- -
- 100%
- +
Маленькая кошечка
Сидит на окошечке:
– Где ж мои котя-а-тки,
Малые ребя-а-тки?
(Из детской песеннки).
В зимний вечер из потёмок
появляется котёнок:
сверху сер, а снизу бел,
очень горд и очень смел.
……………………………….
Станет сказки говорить,
песни станет петь на крыше;
сможет столько натворить,
что и в книгу не упишешь.
Будет знать – ты мне поверь –
книги, музыку и пляску…
Он мне в уши и теперь
промурлыкал эту сказку.
Николай Асеев. «Тёх-Тёшка».
Эту песенку про маленькую кошечку услышал я впервые от жены Марины. Пела она её нашим детям, потом – внучкам. А ей пела её бабушка, а бабушке – её бабушка, и так до самого начала века. Начало этой песенки далеко, вероятно, уходит.
Грустная песня. Что имеется в ней в виду, не знаю. Всё можно иметь в виду. Скорее всего, то, о чём до сих пор думаю я. И случилось это всего однажды, но осталось на всю жизнь.
Кошка в доме – существо обязательное. Причём, именно в доме. В деревне – это единственное животное, которое имело и имеет право находиться рядом с человеком, когда он ест, спит. Это право, конечно, нигде не записано, но это в обычае человека. Выходила она на улицу, во двор, на охоту, ловила мышей, а то и крыс. С крысой ведь редкая кошка справится. У нас однажды была такая. Мышей или крыс, пойманных ею, кошка приносила в дом. Если не было у неё маленьких котят, которых приучать надо было к охоте, то приносила она уже убитых, а то и с откушенной головой, чтобы уж наверняка. Хозяину, что ли, показать – вот, мол, стараюсь я, не зря кормите. А вполне возможно, что и как корм для хозяев, которые её тоже кормят. У многих животных такое наблюдается, не только у кошек. Если у кошки котята, то для них она приносила полуживую мышку. Отдаст им, а сама следит, чтобы эта мышка не убежала. А если и убежит от котяткиных игр, кошка снова её возвращает на рабочее место. До тех пор, пока мышка жива.
Котят было обычно несколько штук. Забавные такие. Подрастут немного – и нам игра. Кошка нам доверяла, не запрещала котятам с нами общаться.
Это только кошка в доме постоянный житель. Собаку в дом в деревне никогда не пускали. А у неё и в мыслях не было зайти, даже в сени. Может быть, и было в мыслях, даже наверняка было, но инстинкт запрета этого был выше. Улица, хозяйственный двор, да и то с ограничениями, и её собственная конура. Из других животных в дом могли на время попасть телёнок-сосунок, ягнята, козлята, поросята. А из птиц – куры, утки и гуси, которые высиживали яйца. То есть только временно, при необходимости. Вот к этим временным животным и птицам в доме кошка относилась насторожённо, а если котята у неё были, то и до драки. Подбежит ягнёнок или козлёнок к котёнку, и получит своё от кошки. С птицами было спокойней, с цыплятами, гусятами и утятами маленькими. Всей группой вместе и играют. Кошка хоть и охотница, но никогда ни одного цыплёнка в доме или на улице не трогала. А котята наиграются, набегаются, прибегут к матери молочка попить, птенцы – за ними. По кошке лазают и клювиками ей в живот зарываются, как и котята. Не для того, конечно, чтобы молока попить, а по образу и подобию. Как штурманское правило: «пишу, что вижу, чего не вижу – не пишу». И за кошкой эти птенчики бегали, как за мамой. После появления на свет мама у них та, что рядом оказалась. Бывало, что курица или утка птенцов бросали, не держали при себе, возвращались к своим друзьям и подружкам. А птенцам мама нужна, вот они и выбирали маму их друзей по играм. А то и в качестве мамы человека выбирают. Помню, как-то курица бросила своих цыплят, а они всё время бегали за бабушкой, за бабушкиной юбкой, вероятно.
Кошка, будучи при котятах, не любила ягнят и козлят, да и поросят – тоже. Они озорные, неуёмные. Бегают по избе наперегонки с максимально возможной скоростью, даже чуть-чуть побыстрее. Как в музыке – аллегро. Какими-то немыслимыми скачками. Запрыгивают на кровать, спрыгивают с неё и, не останавливаясь, летят в другой конец избы. Ноги бегут быстрее, чем они сами, копыта по полу проскальзывают. Такая беготня-топотня стоит по дому, что кошке и самой не поздоровится, не то, что её котятам.
