Бабушка, расскажи сказку!

Дядя Миша («дед Мишка») до революции, да и потом, во время НЭПа, ещё молодым, работал у какого-то коннозаводчика, а на ярмарке коннозаводчиков в Полетаево был маклером по продаже лошадей.

А то усядутся в карты играть, в «дурака». До посинения, со счётом, кто больше остался, с обидами. Андрей Иванович с ними часто играл. Он играл без обид, но с азартом, игра всё-таки. Когда Андрея Ивановича не было, а вдвоем хозяевам было не так интересно играть, то приглашали меня, пацанёнка. Играл. Только шторы завешивали, чтобы в окно с улицы не увидели. Учительские дома стояли как раз напротив дома наших хозяев. Брат мой никогда не играл, не любил. А я в карты до сих пор люблю играть, в преферанс ли, в «дурака» ли (подкидного) или ещё во что. Оттуда, наверно, и пошло.

Вообще у наших хозяев компания была весёлая. Часто они собирали своих родственников на великие и малые церковные, государственные и свои (местночтимые домашние) праздники. Обязательный сбор был на именины Михаила Алексеевича, на Михайлов день (день Архистратига Михаила), который празднуется 21 ноября. Тем более, что в этот день в Полетаево престольный праздник, по бывшей церкви Архангела и Архистратига Михаила. Её закрыли одновременно с главной церковью Покрова, что находилась в Рудовке. При нашей учёбе остатки этой церкви Архистратига были клубом. Тётя Маша рассказывала, что когда закрыли эту церковь, то часто в её подвалах слышали плач Богородицы (вероятно, имелась в виду местночтимая Вышинская икона Богородицы).

Выпивали у них, конечно, потом пели песни. (Из спиртного у них была только водка и вино – портвейн, сухое вино им не нравилось. Самогон они не изготовляли, как говорил Михаил Алексеевич, не надо, мол, связываться с государством, дороже выйдет.)

Михаил Алексеевич всегда был дирижёром. Такт задавал правой рукой со средним коротким пальцем, который где-то отхватило ему в пору его бурной молодости. И чтобы ни-ни! Ни вперёд не заскакивать, ни назад. А песни пели очень разные. «Пряху», например. Но дядя Миша всегда в ней вместо «В низенькой светёлке…» обязательно пел, и все за ним, «В низенькой халупке…». (Это как в недавней телевизионной передаче в сентябре 2020 года в конкурсе «Голос 60+» один из конкурсантов спел вместо «Живёт моя отрада…» «Живёт моя красотка…», на что ему сделали замечание. Но «деду Мишке» никто замечаний не делал, все пели за ним, как и он, потому что никакие возражения не принимались.) Песни «Ой, мороз, мороз», разные про ямщиков, «Коробейники», простые и с другим лексиконом, не совсем нормативном. Пели «Хаз-Булата удалого», про Стеньку Разина, про бродяг («Славное море священный Байкал», «По диким степям Забайкалья») и другие, как их называют – «застольные». Но это я сейчас, почему-то, обратил внимание на то, что они пели и песни, которые в деревне за столом тогда не пели, да и сейчас не поют. «Отцвели уж давно хризантемы в саду», «Москва златоглавая», «Ах вы, кони, мои вороные», «Дремлют плакучие ивы» и другие. У них я услышал впервые «Серенаду» на слова Владимира Соллогуба («Накинув плащ, с гитарой под полою…»). Поскольку эта песня весьма редко исполняется, то я приведу её слова.

Накинув плащ, с гитарой под полою,

К её окну приник с тиши ночной,

Не разбужу ль я песней удалою

Роскошный сон красавицы младой.

О, не страшись меня, младая дева!

Не возмущу твоих прекрасных снов

Неистовством разгульного напева –

Чиста и песнь, когда чиста любовь.

Я здесь пою так тихо и смиренно

Лишь для того, чтоб услыхала ты,

И песнь моя есть фимиам священный

Пред алтарём богини красоты.

И, может быть, услышишь серенаду

И из неё хоть что-нибудь поймёшь,

И, может быть, поющему в награду

«Люблю тебя» – сквозь сон произнесёшь.

