кем он был при фюрере? – Карл видел, насколько снова разволновался отец этим сообщением, прошел к бару, налил из сифона стакан содовой, вернулся к окну, но отец отпил лишь глоток, оставил стакан с пенящимся напитком в руке.
– Карл Эйхман был одним из влиятельнейших людей имперского управления безопасности. Тем более удивительно, как он мог проболтаться совсем недавно на следствии, что партайгеноссе Борман жив, ушел из Германии тем же путем, что и он сам, через Австрию и Италию, потайными «крысиными» тропами.
Карл с понятным удовлетворением хмыкнул – теперь и ему стало ясно, кого именно забирал с итальянского побережья на свою подводную лодку фрегаттен-капитан Отто Дункель! Хотелось обнять отважного подводника с запоздалой благодарностью, но сдержался, потому как отец продолжил свою мысль:
– Но ему, Эйхману, и не было уже никакого смысла скрывать известие, что Борман жив. Полицейские ищейки среди многих писем к Эйхману выудили ту единственную открытку с одним лишь словом «Мужайся».
– Ну и что же? Ее мог послать кто угодно из родных или близких друзей, кто остался на свободе и следил за процессом. – Карл и сам начал было догадываться, однако хотел все же услышать подтверждение этой догадки от отца.
– На открытке стояла подпись: «Мартин». Эксперты без труда установили, что эти слова писаны рукой Мартина Бормана! Теперь за ним снова начнут настоящую охоту. Для нас потерять Бормана – потерять очень много, сынок! У него в руках огромные средства партии и связи как с самой Германией, так и со всем деловым миром, через доверенных людей, разумеется. Борман – один из видных знаменосцев нашей пока что нелегальной армии, через которую возродится рейх… Душа болит, газеты страшно открывать, того и гляди наткнешься на красный заголовок: «Мартин Борман наконец-то схвачен!»
Карл удрученно промолчал – выросший среди людей, преданных фюреру, с детства успевший впитать в себя идею Богом предназначенного господства Германии над остальным миром, он естественно болезненно пережил и крах своего кумира – Адольфа Гитлера, и крах великой Германии. Теперь, как и отец, он жил мечтой на будущее, а будущее, оказывается, во многом связано с легендарным теперь именем Мартина Бормана. Видя, что отец постепенно успокаивается, Карл прошел к журнальному столику, опустился в кресло, машинально отметив, что ветер на улице утих совсем, деревья замерли, умолкли птицы в ожидании полуденной жары, и только где-то в саду шумела вода из шланга – должно быть, старый Офенман поливает клумбы…
– Ты сказал, что на днях нам предстоит весьма важное дело, – напомнил Карл, поглядывая на отца, который все еще о чем-то сосредоточенно думал, разминая в пальцах гаванскую сигару, вынутую из красивой коробки с нарисованными пальмами и с хвостатыми обезьянами на этих пальмах.
– Да-да, сынок, говорил. – Отто очнулся, потер лоб крепкими пальцами, с теплотой во взоре посмотрел на сына, который унаследовал от него так много внутренних и внешних черточек… Вот только глаза у Карла карие, как у Марты… Вспомнив трагически умершую жену, Отто взгрустнул: за пятнадцать минувших лет после войны вторично он так и не мог найти достойной замены Марте. Были длительные, иногда годами, привязанности, но ни одна из женщин, покорив его тело, не смогла покорить сердце. А может виной, или, вернее сказать, причиной тому, была его постоянная занятость – хлопотливые дела на заводе) в рудниках, заботы о воспитании и учебе детей – особенно его беспокоил вспыльчивый, вечно кидающийся в драку Карл, который ни в какой обстановке не считал нужным скрывать своей преданности идеалам Адольфа Гитлера. Вальтер – иное дело, рос тихим и послушным, но постоянно замкнутым в свой какой-то монашеский мирок. Много времени у него, старшего Дункеля, отнимали сенаторские обязанности, а тут еще поползли ядовитые слухи, что чернокожие надумали – да что там надумали! – по примеру партизан в соседней португальской Анголе создают вооруженные группы и намереваются воевать за избавление Намибии от власти белого меньшинства! Или, на худой конец, добиваться равных с ними прав.
