- -
- 100%
- +
– Вот так фрукт! Ни один не летал?
– Нет.
– Вот так фрукт! – и положил трубку.
Минут через 20 звонит Новиков из Москвы. (Александр Александрович. Командующий ВВС, Главный маршал авиации. – Авт.)
– Слушай, что у тебя там с Красовским? (Степан Акимович. Командующий 2-й воздушной армией генерал-полковник авиации. – Авт.) Бьют, что ли? Почему ты мне ничего не доложил?
– Товарищ командующий, что мне докладывать? У меня сегодня никто не летал, – я Жукову и доложил. Он же все время ругал меня, что бью по своим. Вот я и доказал, что это не мои.
А Жуков Сталину позвонил, что мешают. Сталин – Новикову. И закрутилось все это дело: почему и кто. Наконец нам с Красовским дали прямой провод. Обговаривали, когда мои вылетают в войска, когда он своих посылает. И все наладилось.
ПОДГОТОВКА К КАПИТУЛЯЦИИ
Воевали мы с Жуковым дружно. Эксцессы, конечно, были. Ругал, но не скажу, что напрасно. Бывали и ошибки.
Раздается звонок. Для нас война закончилась 2-го мая. И знали, что немцы уже подписали с американцами и англичанами на западе капитуляцию. Жуков:
– Так вот что! Принято решение подписать капитуляцию в Германии, в Берлине. В Карлсхорсте. 8-го числа. А тебе надлежит 8-го в 10 утра послать 21 истребитель на аэродром «Стендаль». Пусть там встанут в круг, а союзники взлетят. И чтобы сопровождали. Это и почетный эскорт, и охрана, если у немцев вдруг какой-то истребитель завалялся, и они могут союзникам дать бани.
«Стендаль» – аэродром за Эльбой. Немецкий. Он к нам переходил потом и находился на территории ГДР.
– Ясно?
– Ясно.
Стал готовиться. Это было часов в двенадцать 7-го мая. Выделил истребители, позвонил командиру корпуса, распорядился, чтобы они перелетели на аэродром «Темпельхоф» и с него уже – на «Стендаль», а не с юга Германии, что казалось бы естественнее.
И тут встал вопрос: по какому же времени действовать? Есть время наше, Московское, по которому мы жили. Есть поясное, есть по Гринвичу, а есть еще дискретное. Так какое? Если по Гринвичу, то у нас плюс 2 часа, если у них поясное время действует, то будет плюс 3. А истребители прилетят, они же не могут ждать долго в воздухе. Им надо прилететь точно в назначенное время.
Звоню Жукову:
– Георгий Константинович, какое время?
И рассказал ему про разные времена. Он говорит:
– Я не знаю, в Генштабе спрошу. Позвоню тебе.
Минут через 30:
– Генштаб не знает. И поручили звонить в Лондон, чтобы выяснить, по какому времени там живут.
Уже 6 часов утра, а мне надо, чтобы в 10 были на месте. Приказал, как и планировалось, садиться на «Темпельхоф». Перед этим позвонил главному штурману ВВС, в Москву, по поводу времени, поднял его со сна. Он:
– Я не знаю.
Никто не хочет брать ответственность на себя.
Наконец звонок Жукова:
– Так вот, позвонили. Плюс 2 часа к нашему времени.
То есть в 12 часов. Ну, есть! Я сразу на машину. Ночь не спал. И поехал на аэродром. Построил летчиков, дал задание, рассказал, как, что нужно делать, чтобы каждый не соображал по-своему. И выпустили.
Передает командир эскадрильи по радио, что прибыл на «Стендаль», там запускают двигатели. Вот первый взлетел. Все взлетели, наши к ним пристроились, идут нормально.
Возглавлял наш эскорт капитан Тюлькин. Я не хотел туда больших начальников посылать. Чести много. У меня и командир корпуса Ситнев летал, и комдив Миронов. А послал Тюлькина – хороший боевик. И того достаточно.
Подходит расчетное время. Капитан Тюлькин, командир нашего эскорта, сопровождающий самолеты с делегациями союзников, докладывает:
– Подходим к аэродрому.
А я смотрю – со стороны захода самолетов поднимается «колбаса» – наблюдательный артиллерийский аэростат на тросе. Над Берлином же такая дымка, что летчики могут заметить аэростат слишком поздно. Это не наш аэростат – обеспечивающих артиллеристов. Я сразу командира корпуса – на машину:
– Езжайте и снимайте «колбасу». Вплоть до того, что трос рубите!