Овцы своих ягнят защищают от собаки или кошки наскоком. Подбежит, остановится, топнет передней ножкой. Не замай, мол, хуже будет. А как хуже? Ну, боднёт, разве что, безрогим лбом. Не то, что коза. Она и подбежит, и копытом может ударить, и рогами не только пригрозит. Если овца на взрослого человека или ребёнка не решится напасть, только редкая какая-нибудь осмелится, то козе – хоть трактор, хоть танк, им тоже достанется. Человек она давнишний, горный, с норовом. Ну а у кошки, само собой, и зубы острые, и когти – любому не подарок.
Если бы всех котят живыми оставлять, то дом превратился бы скоро в кошкин. И отдавать их некому. У всех такая же забота – куда девать котят? И маленькими ещё котят у кошки забирали и лишали их жизни. А иначе и нельзя было. Так же, как, впрочем, и со щенятами.
Такое вот дело и пришлось однажды сделать мне. Дала бабушка ведро, котят в него посадила и мне: «Отнеси их вниз, утопи». Вниз – это имелось в виду к ручью, где кончается наш огород. Понёс я, а ещё не представлял, что я буду делать, и как это будет происходить. И пришлось всему этому происходить на моих глазах, и производить моими руками. И рассказывать об этом ни к чему. А уж после, ко всему прочему, и наступило:
– Где ж мои котя-атки,
Малые ребя-атки?
Несколько дней искала кошка своих котят. По всему дому ходила, звала, во дворе, на улице. Но самое тяжёлое это то, что нам она в глаза заглядывала, помощи просила. И когда я с её взглядом встречался, казалось мне, что знает она, кто убил её детей. Да и не знала она, а то досталось бы мне за её детей. И поделом досталось бы.
Единственный раз это было и на всю жизнь осталось. Думаю, сейчас, как же это могло быть, чтобы взрослый человек ребёнку, мне тогда лет шесть-семь было, такое мог поручить? Понятно, что это необходимость. Но избави от неё не понимающего эту необходимость.
Ведь воспринимается сама собой необходимость забивать скот или птицу. Они и предназначены у человека для того, чтобы давать молоко, шерсть, мясо и другое. Они ещё и еда. Рубил я головы птице, курам и уткам, хотя тоже ещё ребёнком был. И ничего. Это необходимость. Сам я скот никогда не резал. А брат мой ещё школьником, десятиклассником, когда отец в начале 1965 г. уехал искать новое место жительства, резал овец и свинью сам заколол. Рука, как говорят, у него твёрдая. Сам он и разделывал. Это мужская работа, и связана она с домашним хозяйством, такая же, например, как накосить травы или картошку убрать. Правда, не все умеют таким образом управляться со скотом, не у всех рука твёрдая, но отношение к этому такое же, как к косьбе травы.
Когда этот рассказ прочитала тётя Сима, она тут же прислала мне письмо, в котором оправдывала бабушку. Но я ведь бабушку-то и не осуждал, я её тоже оправдывал. Вот что написала тётя Сима по этому поводу:
«Теперь меня тоже тронул поступок мамы. Как это она послала такого ранимого ребёнка на такое мероприятие? Что касается такой расправы с котятами, то это закономерно, по-другому никак нельзя. Так делалось спокон веков. Но надо этим заняться взрослому, да и покрепче нервами. У мамы сильно было много дел, ну очень много, перечислить в письме невозможно, видно под руку эти котята и ты с ними, и поручили тебе это сделать. Я, как никто другой, понимаю твоё положение, так как сама с шаткой нервной системой. Вот я думаю, хорошо, что у нас в жизни не было своего хозяйства. Не представляю, как можно самой вырастить маленького цыплёнка, а потом зарезать и съесть. Нет, это не по мне. Ты уж, Серёжа, прости бабушку и рассуди по справедливости: это надо сделать, и такой метод необходим».
Ну, зачем «прости бабушку». Она никакого повода не давала, чтобы на неё обидеться. Поскольку сделанное – это в той ситуации вполне естественный процесс. Это и должно именно поэтому и восприниматься тоже естественно.
И всё равно, находясь в этом довольно преклонном возрасте, в подобной ситуации я поступил бы так же, как и в детстве. Но, конечно, другому никому я этого бы не поручил. Как в песне (не про это и не про такое): «Такое серьёзное дело нельзя поручать никому».