– Сколько сил германская нация потратила на покорение славян, а своего так и не добилась… А теперь и эти гориллы черномазые повылазили на свет божий с дикими идейками о равенстве! Сидите в своих резервациях живыми, ну и сидите! Ишь ты, равенства захотели!
В помойную яму мордами, в помойную яму! Чтоб знали свое место!!!
– Успокойся, отец! Всему свой черед! – Карл встал, подошел к окну. Хотя в доме и не держали прислугу из негров, но чужие уши – всегда чужие и ненадежные. Внизу у дальней клумбы с цветами тюльпанов возился седой садовник в тяжелых сапогах, чтобы водяные брызги не застудили стариковских склонных к ревматизму ног. Длинными и блестящими на солнце ножницами он сноровисто обрезал отцветшие головки и подсохшие листья. Рядом с ним сгорбленный дворник Тюрмахер подбирал и аккуратно складывал эти обрезки в зеленое эмалированное ведро, которое таскал за собой вокруг квадратной клумбы.
– Я успокоюсь не скоро, – через силу улыбнулся Отто, обнял Карла за плечи, слегка прижал к себе. – Если, конечно, Господь дарует мне такое же завидное долголетие, как моему деду Генриху. Лишь на восемьдесят девятом году, за месяц до кончины, призвал он меня, тридцатилетнего своего внука для последнего слова… Отец мой Шульц в те месяцы лежал прикованным к постели, тебе было всего пять лет и ты этого, конечно, не помнишь… Так вот, призвал меня дед для последнего разговора, завещал родовое богатство, чтобы поднять наш дом на высшую ступень власти в Германии. Это было в тридцать пятом году. Ровно четверть века назад! И как знать, быть может, так и было бы, послушайся наши вожди пророческих предостережений Бисмарка, не ввяжись снова в губительную войну на два фронта… Россия перемолола лучшие дивизии вермахта. Нам просто-напросто не хватило людских ресурсов, чтобы воевать с миллионными ордами азиатов и славян. А потому, сынок, не надо вновь повторять горькие ошибки прошлого. Я у твоего деда Шульца был единственным наследником, а будь нас человек пять-шесть, да так в каждой немецкой семье! Ого, сколько лишних крепких парней было бы в резерве Германии! Но дед твой Шульц в молодости крепко разбился, упав с лошади. Ему сделали операцию, и он не мог после этого иметь детей… Я чертовски рад, что твоя Эльза подарила мне четверых хорошеньких и крепких внуков. Пройдет время – а оно пройдет очень быстро, ты и сам не заметишь этого, сынок! – из них вырастут отличные солдаты. Я верю, что и эту нашу старую землю, временно отданную под опеку презренным англосаксам, мы снова отвоюем и возвратим под знамя великой прародины. – Отто вдруг остановился, смешно скривил губы, покаялся. – Что-то сегодня у меня слишком много патриотических мыслей и лозунгов.
– Наверно, время такое подошло, – улыбнулся Карл, перестал наблюдать за полуглухим дворником, отвернулся от окна, сжал отцу локоть и заговорщически подмигнул, сообщив как о большой тайне: – Эльза снова затяжелела, мечтает о девочке, себе помощнице.
Старший Дункель словно бы только теперь увидел в руке стакан, залпом осушил содовую, из которой почти улетучились пузырьки, одобрительно похлопал сына по крепкому плечу.
– Клянусь священными водами Стикса! Ты молодец, Карл! Вот только Вальтер никак не образумится. Двадцать три года парню, а он о женитьбе и не помышляет. Ну ничего, ему год осталось учиться в университете, а там я запру его на заводе, оженю на чистокровной арийской девушке – хотя бы у того же Гюнтера Цандера младшая дочь – что надо! И крепкая, вся в своего папашу «Бульдога». Розалия тоже сумеет нарожать нам полдюжины здоровеньких дункелят! Ха-ха!
Карл загадочно хмыкнул, хотел было что-то доверительно сказать, но не успел. У красивых, отлитых из чугуна ворот требовательно засигналила машина.