В воздух же передал об обстановке на заходе. Те ответили, что поняли. А перед тем, как самолеты стали заходить на посадку, «колбаса» начала снижаться. Так что все прошло нормально.
Сел первый самолет. Истребители пошли на свой аэродром. Делегации приехали встречать генерал армии В.Д. Соколовский, заместитель Жукова, и генерал-полковник Н.Э. Берзарин – комендант Берлина. К ним должен был присоединиться и я. А пока находился у старта, смотрел за порядком при приеме самолетов. Потом перешел к месту остановки самолетов, из которых выходили союзники.
Первым вышел Артур Теддер – заместитель верховного у Эйзенхауэра, английский маршал авиации, затем генерал Карл Спаатс вышел, вся свита. Затем корреспонденты… Одним словом, полтора десятка машин. И все выходят – и к трибунам. Села последняя машина с немцами: начальник штаба Верховного командования вермахта Вильгельм Кейтель, представитель люфтваффе – генерал-полковник Штумпф и кригсмарине – адмирал фон Фридебург. Делегация вышла – и тоже к трибуне. А там почетный караул, с медалями все стоят. Приготовлена торжественная встреча с парадом почетного караула. И начальник охраны тыла 1-го Белорусского фронта Иван Серов тут был. Увидел, что немцы идут – и тут же запихнул немцев обратно в самолет. «Это, – говорит, – не для вас. Вам сидеть там». Там они и сидели, пока церемония не закончилась. Нашей охраны для немцев не было. Без охраны они ехали, без нее проходили.
Перед выездом с аэродрома Берзарин мне говорит:
– Слушай, у тебя хорошая машина, а у меня немецкая. Неприлично мне ехать на этой машине впереди колонны. Давай на твоей поедем первыми.
Я согласился. И мы первыми поехали на моем американском шестиместном бьюике.
От аэродрома «Темпельгоф» до инженерного училища по всей дороге на расстоянии видимости друг от друга поставили наших солдат. Это, если кто из гитлеровцев, спрятавшихся в городе, вздумает стрелять по нашим или союзникам.
А вдоль дороги было полно гражданских немцев. Как они узнали? Может быть, они своих хотели увидеть, но те были в закрытой машине. Ну а нас встречали приветливо, махали.
МОНУМЕНТАЛЬНОСТЬ
Приехали на место. Для каждой делегации был отведен отдельный домик. Американская, английская, французская делегация – все пошли в свои домики. Через некоторое время сообщают, что Жуков приглашает к себе. И все эти делегации, а вместе с ними и мы, пошли в дом Жукова.
Поскольку на аэродроме делегации встречал Соколовский, то Жукова еще никто не видел.
Делегации принесли Жукову подарки. Чувствовалось, что он был для всех загадкой. К нему относились и почтительно, и с удивлением, что он такой вот Жуков.
После приветствий Жуков сказал, что соберутся главы делегаций и будут вести переговоры о порядке подписания капитуляции. У каждой делегации был утвержденный правительством порядок. Тут Кейтель заявил, что не будет подписывать капитуляцию. Он хотел подписать мирный договор, но не капитуляцию Германии.
Делегации вели переговоры весь день. А подписание капитуляции было назначено на 16 часов. Но немцы продолжали настаивать на мирном договоре. Из Москвы же требовали только капитуляцию.
В ожидании мы с членом Военного совета фронта генерал-лейтенантом К.Ф. Телегиным, ходили вокруг здания школы. Вот уже и сумерки. А в доме Жукова все сидят. И известий оттуда никаких нет. Мы решили поужинать. Поужинали. Темно уже. Нет, немцы не соглашаются капитуляцию подписывать. Заканчивается 8 мая. Уже 23 часа. Сведений нет. Наконец, около 12 ночи, поступила команда: собраться всем в фойе зала, предназначенного для процедуры подписания. Собрались члены Военных советов фронтов, работники МИДа…
К 24 часам все были готовы. Через несколько минут комендант Берлина Берзарин предложил занять места в зале. Мы зашли в длинный зал. На возвышенности – стол президиума, флаги четырех держав, внизу – стол небольшой, а сбоку – столик для немецкой делегации. И три ряда больших столов для всех делегаций (нам дали первые ряды с краю). Сидели и корреспонденты, писатели наши.