Пусть убежали котята и спрятались где-нибудь. Пусть навсегда. Пусть их ищет-зовёт мать, сидя у окошечка. Пусть будет такой обман. Пока. Пока необходимость не заставит самого взять ведро и положить в него маленькие попискивающие жизни.
Том
Здесь я не буду рассказывать о наших собаках, которые были у нас в деревне в период моего детства и отрочества. За это время их сменилось много. Вообще в нашей деревне в каждом доме была обязательно кошка, а вот собак было хорошо, если через двор, но, вероятно, и того не было. Назначение наших собак – это охрана дома и его окрестностей, определяемых домашним хозяйством.
Я немножко опережу события, по времени забегу сравнительно далеко вперёд, уже ближе сюда, и расскажу о нашей собачке (поскольку выше речь зашла о домашних животных), которую мы приобрели осенью 1987 года. Это больше относится уже к детству наших детей, сына и дочки. Так что этот рассказ получится «не в тему». Пусть он будет авторским отступлением…
Щенок был совершенно чёрный, породы – терьер. На семейном совете мы решили обзавестись собакой, благо, что стали жить не в коммунальной квартире. Сначала, с весны 1980 г., мы жили при двух старушках, Матрёне Илларионовне Самохваловой и Анне Прокофьевне Ларченковой.
У Матрёны Илларионовны были родственники: племянница Нина в Москве и где-то не очень далеко от Москвы, в деревне, – внук, от дочки, которая умерла молодой. У Анны Прокофьевны родственников никого не осталось. Во время войны, летом 1941 года, она жила в деревне в Смоленской области, немцы сожгли их деревню вместе с жителями, а маленькая Аня, тогда двенадцатилетняя, чудом спаслась, смогла убежать. В 1986 г. умерла Матрёна Илларионовна. Анна Прокофьевна очень тосковала по ней, прямо даже и заболела. Начались неполадки с головой, то газ забудет выключить, а то и зажечь, то забудет кран с текущей водой закрыть. Участковый врач, посоветовала ей перейти в дом-интернат. Мы ведь не могли за ней присматривать, при двух детях: дочке было десять лет, а сыну – восемь. Сначала Анна Прокофьевна не соглашалась на переход в дом-интернат, но потом, по совету своей подружки, согласилась. Марина, жена, полностью взяла на себя оформление на переход в дом-интернат. Комнату Анны Прокофьевны, как и полагалось, оставили за ней на полгода, со всеми её вещами. Мы часто навещали Анну Прокофьевну. Прожила она в доме-интернате почти три года, до 3 мая 1990 г. Ей там понравилось, подружек нашла, о кормёжке беспокоиться не надо было, да кое-что и мы привозили.
Через полгода мы стали хозяевами всей квартиры, поэтому и смогли приобрести чёрненького щеночка, за 140 рублей. Как сказал мой брат, что он лучше бы за эти деньги купил телёнка. Понятно, что в его хозяйстве в деревне телёнок больше пригодится, а собаку в дом кто же в деревне пускает, пусть бегает себе по двору, а то и сторожит на привязи. У брата и было таких в то время две собаки.
Щенка взяли двухмесячного. Первое, что мы стали обсуждать тоже на общем совете – какое ему дать имя. Думали-подумали и остановились на кратком слове Том. Кратко и звонко.
Первое время ему было тоскливо без мамы. Скулил невыносимо. Пришлось мне на время заменить ему маму. Я стал по ночам опускать ему с кровати руку в коробку, в которой была его постель. Потихоньку он привык к такому соседству, и уже начинал скулить, когда не было в его домике моей руки.
Продавцы Тома тогда сказали, что чёрный цвет – это не очень надолго, потом он должен стать серым. Так и произошло. К возрасту, кажется, одного года он превратился уже в серого терьера, даже пока ещё – терьерчика.
Гулял с ним, в основном, я. На поводке, который смастерил сам из какого-то длинного матерчатого ремня. На конце прикреплялся ошейник, на котором мы чернилами записали его кличку и телефон хозяев. Потому и гулял с ним я, особенно по утрам, что я по своему складу – жаворонок. Очень рано просыпаюсь, но уже после обеда – практически не работник. Тогда я был преподавателем в институте. Так вот, для меня работа с вечерниками – сущая каторга, потому что занятия заканчивались в то время, когда я уже смотрю очередной сон. В обеденное время мы с Томом практически не гуляли, только если в выходные дни.