– Легок наш Вальтер на поминок, – усмехнулся Карл. Он встал рядом с отцом и наблюдал, как из белоснежной машины на асфальт вышел молодой человек, белокурый, в белом полуспортивном костюме.
– Наш Вальтер – как новобрачный лебедь, – усмехнулся с ноткой сарказма в голосе Карл.
Вальтер между тем обошел вокруг машины, галантно распахнул сверкнувшую лучами солнца дверцу.
– С кем это он? Неужели с девушкой? – Сивые брови Отто Дункеля поползли вверх. – Вот так новость! Неужели и нашему Вальтеру бог Эрос напустил в голову опьяняющего тумана? Наконец-то! Ты знаешь эту девушку, Карл? Кто она? Из какой семьи?
– Неужели ты раньше ничего не видел и не догадывался? – теперь в свою очередь искренне удивился Карл. – Ну-у, тогда держись, отец, покрепче за подоконник…
* * *Вальтер изнемогал… Блаженство, которое он испытывал от прикосновения к своим щекам, к шее, к затылку этих теплых и трепетных пальчиков, этот колдовской мед влажных, нервно пульсирующих губ мог представиться его пылкому воображению разве что в грезах весеннего сна, сравниться мог лишь с несбыточными мечтами о райской жизни!
Нет, тысячу раз нет! Рай – вот он, здесь, на земле, на опушке леса, где стоит машина, где на траве постлан небольшой коврик, а на низеньком походном столике из красного пластика стоит бутылка шампанского и легкая закуска… И цветы вокруг – райские, и пение птиц разве не райского происхождения?!
Вальтер словно растворился в лесном ветерке, слился с птичьим щебетанием не от трех глотков выпитого шампанского. Он опьянел от этих долгожданных слов признания, которые наконец-то, уткнув лицо ему в шею, прошептала Амрита:
– Вальтер, милый мой… ты очарователен… Ты как сам господь Кришна, или бог любви Прадйумна, сын господа Кришны…
– Что ты, что ты, Амрита, – зашептал смущенный и пораженный Вальтер, робко обнимая девушку – впервые за долгие годы знакомства, за годы, когда почти с детства росли и жили в одном доме. – Это ты несравненная богиня утренней зари, моя Аврора, моя Амрита… Дозволь, только губами, прикоснуться к твоей щеке…
– Можно, милый… мой милый. Я сама тебя поцелую… Вот, видишь, какая я сегодня смелая, да? Вальтер, что э т о со мною случилось, скажи? Ты старше меня, ты ученый, должен все знать… Скажи, это плохо, да? Ты не отвернёшься от меня после этого? Не разлюбишь?
– Это очаровательно, Амрита, очаровательно! Расскажи мне про вашего бога любви, какой он?
– Наш бог любви Прадйумна очень красив и вечно молод, как сама любовь, как цветок розы, который только что распустил лепестки и куда еще не загладывала ни одна пчела… и которому никогда не увянуть. Это случилось давным-давно, как пишут в наших священных книгах. За какое-то ослушание бог любви Кама был испепелен гневом господа Шивы, но так как люди не могут жить без любви, то он не исчез окончательно, а растворился в теле красивого и достойного человека по имени Васудевы. И для того, чтобы бог любви обрел новое живое воплощение, сам господь Кришна дал жизнь в лоне Рукмины, жены Васудевы. Поэтому новый бог любви и родился, как сын Кришны и прославился под именем Прадйумны. Поскольку отцом его был сам господь Кришна, он своей отвагой и красотой очень похож на господа Кришну… Ты улыбаешься, не веришь? Мне отец читал это в древних книгах с красивыми цветными картинками.
– Верю, моя богиня любви, верю. У вас очень красивые боги, я тоже видел эту книгу у твоего отца Али, он показывал мне рисунки… Мне кажется, что ты во сто крат красивее нарисованной Рукмины.
– Что ты, Вальтер! Возможно ли такое сравнение? Кто она и кто я, служанка в вашем доме, при кухне!
– Не спорь, Амрита! Ты – красивее! Она, должно быть, постарше тебя годами и не такая стройная… Скажи, милая, а что значит твое имя – Амрита? Как оно переводится на наш язык?