Входит Жуков. Открыл двери, идет – сразу гром аплодисментов. А за ним – представители других стран. И все корреспонденты: «Жуков… Жуков… Жуков!»
Он прошел к центру стола. Сказал несколько слов.
Около него, слева, сидели Спаатс и Тассиньи, справа – Теддер, заместитель верховного главнокомандующего вооруженными силами союзников и заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский, сзади – порученцы.
Поднялся Жуков, отчеканивая каждое слово, произнес:
– Мы, представители Верховного главнокомандования Советских Вооруженных Сил и верховного командования союзных войск, уполномочены правительствами антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого военного командования.
Сделав некоторую паузу, маршал обратился к коменданту – статному полковнику с красной повязкой, стоявшему у входа в зал:
– Ввести немецкую делегацию! – волевым таким голосом.
Полковник повернулся, и были слышны по коридору его шаги. Тишина в зале: муха пролетит – слышно. Затем раздались шаги нескольких человек. Появляется в двери комендант. За ним Кейтель. У него жезл в руках был. Он своим жезлом что-то помахал, приветствие какое-то. Рыжий он, несимпатичный, одним словом. За ним – Штумпф, генерал-полковник авиации, начальник штаба авиации. Угрюмый такой человек. Затем адмирал Фридебург – моряк. Какую должность он занимал – я не знал и потом не интересовался.
Подвел их комендант, сели они за стол в центре. Слева авиатор, в центре Кейтель, справа – моряк. И гражданский какой-то с портфелем – документы. Очевидно, мидовский. А за спиной каждого встали адъютанты – три немецких подполковника. Все в соответствующей форме. Здоровые, красивые ребята.
Жуков поднялся и спросил фельдмаршала Кейтеля:
– Имеете ли вы на руках акт о безоговорочной капитуляции, изучили ли его и имеете ли полномочия подписать этот акт?
– Да, изучили и готовы подписать его, бесцветно сказал Кейтель, поправляя монокль. Затем вынул документ, (свидетельство того, что правительство поручает им подписать капитуляцию) передал подполковнику, тот – Жукову.
Жуков прочитал документ. И наши подполковники положили на стол Кейтелю документ для подписания. Тот взял ручку, хотел подписывать. Жуков:
– Стоп!
Приостановил и говорит:
– Капитуляцию подписать здесь! – и указал на столик для стенографисток. Приставленный к середине стола президиума, ниже его. Короче говоря, у ног президиума.
Кейтель с неудовольствием поднялся, пошел. И сразу братья-корреспонденты, многие с кинокамерами, двинулись к тому столу. А наш знаменитый кинооператор Роман Кармен с треноги снимал. Все – с руки, а он – с треноги. Все сразу побежали, а он остался. И не пробиться ему сквозь толпу корреспондентов. Вдруг с сумкой, в которой, видимо, кассеты были, здоровый такой детина локтями всех растолкал, и наш оператор с треногой – вперед, и занял удобную позицию.
Это вызвало у всех смех – такой эпизод.
Кейтель начал подписывать. Подписал он, подписал Штумпф, подписал Фридебург. Нужно сказать, что я наблюдал за немецкими адъютантами, которые стояли. И один из них заплакал. Ведь главный стол на возвышении, стулья, на которых сидели, ковер в зале, – были взяты из имперской канцелярии специально для церемонии. Адъютанты, конечно, все это узнали.
Секретарь положил документ перед Жуковым. Подписал Жуков, все экземпляры, затем подписали союзники. Когда подписали, Жуков поднялся и говорит:
– Немецкую делегацию увести!
Они поднялись, комендант встал во главе – и тем же путем цепочкой пошли обратно. Кейтель опять что-то изобразил в воздухе своим жезлом – и ушли.
Жуков поздравил всех с Победой и объявил:
– 30 минут перерыв, после чего приглашаю на банкет в этом же зале!
ДОБРОДУШИЕ
Все вина и кушанья были только наши, не немецкие. Все из Москвы привезли.
Мы вышли, полчасика походили. И точно через полчаса нас пригласили в зал, который уже был готов. Первый тост Жуков сказал:
– За глав правительств, за главнокомандующих, за армии!
Все эти три тоста он предложил подряд.
Затем, через какое-то время, к моему большому удивлению, Жуков говорит:
– Теперь я предлагаю выпить за авиацию! – это был первый тост за род войск.
Очевидно, потому, что слева от него сидел авиатор и справа авиатор – заместитель верховного и главком стратегической авиации союзников. Но это мои личные помыслы.