Обычно наши прогулки проходили по улице Островского, которая идёт параллельно улице Пятницкая. По улице, дворикам и закоулочкам в сторону метро «Новокузнецкая»: к домику Островского, к Третьяковской галерее, к Лаврушинскому переулку. Иногда ходили, тоже дворами, в сторону метро «Павелецкая», примерно параллельно улице Валовая, всякими переулками, Монетчиковскими и Татарскими. Как раз мимо школы, в которой учились наши дети.
Когда Том был ещё совсем маленький, он обычно справлял малую нужду на улице и дома, немного приседая на задние лапы. Я всё ждал, когда же он будет делать это нормально, как и все собаки мужского пола. Его инстинкт, наконец, сработал. Однажды он подбежал к дереву, как и положено, обнюхал его, а потом довольно резко поднял заднюю ногу. Но это получилось так резко, что он упал на бок. И так случилось несколько раз за это гуляние, пока он не научился несколько осторожнее поднимать ногу.
В конце декабря 1987 г. мы установили небольшую ёлку, нарядили её. К нам сверху пришла соседка Зинаида с сыном Антоном. Ему было, я думаю, два с половиной года. Как же они, Антон и Том, смотрели друг на друга! А тут ещё и ёлка наряженная. От избытка чувств под Антоном появилась лужица. Не замедлил и Том с тем же. За компанию. При этом присев на задние ноги, ещё не научился пока этому, как и положено грамотной собаке.
Специально мы Тома ничему не обучали, получалось как-то само собой. Например, запрет входить в кухню, когда в ней кто-то из нас или мы вместе. В наше отсутствие, понятно, он уже полный хозяин квартиры. Это было видно по всем смятым постелям на наших кроватях. Но что хорошо, он не грыз корешков книг и не трогал наши тапочки. А то собачники рассказывали такие ужасы про растрёпанные тапочки, про книги и обои. Книг у нас было много, но они все размещались в полках, повешенных на стены, поэтому «ужасов» с ними быть не могло. Нас это миновало. Да мы, уходя, кухню на дверь и не закрывали. Он в таком случае, когда мы в кухне, ложился в коридоре во входной двери на паркет так, что его передние лапы оказывались на границе паркета и кафельного пола кухни. Если лапы чуть заходили на кафель, то достаточно было только посмотреть на него, он тут же отползал до разрешённого положения. А если это не действовало, то произнесённое кем-нибудь из нас слово «Том!» так же приводило его в необходимое разрешённое положение.
То, что он без нас заходил в кухню – это бесспорно. Как-то раз Марина, купила отварную рульку. Забежала домой с работы, она работала в школе недалеко от дома, положила на кухонный стол, а убрать в холодильник забыла, так торопилась. Первым пришёл домой я. Захожу в квартиру. Обычно Том радостный выбегает встречать. А тут, полная тишина. Думаю, что кто-то пришёл пораньше меня и ушёл с ним гулять. Но поводок на месте. Странно. Хожу по квартире, зову Тома. Тоже тишина. Смотрю, в коридоре, где у Тома место с его постелью и миской для еды, лежит большой кусок мяса, с косточкой, тоже не маленькой. Покусанный со всех сторон. Что такое? Мы ведь Тому таких «деликатесов» не даём. Время-то было горбачёвское, талонное, голодноватое. То, что Марина купила рульку – это просто везение. А тут, целый такой кус Тому!? Но вот под кроватью, чувствую, что-то движется. Заглядываю, а там наш Том, дрожит в предвкушении ожидания.
Но что он ожидает? Мы ведь его за случавшиеся шалости, а их было достаточное количество, никогда не наказывали битьём. Громко отчитывали – это да. А вот чтобы шлёпнуть – никогда. Нас, правда, научили, как «наказывать». Газетой, одной-двумя её сложенными страницами. Это совершенно безболезненно, но одно только замахивание таким орудием приводит собаку в чувство.
Понятно. Стянул, значит, наш «деликатес», «не вынесла душа поэта», поэтому и тяготится возможным наказанием. Взял прямо со стола, для чего ему надо было забраться сначала на стул. Я, конечно, разозлился на него, но оставшийся кусок рульки трогать не стал, косточку с мясом положил в его миску. Потом, когда все собрались, мы решили эту часть рульки выдавать ему порциями с кашей, которую ему готовили в той же кастрюле, что и себе. А косточка ещё долго была его забавой.
Как часто говорят, что у животных инстинкт. Но очень уж не подходит под это его поведение во время всей истории с кражей рульки. Мы же его никогда не наказывали. Тогда почему же он спрятался перед нашим приходом? Вполне может быть, что он рассуждал, по-человечески, таким образом:
«Я сделал очень плохо. Просто невозможно плохо. Даже и при хорошем отношении хозяев ко мне, они вправе отлупить меня чем попало. Поэтому спрячусь-ка я под кровать, а там – что будет».