Пели и другие романсы на несколько голосов, которые я после только через большое время и услышал. Скорее всего, что эти песни пришли из их прошлого, из родительских домов времён «до революции». А уж эти деревенские застольные песни наложились на старые в связи со сменой политического климата. По дяде Мише не так видно было, что он из бывших богатых. А вот на его сестре, Любови Алексеевне, это было написано. Да и все они грамотные были, и, несмотря на матерные слова, проскакивающие в их разговоре, говорили складно и по делу. И уж как им было не материться, если у них на памяти, ещё совсем недавно, были их богатые дома? Прямо здесь же, в Полетаево.

И ещё одна особенность, отмеченная в рассказе Фазиля Искандера «Начало» в отношении москвичей:

«Единственная особенность москвичей, которая до сих пор осталась мной не разгаданной, – это их постоянный, таинственный интерес к погоде. Бывало, сидишь у знакомых за чаем, слушаешь уютные московские разговоры, тикают настенные часы, лопочет репродуктор, но его никто не слушает, хотя почему-то и не выключают.

– Тише! – встряхивается вдруг кто-нибудь и подымает голову к репродуктору. – Погоду передают.

Все затаив дыхание слушают передачу, чтобы на следующий день уличить её в неточности. В первое время, услышав это тревожное: «Тише!», я вздрагивал, думая, что начинается война или ещё что-нибудь не менее катастрофическое. Потом я думал, что все ждут какой-то особенной, не слыханной по своей приятности погоды. Потом я заметил, что неслыханной по своей приятности как будто тоже не ждут. Так в чём же дело?»

Вот так же и Михаил Алексеевич. Как только начинают передавать прогноз погоды (но не на Полетаево, и даже не на район, а на Тамбов, который от нас на расстоянии 120 километров), он поднимал правую руку с вытянутым вверх пальцем – тогда уж всем надо было затихнуть, во избежание каких-то неприятностей. Он, конечно, не москвич, но тут уж можно поправить Ф.Искандера, что, вероятно, такая особенность в отношении прогноза погоды не только у москвичей.

Из домашних животных у них был просто громадный кот, которого привезла из Сибири (вероятно, из Новосибирска) семья дочери Марии Никитичны. Кот был просто громадный, да ещё и сильно пушистый. Нрава он был особого: мышей не ловил ни в коем случае, любил полежать у кого-нибудь на коленях, причём, столкнуть его было просто невозможно. Валя, моя сестра, помнит этого кота: она познакомилась с ним, когда как-то зимой вместе с мамой они приезжали навестить нас с Мишей на эту квартиру либо к хозяевам квартиры с какими-то делами по нашим же вопросам.

В семье дочери Марии Никитичны было двое сыновей. Фамилия их отца была Неправдин. Вот как-то получает Мария Никитична письмо от них, а в обратном адресе стоит фамилия Правдины. Оказалось, что оба сына пристали к родителям, давайте, мол, сменим фамилию, а то просто в школе задразнили. Сменили на другую, более удобную по содержанию и произношению.

У Михаила Алексеевича была дочка, но не замужем. Она тоже проживала где-то далеко. Но с отцом общалась письмами и приезжала в гости…

До пятого класса у нас в деревне была начальная школа, которая обслуживала все близлежащие деревни. В эту начальную школу ходили и мои родители, мои тёти со стороны мамы, Александра и Мария, тётя Сима – со стороны отца. Да и все, кто тогда жил в Красном Кусте и близких к нему деревнях. В начальной школе работали при мне две учительницы, Клавдия Семёновна и Полина Сергеевна (фамилий их я, к сожалению, не помню). Клавдия Семёновна жила при школе, а Полина Сергеевна приходила каждый день из Полетаево, потом, позже, она квартировала в Масловке, в соседней с нами деревне. Всё раза в три расстояние поменьше было. В Калиновке, которая находилась на юго-востоке от Красного Куста, была своя начальная школа. В ней работала Анна Александровна Незнанова, подружка моей тёти, тёти Тони. Анна Александровна ходила на работу в эту школу из нашей деревни, там же и снимала квартиру. Казалось бы, при перестановке мест слагаемых, удобнее было бы работать ей в нашей же деревне. Но, как полагали у нас в семье, уходила она из дома на неделю от домашней работы. С детства её от этой работы оградили, так и осталось. А домашним хозяйством занималась её мать, тётя Люба, отец, Александр Степанович, да ещё тётка её двоюродная, Клавдия, которая жила в их доме с детских лет на неизвестно каких правах. (Она была приёмным ребёнком в семье дедушкиного брата Чекалина Михаила Васильевича). Существо, исключительно не требовательное к себе. Хозяйством Анна Александровна не занималась, не приспособилась, поэтому, когда умерли её родители, она переселилась в Токарёвку, оставив всё хозяйство вместе с половиной дома на Клавдию.