Жуков:
– В берлинской операции у нас было 8,5 тысяч самолетов…
Когда он сказал 8,5 тысяч, я за голову взялся: где мы их наберем? Было 7,8 тысяч всего. В трех армиях и в дальней авиации. А он сказал 8,5 тысяч. Ну, небольшая гипербола.
– И вот этой всей авиацией командовал вот этот молодой человек, – и показал на меня.
А я действительно совсем молодо выглядел. Мне сорока не было. А был генерал-полковник. Я сидел рядом, поднялся.
– У нас, – говорит, – ковром стелили бомбы к Берлину. Выпьем за здоровье авиации!
Потом пили за все рода войск. Кончили к рассвету. Кроме Жукова говорили Теддер, Спаатс, Тассиньи. Они, в основном, поднимали тосты за наши войска. Из наших больше никто не говорил.
Наконец все закончилось, все разошлись. Жуков дал мне указание всех проводить, отвези на аэродром.
Все улетели. Тут является Вышинский на аэродром. А самолета для него нет. Он прилетел на самолете Астахова, командовавшим гражданским флотом. Астахов сразу после подписания капитуляции улетел со всеми документами в Москву на своем самолете. Я докладываю Вышинскому, что Астахов улетел. Он и начал его крестить. Астахов уважаемый человек, я слушаю, как он его крестит – диву даюсь: хуже, чем какого-то подонка.
– Дайте мне самолет! – кричит.
– У меня, – говорю, – самолета нет. Есть вот самолеты грузовые, стоят. А пассажирского нет. Если вам необходимо лететь, то можно поставить кресло мягкое, диван. Можете сидеть и лежать.
– Я на этой железке не полечу!
– Есть один самолет у нас пассажирский, но это самолет Жукова. Позвоните, пожалуйста, ему. Если он разрешит – через час подготовим, вызовем экипаж – и полетите.
– Я Жукову звонить не буду!
– Ну, дело ваше, а я самоуправно не могу его самолет отослать.
Прежде мне Вышинский представлялся порядочным, государственным человеком. Оказался же крайне неприятным в общении. Но я к нему относился, как и подобает, к заместителю министра иностранных дел, то есть Молотова.
В конце концов, он улетел на грузовике Ли-2, в поставленном кресле. Жукову он не решился звонить. Я тоже не стал. Жуков скажет: что ты за ходатай такой?
Я сел в машину и заснул по пути с аэродрома домой. Проспал до вечера, так как двое суток не спал.
Просыпаюсь: иллюминация кругом. Все стреляют. 9-е мая!
Дом у меня был на восточной окраине Берлина. После подписания документов никто из нас уже в Карлсхорст не возвращался – нечего там было делать. Жуков, очевидно, на своей квартире спал.
А на восточной окраине Берлина находился штаб фронта и наш штаб. Я жил рядом, в отдельном особнячке.
Вот так кончилась эта эпопея.
А немцев англичане тогда забрали с собой.
Вторая эпопея была – это подписание Декларации о поражении Германии. Тут уже прибыл к нам в штаб фронта генерал армии Дуайт Эйзенхауэр. Прилетели генерал Жан де Латр де Тассиньи и английский фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери. Это было днем, 5 июня 1945-го. После подписания состоялся банкет. Все были на банкете, все сидели за главным столом. Вдруг меня вызывает к телефону командир батальона из Берлина, с аэродрома Темпельхоф.
Когда союзники прилетели, я приказал через начальника тыла, чтобы экипажи прилетевших самолетов покормили на месте хорошим русским обедом. А прилетело самолетов 20. И вот комбат мне звонит и докладывает:
– Они не хотят есть, требуют водки. По столам стучат, бунтуют.
Думаю, – им же лететь придется. Решил доложить Жукову. Но что ему докладывать, они же сами хозяева своего положения. Споим мы их, что ли. Спрашиваю комбата:
– Есть водка?
– Есть.
– Ну, давай.
Дал он им водку.
Проходит некоторое время, комбат опять звонит:
– Опять требуют водки. Мы им по 100 грамм налили. Считают, что мало.
– Поставь, – говорю, – пусть пьют, сколько хотят.
И они там понапились, расползлись по городу, пошли сигаретами торговать… Я уж после этого сел, и рассказал Вышинскому, мы с ним сидели рядом за столом на банкете. Он хохочет, рассказал Жукову. Тот тоже хохочет.