Чисто детский поступок, спрятаться на первый момент.
Том вышел из-под кровати с поджатым хвостом, которого у него почти не было. И смотрел на меня, как нашкодивший ребёнок, хотя я ему ещё ничего не говорил о его проступке. То есть он знал, почему он спрятался, догадывался о том, что сотворил. Догадывался и о моём состоянии в этот момент. От инстинкта здесь ничего не остаётся. При инстинктах не рассуждают, а здесь – налицо его рассуждения, без которых не спрячешься под кровать и без которых не посмотришь виновато в глаза хозяину.
Да это и не я один такой «наблюдательный». В одной из книг известного геодезиста-исследователя и путешественника Григория Федосеева описан примерно подобный случай с их собаками Лёвкой и Черней. В одно время их бригада разделилась на две, чтобы идти разными маршрутами: одной сплавляться на лодке по реке, а другой идти по суше. Собак тоже разделили: Лёвка был прикомандирован к лодке. На одной из стоянок второй бригады вдруг исчез Черня. Ночь прошла без него, а потом он возвратился, но, почему-то, вместе с Лёвкой. При этом Черня, как ни в чём не бывало, обежал всех по очереди, поздоровался, а Лёвка ни к кому не подошла, ушла и легла под куст с каким-то виноватым видом. И хотя её просили подойти, она не подходила и виновато поджимала хвост. Потом оказалось, что Лёвка сбежала от группы с лодкой, поймала где-то годовалого медвежонка (она любила медвежатину, даже больше – медвежье сало) и полакомилась вволю. А Черня каким-то образом это всё пронюхал и убежал к месту пиршества. Пришли «домой» уже вместе. Вот эта Лёвкина вина и отражалась на её поведении. Вероятно, потому она и чувствовала себя виновной, что возвратиться-то она должна была не сюда, а к тем, к кому и была прикомандирована.
Это почти так же, как в моей книге «Заветные сказки». В какой-то главе я писал о человеке, что это за существо, что он значит. Вот там я и написал, что определений «что такое человек?» может быть очень много, и в целую книгу не поместится. Например, вот это: «Человек, это существо, которое привязало к палке камень, зная, для чего это делает».
Так же и с Томом. Он спрятался, поскольку знал, что сделал плохо.
Но эти рассуждения и мысли, вероятно, оттого, что очень этого хочется…
У Тома была любимая резиновая игрушка, прыгучая такая. Бросишь ему, как будто бросишь, он уже весь вспрыгнет, поглядит быстро по сторонам, но понимает, что его обманули. А когда игрушка полетит по коридору или по полу комнаты, тут уж он за ней помчится. Ноги по паркету скользят, пробуксовывают. А паркет у нас мощный, дубовый, скользкий. В каждой комнате дощечки разных размеров.
Найдёт Том игрушку, принесёт и, как будто нехотя, отдаёт в руки, давай, мол, ещё. А когда-то и не даёт. И если ты перестаёшь у него отнимать, то тут уж он сам отдаёт её в руки либо положит с тобой рядом на пол. А то ещё положишь эту игрушку на полочку над дверью. Том сидит и пристально на неё смотрит, считая, что она упадёт от его пристального взгляда. Читал он, вероятно, Константина Паустовского, у которого в одном рассказе есть такое, что, мол, свеча горела так тускло, кто, казалось, погаснет от пристального взгляда. Но игрушка не падала, пока ему её не сбросишь. А уж тут он во всеоружии, начинает метаться с ней по всей квартире…
Приехали как-то мои родители. Они жили в посёлке Узуново по Павелецкой дороге. Как раз Павелецкий вокзал был недалеко от нашего дома на Пятницкой. Всегда что-нибудь привезут. Наварят холодца, яиц несколько «трафареток», как говорил отец. Холодец отец замораживал, привозили ледяным, в «окорёжках», так тоже отец говорил. А то и кур, если повезёт там купить, творогу наделают. Само собой – со своего огорода – картошка, квашеная капуста, редька, свёкла, морковь.