Анна Александровна очень хорошо играла на аккордеоне. Мне кажется, что музыкальный слух у неё был довольно хороший. Когда к нам приезжала тётя Тоня, то она обязательно бывала у Незнановых. С Анной Александровной она дружила. Выйдут на улицу, сядут на лавочку у дома, Анна Александровна что-то играет на аккордеоне, и вместе поют. А то и тётя Тоня примется плясать с частушками. Для этого – никакой, конечно, выпивки. И народ соберётся послушать и посмотреть. Всё-таки развлечение. Когда появились у нас Костины (Пётр Константинович был управляющим нашего отделения совхоза «Полетаевский»), то очень часто в нашем клубе перед фильмом был импровизированный концерт: на гитаре играла Ксения Андреевна, жена Петра Константиновича, а на аккордеоне – Анна Александровна. Помню, что часто пели песню, в которой есть слова «Взял бы я бандуру, тай спевать бы стал…». Анна Александровна организовала в Калиновской школе театральный кружок, с которым гастролировала по окрестным клубам. Но этих окрестных было всего два, у нас, в Красном Кусте, да и в Полетаево. Кажется, что они ездили и в Токарёвку, в районный центр, с выступлениями, и даже занимали там какие-то призовые места. А в нашей окрестности лучше этой концертной группы не было. Конечно, силы и духу в организации и проведении концертов Калиновской школы придавал энтузиазм самого руководителя, Анны Александровны, тем более – и исполнительницы многих номеров совместно с учениками и музыкального сопровождения выступлений. Нельзя даже и сравнить с ней нашу Клавдию Семёновну или Полину Сергеевну. У них таланта на такое совсем не было, но учителя они были очень хорошие, грамотные. Но и Анна Александровна учила очень грамотно, я просто не помню, чтобы кто-то из Калиновских ребятишек в чём-то по учёбе отличался от нас.

Когда мы с Незнановым Сашей ездили в Полетаево на 25-летие окончания школы, летом 1991 года, то мы встречались и с Анной Александровной (она – Сашина двоюродная сестра). Поезд из Москвы пришёл рано утром, до автобуса на Полетаево было ещё много времени, вот мы и пошли к ней домой. Она очень обрадовалась, меня сначала не узнала, а когда Саша ей сказал – кто я, она настолько стушевалась, что стала меня называть Сергеем Ивановичем. Она, по старой памяти, сыграла нам на аккордеоне. Поговорили о моих родителях, о жизни в Узуново, передала всем им большой привет. На том и расстались…

Так вот, в начальной школе на четыре класса было два учителя. И помещений с партами было два. В одном помещении учили первый и третий классы, а в другом – второй и четвёртый. Как учительницы наши умудрялись за сорок пять минут одновременно с двумя разными классами управляться, ума не приложу? Но, вероятно, ум свой они прикладывали грамотно, поскольку я, например, дискомфорта от учебы в начальной школе не испытывал, не помню каких-либо помех всему, что требуется для пятого класса и далее. Нас научили не хуже, чем при общении один на один, учитель – класс.