– Это правда?
– Да, мне комбат доложил о бунте, я разрешил. Они же себе сами хозяева. Требуют – дали.
– Ну и правильно.
Но это попало маршалу под настроение, а можно было и схлопотать от него.
После обеда – концерт московских артистов. Де Тассиньи сказал:
– Я не полечу, я буду слушать концерт и гулять!
И французская делегация осталась. А англичане и американцы во главе с Эйзенхауэром решили лететь. У меня Жуков спрашивает:
– Так как же они?
– Я не знаю, – говорю. – Мы с Соколовским должны их провожать. Поедем, посмотрим.
Приехали на аэродром – у самолетов пусто. Гуляют. А тут прощальный караул, речи с трибуны, и все идут к самолетам, считая, что их уже ждут экипажи. Подходим к самолету Эйзенхауэра, я смотрю – экипаж трезвый. Не пил. Один. А английский напился. Эйзенхауэр приглашает Монтгомери на свой самолет, они вдвоем улетели, остальные остались.
Соколовский мне говорит:
– А что с английской делегацией делать?
– А что с ними делать?
– Пусть ходят, пусть ждут экипажи.
Они уже начали искать экипажи. А мы, вроде, ничего не знаем.
Я Соколовскому говорю:
– Давайте уедем. Пусть остаются. Улетят, так улетят без нас. Мы их проводили.
– Может быть, дослушали бы концерт?
– Это их дело. Пусть они потом доложат о своем решении.
Поехали мы на концерт. Жуков:
– Звонили, просят дать машины, чтобы приехать на концерт. Никто не улетел. Экипажи – пьяные.
Через некоторое время английская делегация вернулась. Досмотрели концерт, заночевали, позавтракали. Там были домики. Я больше не появлялся. Они сами улетели. А Тассиньи еще день пробыл, по Берлину поездил. Его проводили потом.
УПРЯМСТВО
Что Жуков задумал и уже решил, не мог повернуть назад. Не удается, а ему трудно перестроиться. То есть, его положительная целеустремленность иногда приводила и к отрицательным результатам.
Вспоминаю Курскую дугу. Мы там сначала наступать собирались. И создавали наступательную группировку. На северном и на южном фасе. Я был на северном, на орловском направлении. Мы составили планы наступления, взаимодействие организовали. А потом нам сказали: давайте складывайте эти бумажки и готовьте оборону. Это Жуков и Генштаб.
По предложению Жукова решили: пусть противник наступает, мы его наступающего разобьем и сразу используем эту группировку, чтобы пойти вперед.
Я спланировал действие авиации в обороне так, чтобы, когда где тонко, где противник наступает очень плотными боевыми порядками, туда и ударить. А затем, находясь в готовности, осуществить повторный удар или ударить туда, где противник будет более активно наступать.
Жуков сказал, что это не годится. Так планировать нельзя:
– Ты спланируй так, чтобы над полем боя у тебя беспрерывно была авиация. Чтоб она поражала.
Это о штурмовиках и бомбардировщиках. Разговор шел в штабе фронта. Жуков был представителем ставки. К этому времени мы уже были достаточно знакомы.
Я рассчитал, что могу беспрерывно в течение светлого времени держать над полем боя полк. Больше полка не мог. Но зато один полк работу заканчивает, его меняет другой. И смена: бомбардировщики – штурмовики, бомбардировщики – штурмовики… Истребители – те завоевывают господство в воздухе. Доложил.
– Вот это правильно.
Я:
– Так что же, полк – он ничего не даст…
– Ничего ты не понимаешь. Правильно. Вот так вот действуй. Составляй такой план.
Составил план, подписал, комфронта утвердил, Жуков утвердил.
Наступил день 5 июля, день наступления противника. И я полки начал по графику выпускать. Штаб управляет, руководит, а я поехал на передний край посмотреть, что же получается.
Ну что полк 20-30 самолетов может сделать. Хоть фронт был и узкий – на одну 13-ю армию 6-8, 15 километров. И немцы вдавили нас на 7 километров, но не прорвали. Однако вдавили, а мы думали, что их отразим. И когда я посмотрел на боевые действия, посчитал, что авиация используется все-таки неправильно, что надо ее пускать реже, но мощнее. Именно мощный удар даст результат.
Решил, что на второй день пущу сразу 600-700 самолетов, оставив небольшой резерв.