Отец мой работал в совхозе пчеловодом. Всегда у него были собаки, для охраны пасеки. Чаще всего выбракованные кавказские овчарки. У нас в архиве есть фотография одной такой собаки. Её выбраковали из-за короткой нижней челюсти. Печенье с земли, например, взять она не могла. В деревне у нас, когда мы жили в степных краях, тоже всегда были собаки. Но в дом собак никто не пускал. Их место – двор и улица. Не то, что кошка. У неё, кроме двора и улицы, ещё и дом, даже может и рядом с человеком поспать, полежать, поласкаться с ним. Собака была и в деревне Яковлевское, где жили родители до получения квартиры в посёлке.
Но это была собака у подъезда их дома, ничья и породы никакой. Эта собака тоже есть у нас на фотографии 1977 года вместе с начинавшей ходить дочкой: на переднем плане – сидящая наша собака, на втором – осторожно переступающая по траве дочка, а на третьем плане – бабушка Вера (для маленькой дочки – прабабушка). Следит, как бы чего не вышло. Ребятишки собаку просто замучивали, верхом катались, таскали за шерсть. Но она только морщилась и даже не позволяла себе на них огрызнуться. При случае только убегала от шалунов. Вот тебе и «никакой породы». Она сторожила наш общий дом и территорию вокруг него. Однажды мимо пробегала свора чужих собак, произошла драка, в которой наша собака погибла. Драка была такая остервенелая, что собаки не обращали внимания на людей, которые их разнимали…
Так вот, приехали в очередной раз родители, а у нас в квартире собака. Отца как-то даже передёрнуло, так он это воспринял. Мама-то ничего, сразу с Томом стала заниматься, а отец косо так на это смотрел. А мы им демонстрировали все способности нашего питомца, которым он уже обучился к этому времени. Игра с его игрушкой. Потом научили его переворачиваться через спину, им тоже продемонстрировали. Вот это делалось незаметно для окружающих. Сижу я, например, на стуле. Говорю тихонько: «Том!», а сам пальцем, так, чтобы Том видел, а другие – нет, делаю круговое движение. Это ему команда, чтобы перевернуться на спину.
И ещё. Сидим, смотрим программу «Время». Уже заканчивается. Я смотрю на Тома, он – на меня. Ждёт «заветного» слова «гулять». Закончилась программа «Время», я говорю Тому:
– Ну что, Том, пойдём?
Том насторожился, но другой реакции пока нет, поскольку не прозвучало «заветное» слово.
– Гулять-то пойдёшь? – спрашиваю.
Тут уж он взвивается до потолка, прыгает около меня, по комнате бегает. Но я ещё не всё сказал. Говорю:
– А где твой поводок, неси его сюда.
Том реагирует, понятно, на ещё одно заветное» слово, «поводок». Он бежит за ним к входной двери, где и лежит, дожидается своего часа этот поводок, тащит его в комнату. Вторым заветным словом, равным «поводку», было слово «верёвочка». Это я сделал для разнообразия, так больше видно, что не всё тут просто.
Смотрю, а отец просто ошалел от такого нашего «диалога» с Томом. Зауважал нашего питомца.
Пришли мы с гуляния. У отца в руках Томина игрушка. Смотрю, а отец стал с ним играть, как и я. Ну, слава Богу! Образовалось. А то ведь могло и по-другому получиться, не принял бы его никак.
Утром, слышу, в комнате, где спали родители, мамин смех. Вхожу, а мама рассказывает:
– Ну, какой же Том-то умный! Я просыпаюсь, а он сидит на полу, голову свою положил ко мне на подушку и смотрит на меня. Я, прямо, сначала испугалась.
А за завтраком отец, посмотрев на нас, сказал:
– Да вы, наверно, с ним из одной тарелки едите?
– Ну что ты, папа? Из какой одной тарелки? – отвечаю я. – Просто у него такая же тарелка, как и у нас. Она, вон, и с отметиной, чтобы не перепутать.
Сказал, а приведись такому случиться, и ели бы из одной.
Ели не ели, а случай такой представился. Нашему институту в 1990 г. дали участок земли рядом с Вельяминово Домодедовского района для огородничества и под строительство дачного домика. Наша семья тоже получила участок, десять соток. Приехали мы туда все вместе, Тома тоже взяли. Июнь, жарко. На соседских дачных участках попросили воды, набрали её в полиэтиленовую канистрочку, которая имела две крышки-чашки, чтобы из них можно было попить. Сидим под дубом. Ребята наши попили, я себе тоже налил, поставил рядом. Слышу, вода плещется, как будто. А это Том, которому уже налили отдельно в какую-то посудину, лакает из моей чашки. Напился он, я вылил остатки, чуть сполоснул, себе налил и тоже попил.