Впрочем, такое было не только у нас, похоже, что по всей стране начальная школа была двухклассная в отношении помещений. То же самое описывает и известный генерал П.Г.Григоренко в книге «В подземелье можно встретить только крыс…». В их украинской деревенской начальной школе было тоже два учителя, Ольга Ивановна и Афанасий Семёнович Недовесовы. Но их помещение было одно, большое, разделённое перегородкой. При необходимости, когда оставался один учитель, перегородка убиралась, и учитель вёл занятия сразу в четырёх классах…

В школу я пошел в 1955 г., мне не исполнилось ещё шести лет, только через месяц исполнилось. Я уже мог читать бегло, писать, дедушка Василий меня научил. Помню, что дал он мне для этого карандаш и разлинованные горизонтально листочки серого цвета из своей тетради (амбарной книги). На одном из них он написал все буквы, печатным шрифтом, а я потом срисовывал их такими же с параллельной подсказкой дедушки – какая это буква. Книжек для чтения у нас в доме не было, выписывали только газету. Вот по ней я, практически, и научился читать. Легче стало, когда Миша пошёл в школу. Я уже стал читать все его учебники. Сначала, конечно, букварь, а потом и арифметику. Алфавит для письма и само письмо (рукописными буквами) я учил параллельно с Мишей. Этот предмет в школе тогда назывался «чистописанием». Сначала карандашом, палочки, крючочки, а потом и чернилами то же самое, потом – буквы, с нажимами в определённых местах букв. А потом уже и слова, целыми страницами в тетради, разлинованной косыми линиями.

Когда по домам ходили записывать в школу, я тоже попросился, но мне отказали. Дошло до слёз, так хотелось в школу. Чтобы успокоить меня, учительница, Клавдия Семёновна, сказала, что записала меня. А я попросил посмотреть, но свою фамилию не увидел. Я и рукописное письмо мог не только писать, но и читать. Опять в слёзы. Но уж на этот раз сдалась Клавдия Семёновна, родители были согласны. Потом ей пришлось объясняться с отделом народного образования за такие неразрешённые вольности. Обошлось дело, по-моему, выговором…

Занятия в школе заканчивались в субботу. На воскресенье все расходились из Полетаево по домам, а утром, в понедельник, – весёлой толпой к знаниям. Зимой, если погода была подходящая, то мы все одной компанией шли домой. Кому по пути, те вместе и шли, с пятого по десятый (а потом и одиннадцатый) классы. Младших одних не отпускали. Тем более, что детей-то в семьях было по нескольку. Приди-ка ты, восьмиклассник, домой без брата или сестры пятиклассников. Обратно и пойдешь, встречать. Если зимний день был ненастным, сильный мороз или, чего доброго, пурга, то провожающими с нами уходили, а потом и возвращались снова в Новосельцево, наши учителя-мужчины. Чаще всего в нашем направлении провожающим был Виктор Николаевич Ходяков (помню, однажды, когда Виктор Николаевич заболел, провожатым у нас был учитель математики Шабанов Виктор Иванович). В.Н.Ходяков курировал наше направление: Красный Куст, Пичаево, Верблюдовка, Калиновка и другие ближние деревни. Учителя разводили нас по домам и во время половодья, на весенние каникулы. Помню, что в ненастную погоду Виктор Николаевич доставлял всех нас, со всех наших ближайших деревень, только до нашей деревни, Красного Куста. А потом уже все разбредались по своим гнёздам, кроме Калиновских, за которыми снаряжали к этому времени своих, местных поводырей.

Часто успевали перебраться домой ещё до срыва плотин. Но однажды, я учился в классе шестом-седьмом, не успели. Сорвало верхнюю Воробьёвскую плотину, и началась цепная реакция. Когда мы подошли к переправе, к Авиловой плотине, последней в цепочке наших прудов, дальше уже шли Масловка и Полетаево, голоса рядом не было слышно. А на другой стороне – наши родители. Верх плотины ещё не успел промыться, вода намётом шла через мёрзлую насыпь.

Всех нас переправили. А взялся за это Николай Рябов, наш, хотя он и из Калиновки, местный богатырь. Среди наших мужиков сильнее его не было, как говорили старики, и по их временам – тоже. Так вот он и ещё один крепкий мужик, тоже калиновский, с вилами в руках для упора, устроили на своих плечах переправу. Я помню, как ощущалась его (мне достался как раз Рябов дядя Коля) дрожь при переходе. Не от боязни слететь, он этого не допускал, от напряжения. Оба переправщика были в больших болотных сапогах, а уровень потока воды был выше колен.