Вечером должен был явиться к комфронта на наблюдательный пункт (НП) и доложить итоги дня, получить задачу на будущий день. Мне сказали, что дела плохи, а на следующий день у тебя задача есть, продолжай выполнять. Я и решил выполнять по-своему. Если удастся – хорошо, нет – голову снесут. Но нужно решать. Потому что ни Рокоссовский, ни Жуков не решили. А так никуда не годится.
Приехал в свой штаб, стал обдумывать другой вопрос. У нас был такой порядок, что, допустим, командир эскадрильи штурмовой должен с командиром истребительной эскадрильи лично встретиться и договориться, как они будут взаимодействовать в бою. Без личного общения не выпускать. Это был приказ Новикова. Толковый приказ, но это когда время есть. А у меня до рассвета осталось два часа. И нужно задачи поставить всем, и нужно ж собрать 700 самолетов, порядок им дать, чтоб они задачи получили, цели получили, чтоб не столкнулись…
Думал, думал и решил, зная психологию летчиков, всех пустить на одной высоте. Бомбардировщики – все на одной высоте (у меня было два корпуса). А вообще-то эшелонирование нужно, чтобы они не столкнулись. Но я посчитал, что мы только распускаем летчиков. Они уверены, что им никто не помешает – и не смотрят. А когда знают, что идут полком, идет целый корпус, да еще не один – каждый крутит головой, так, что шея болит: чтобы самому не врезаться, да и в него никто не врезался.
И я решил: бомбардировщики бомбят с высоты 1,2 тысяч метров. Все штурмовики (600-700) самолетов одновременно с высоты 900 метров пикируют, бомбят, стреляют. А истребители сверху прикрывают. И приказал всем смотреть, чтобы никто друг другу не мешал, чтоб заходили по очереди. Пусть сами установят очереди и идут друг за другом…
Задание краткое, простое, прорабатывать долго не нужно. И по организации несложное. И взаимодействие упрощалось. Но каждая «девятка» должна сопровождаться своими истребителями. «Девятки» шли, а за ними поднимались истребители.
Дал такое задание и поехал на передний край. А перед этим, потому что ночь, и не знали, что за ночь произойдет, – на рассвете должны подойти разведчики. От каждой дивизии разведчики – рассмотреть свои цели. Я указал районы, где наступали немцы, и чтобы они определили скопление войск. И чтобы по скоплению их дивизия наносила удар.
Мне доложили: разведчики пошли – и я на передний край на машине. От НП – 20 километров. Один же аэродром, потому что мы были уверены, что немцы не пройдут, был в 5 километрах от переднего края. И немцы не сумели захватить его. 1-я истребительная дивизия от начала и до конца с него работала. Очень удобно.
Смотрю, разведчики уходят. Мне дежурный радист докладывает, что разведчики доложили свои результаты. Смотрю – мои заходят. Порядок лучше, чем специально расписанный: идут друг за дружкой. И посыпались бомбы. Сразу загорелись танки. А мы получили кумулятивные бомбы. Это новшество было. Их по 140 с лишним штук штурмовик брал – и как сыпанули, пошли танки гореть. Дым, гром. Наша пехота из окопов повылезала – и шапки кверху, вот это, мол, удар! Вот это авиация! Мы первый раз такой удар видим!
Раздается телефонный звонок. Рокоссовский. Его НП рядом был:
– Вот это удар! Вот это правильно поступил!
– Ну что ж, – говорю, – очень хорошо.
– Когда следующий?
– Через 2,5 часа.
– Как через 2,5 часа? Тебе же приказано непрерывно работать.
– У меня ж авиации не хватит для беспрерывности. Я такой удар раньше не смогу нанести.
– Почему?
– А вот 2,5 часа на зарядку и такой же удар повторю. Но у меня в резерве корпус сидит. Если где понадобится, я могу по вызову послать. Если считаете, что куда-то надо ударить, они в готовности через 20 минут бомбить.
– Ну ладно, действуй!
А Жуков промолчал, ничего не сказал.
Второй удар наносили так же. Он тоже удался. Все хвалят. Я думаю, ну, значит, теперь не попадет. А если бы оскандалился, мне бы: «Тебе сказано одно делать, а ты другое делаешь! На каком основании?!» И правильно было бы. Но получилось. Жуков же так до конца и смолчал. Не спросил, почему я изменил порядок, не похвалил, не сказал, что правильно и не вспомнил потом этот эпизод никогда…