– О-о, Вальтер, мое имя из древней легенды…
– Я так и знал, догадывался, что ты вся-вся из легенды, иначе и не могло быть. Расскажи, прошу тебя. Мне хочется знать о тебе все-все!
Старенький дедушка Раджив рассказывал, когда я была совсем маленькой и любила сидеть у него на коленях… Индийская легенда говорит, что драгоценные камни красно-вишневого цвета – это капли амриты. Амрита – значит божественная жидкость, которая давала людям бессмертие. Однако боги решили так, чтобы амрита доставалась людям только в виде красивых драгоценных камней, тогда она утратит силу своего волшебства.
Вальтер засмеялся, поцеловал ее в губы, тоже красно-вишневого цвета, тоже волшебно-колдовские.
– Ошиблись, ошиблись древние боги! Ты живая и ты бессмертна! И я буду любить тебя и тоже стану бессмертным. О-о, моя несравненная Амрита! Еще один поцелуй, и меня унесет ветром, во-он туда, на вершину дерева… Можно?
– Молчи, молчи, Вальтер… Сегодня мой день, сегодня бог любви Прадйумна, похоже, вошел в мое тело… Ох, милый, обними меня, крепко обними, а то я закричу… от счастья и от боли…
– Не плачь, не плачь, я люблю тебя, жизнь отдам…
– Вальтер, что же теперь будет? Мы оба потеряли головы, ты и я, оба делаем что-то такое…
– Это счастье, моя Амрита, счастье… Пусть мы потеряли головы, но нашли друг друга. Нашли самих себя… Я люблю тебя, и мы никогда – никогда не расстанемся, не правда ли?
– Ни-ког-да! Даже на том свете, как говорят у вас, – прошептала Амрита, прижимаясь к Вальтеру, а тот собственного тела уже не ощущал.
– Какие у тебя хмельные губы, Амрита. А глаза – там искорки вспыхивают, когда я заглядываю в их глубину.
– Это горит мое сердце, Вальтер… Слышишь, как оно бьется? Вот сюда приложи руку. Не стесняйся, милый, теперь можно… Ведь я уже твоя, вся-вся твоя.
Под своей горячей ладонью Вальтер ощущает глухое биение молодого и сильного девичьего сердца, разбуженного первой весной любви. Большой палец руки невольно касается упругой груди Амриты, и Вальтер снова, в полусознании, склоняется к губам девушки, ее пальцы сцепились у него на затылке…
– Вальтер, Вальтер, ты видишь меня? Отчего у тебя глаза будто туманом затянуло?
– Амрита, я сойду с ума от нашей близости… Возможно ли такое счастье на всю жизнь? До последнего вздоха?
– Да, милый, да. Ведь ты меня не оставишь теперь? Не прогонишь от себя, как нехорошую женщину, ведь мы с тобой еще не обручены!
– Ни за что на свете! Даже если мне придется драться со всей несметной силой ада. Если погибну в этой драке, то и после смерти сверху или снизу, из-под земли, я не буду спускать с тебя своего любящего взгляда… Ну а не дай бог случиться обратному, что ты покинешь меня первой… Как несчастный Орфей за своей возлюбленной Эвридикой, так и я пойду вслед за тобой в царство сурового, но справедливого Аида[3].
– Нет, Вальтер, нет! Я верю, что ты победишь своих врагов, как бог любви победил злого демона Шамбара!
– Расскажи, Амрита! Я хочу знать не только про своего Бога и его сына Иисуса Христа, но и про твоих богов! У вас их так много, и они все молодые, красивые.
– Да, Вальтер, молодые и красивые, как и ты сам… Не смейся, я говорю правду. Слушай. В те времена, когда только-только народился бог любви Прадйумна, жил на земле злой демон по имени Шамбара.