И вот что странно. Конечно, хочется домой, каникулы. А домой хочется всегда, даже и не из-за каникул. Но как же взрослые решились на такой рискованный шаг? Можно было вернуться назад на два-три дня. Каникулы немного передвинуть. Значит, не только нам домой хотелось. Нас ждали.

Уже позже совхоз, при управляющем нашего отделения, П.К.Костине, организовал перевозку детей-школьников зимой и в распутицу на тракторных санях. В понедельник рано утром, ещё по темноте, отвозили в школу, а в субботу, после обеда, развозили назад по домам…

Весенние каникулы проходили под знаком Солнца и Воды. Небольшие утренние заморозки немножко усмиряли многочисленные ручейки, а уж днём, нам на радость, они резвились вовсю, вместе с нами. Валенки с калошами уже не годились для этих игр. Только резиновые сапоги. Срочно мастерились всевозможные кораблики-лодочки и прочие плавучие средства. Устраивались недолгие снежные плотины. А самое главное происходило на настоящих плотинах. В первые утренние часы каникул, после сна, прислушиваешься, не шумит ли плотина. И вот, наконец: «Плотину сорвало!!!» Вода мчится через верх земляной насыпи упругим потоком. Это чувствуешь, когда в него заходишь с краю, до предельно возможного по высоте сапог уровня либо до того момента, когда ноги уже опасно переставлять, когда они не удерживаются на ещё мерзлом грунте и скользят под напором воды. Верх плотины постепенно размывается, углубляется, вода хлещет не широкой полосой, как сначала, а мощной, шумной, узкой струёй, и падает в бурлящий котлован. Лед на пруду ещё держится, но постепенно переламывается. Он хрупкий, на изломе видны длинные, как будто отдельные столбики льда, похожие на кристаллы горного хрусталя. Вода в пруду затхлая до головокружения.

Дальше поток от Авилова пруда мчится в сторону нашего огорода и недалеко за ним разливается по широкой и глубокой лощине. Вот здесь уже есть льдины, на которых можно прокатиться. Правда, не всегда удачно. Мы так однажды с Шуркой Незнановым прокатились вдвоем на одной льдине. Льдина была скользкая. Не успели мы подобрать устойчивого положения, как оба оказались в воде. Обожгла, как кипяток. Выскочили на берег, воду из сапог вылили – и по домам. Мой-то дом рядом, только взбежать на пригорок, а Шурке порядком бежать, почти до середины деревни. Бабушка оставляла его просушиться, но он поскакал на высшей передаче. Потом у родителей со мной был разговор, только разговор. Причём, не о мокрой одежде и обуви, а о возможных последствиях.

Вообще в нашем доме за шалости детей не ругали, на крик не переходили и, тем более, никогда не били, даже условно. Я здесь и дальше, когда говорю о детских годах, всех сверстников называю и буду называть Федьками, Мишками, Сережками, Лёшками, Шурками, Зинками, Валерками, Гальками, Витьками. Так называли мы себя и взрослые нас. Да, словом, и взрослые, со своего детства, чаще всего так между собой и общались. Часть из Колек стали Николаями, часть стали величаться по имени-отчеству, а другие так и остались Кольками. Спроси, например, сейчас, где живет и что делает Авдюхов Станислав. Тебя ещё спросить могут, о ком это речь. А Стаську Авдюхова все знают и помнят о нём всё. Сколько бы половодий не прошло в жизни тех, кто встречал их со Стаськой. (Кого только сейчас об этом спрашивать, да и где, в каких местах?)…

Половодье! Слово-то какое! Полый – это пустой. А здесь-то от слова полный. Только буква н выскочила, вымыло её в какое-то время за ненадобностью, и слово стало самостоятельным. Полная вода – половодье. Не говорят же «пололуние», а полнолуние. А самостоятельным слово это стало потому, что и в голову никому не придёт по-другому его воспринять. Нет пустой воды, есть половодье.

Прикатит весна, прошумит половодьем, промоет наши души и косточки, что-то изменит, хоть не намного, но обязательно изменит. И каждый Новый Год начинается у нас не с первого января, а с возгласа:

– Плотину сорвало!!!