Ему свыше было предопределено быть убитым Прадйумной. Вот поэтому злой демон, зная о своей судьбе и услышав, что Прадйумна уже появился на свет, обернулся женщиной и коварно похитил десятидневного ребенка прямо из колыбели. Поднявшись над морем, демон Шамбара бросил младенца в страшные волны. Но того, кого защищает Кришна, никто не может убить; точно так же того, кому предопределено быть убитым Кришной, никто не может защитить…
Амрита тихо шептала в ухо Вальтера, ерошила и гладила его белокурые волосы, смотрела в нежно-голубые с туманом усталости глаза, ласково проводила пальцем по припухшим, впервые исцелованным губам Вальтера, снова и снова целовала их и рассказывала. Вальтер, бережно удерживая ее голову на своем плече, перебирал длинные темные волосы Амриты, вдыхал их аромат, смешанный с ароматом лесной поляны, тихо и счастливо улыбался, ниоткуда не ожидая жестокого удара судьбы по своей только что распустившейся любви…
– Когда Прадйумна убил злого демона, – закончила рассказ Амрита о боге любви, – все полубоги с высших планет стали осыпать его прекрасными цветами, в знак благодарности.
Вальтер повернул голову вправо, свободной рукой сорвал голубенький луговой цветок и воткнул его в волосы девушки. Амрита засмеялась, подняла голову с плеча Вальтера, глянула на круглые часики, которые на тонком кожаном ремешке были у нее на руке. Спохватилась с нескрываемым беспокойством:
– Ой, Вальтер, нам пора! Время к обеду. Отец хватится, что меня долго нет, да и матушка Ранджана браниться станет.
Вальтер обеими руками взял ее за голову, поцеловал в лоб, потом в губы и успокоил:
– Никто не вправе теперь бранить мою жену, пусть только посмеют! Я разделаюсь с ними точно так же, как наш бог любви Прадйумна разделался с негодным демоном!
– Вальтер, милый, неужели ты хочешь всем об этом рассказать? Раньше, чем мы с тобой обвенчаемся? – У Амриты красивые черные глаза округлились еще больше.
– Об этом я никому не скажу ни словечка, милая Амрита, но я скажу отцу, что делаю тебе предложение быть моей женой. А потом пойдем к твоим родителям, чтобы и они дали свое благословение.
Из леса словно бы потянуло прохладой. Амрита вдруг настороженно посмотрела на небо, наверно, там хотела найти причину неожиданно возникшего в душе ощущения беспокойства.
– Что с тобой, Амрита? Тебе плохо? Или ты очень устала, тогда полежи немного спокойно, отдохни, а я рядышком посижу…
– Нет-нет, Вальтер… Так, почудилось что-то, но ты не бери в голову, все будет хорошо… Живо собираем вещи и – в машину!
* * *Вальтер распахнул дверцу, подал руку, и рядом с ним оказалась высокая, как и сам Вальтер, стройная смуглокожая красавица.
– С кем это он? Карл, объясни мне, откуда она взялась? Майн готт, да она не белая! – Отто Дункель с трудом шевелил словно окаменевшим языком.
– Да это же Амрита, дочь нашего повара Али и тетушки Ранджаны, – ответил Карл, не переставая удивляться неосведомленности отца в делах семейных. – И они давно тянутся друг к другу. Неужели ты прежде не замечал, как загорались у Вальтера глаза, когда на обеденный стол накрывала тетушка Ранджана и если ей помогала Амрита… Она довольно мила и словно создана для любви. Посмотри, отец, она не идет, а словно плывет над землей! Черт побери, как красиво они смотрятся рядом – белокурый Вальтер и черноволосая смуглая индуска.
Отто Дункель, потрясенный увиденным до «киля», как сказал бы о нем теперь бывший штурман подводной лодки Кугель, смотрел в распахнутое окно: Вальтер и Амрита шли по асфальтированной дорожке рядом, сами того, быть может, не замечая, что то и дело соприкасаются руками, непроизвольно стремясь продлить эти упоительные мгновения близости… Отто наконец-то понял, что уже случилось или вот-вот должно случиться страшное и непоправимое бесчестие для его чистокровной арийской семьи, чем он прежде так гордился и всегда ставил другим в пример…
– Ну уж не-ет! Клянусь священными водами Стикса! Арийская кровь – она и есть арийская, даже здесь, в Африке! Тем более здесь, в Африке! – добавил Отто, пристукивая кулаками о подоконник. Задохнувшись от приступа ярости, он словно оглушенный бык тряхнул головой и быстро пересек кабинет, сильно толкнул тугую массивную дверь.