Предатель, или Умение выжить
- -
- 100%
- +
12
не подразумевающая собственное развитие, а к учёбе она стремилась очень сильно. Мне было очень интересно общаться с ней, потому как её любознательный ум дико противился зубрёжке, а требовал последовательных доказательств. Был даже случай, когда она не смогла ответить ученику, в чём откровенно призналась перед классом. Это был поступок! Все учителя были возмущены! Но когда она через несколько дней посвятила открытый урок ответу на этот вопрос, всех желающих класс не вместил и мы переместились в зал. Она прочла очень интересную, увлекательную лекцию, которую мы все прослушали, затаив дыхание. Директор тут же подсуетился и отправил её в район для обмена опытом. Там же, в районе, согласно директивы о «омоложении» руководящего состава меня и этого педагога назначили новым директором и завучем. Директор и завуч с удовольствием передали нам свои полномочия, сами утвердив во всех кабинетах это решение. Стоит ли удивляться, что вскоре я сделал предложение и женился на своём завуче. Работа близких родственников в руководстве была запрещена и видимо поэтому, вскоре, по партийному набору, меня направили в школу Красных Командиров. Жена к этому времени была на последних месяцах беременности. Школа Красных Командиров – это некое уникальное явление. По примеру табели о рангах в царской России был составлен подобный табель, где директор школы приравнивался к майору и автоматически становился политруком – замполитом. Но, учитывая, что ни малейшего представления о военной службе мы не имели, для нас и были созданы эти курсы.
Вот когда вспомнился дед, с его тягой к идеальной чистоте, порядку и чёткостью планов с прозрачным пониманием их реализации. Закончив курсы, я был направлен в артиллерийскую часть за Уманью. Началась моя служба кадрового военного, имеющего молодую жену, к тому времени директора школы и трёхлетнюю дочь, а так же бесчисленную родню жены. Родители и брат жили своей жизнью, очень вяло интересуясь моей, дед сильно болел, практически не ходил и весной умер. С части меня на похороны не отпустили – дед не близкий родственник, мы готовились к сборам, так что каждый офицер был на счету. Я вспомнил последний разговор с дедом, когда он сказал, что на его похоронах я не буду. Может предвидение, а может и совпадение.
13
Надо заметить, что эти годы сильно отдалили меня от забот и интересов родителей и брата, а со смертью деда, я стал практически безучастен к ним.
На службе же мне нравилось всё: выправка, идеально подогнанная форма, этикет, чёткая постановка задач и строгий отчёт о выполнении заданного. Режим дня, продуманный до минут сплотил часть в единый коллектив с пониманием каждым своей миссии. Так было, но недолго.
В город я не наведывался несколько лет и потому то увлечение, которому я хотел посвятить жизнь – угасло естественным путём. Профессор ни одного раза не прислал весточку о себе, хотя мной были отправлены поздравительные открытки к праздниками – но безответно. Я рассудил так: если тему продвинуть нельзя ни под каким предлогом, то смыл мне посылать весточки? Скорее всего так и было. К примеру лиса – она вовсе не хочет сделать убыток хозяйству крестьянина, её это вообще не беспокоит. Ей нужно питание – курица и она просчитывает варианты рисков в плане охоты. Выбирает курятник по каким – то ей понятным критериям, наблюдает как куры пасутся, как их закрывают и готовит план охоты. Если этот план не удался, она не отчаивается, лисица ищет принципиально новый подход к цели и в этом проявляется её воля к жизни. Мне очень досадно, что научная работа безнадёжно оборвалась, но из этого не следует, что я должен жить неудачником – молодой директор школы, – это то же достойное применение. Дослужиться до майора было очень не просто, званию должна была соответствовать должность, а должность – это личный состав, за который ты несёшь ответственность и от которого зависит получишь ты повышение, останешься на месте или будешь расти. Я же привык отвечать только за самого себя, отношение со школьниками и учителями удавалось сохранять ровными, потому что все понимали ту красную черту, которую преступать никак нельзя. В армии всё было сложнее. Главное – кадровые офицеры чуть ли не демонстративно игнорировали нас и старший лейтенант, меня – майора, офицером считал условно, хотя согласно Уставу выполнял требования безоговорочно.
Армия – это порядок, а порядок – это, прежде всего, твой облик во всех проявлениях, от внешнего вида, до качества выполнения своих
14
непосредственных обязанностей. Вот где пригодилась дедова наука! Стараясь стать образцовым офицером, я порядок доводил до совершенства, от идеально заточенных карандашей, до заправки спального места, которое можно было фотографировать, как образец. Это дало свои плоды – меня воспринимали как идеального штабного работника, истинного служаку, у которого кроме службы ни в голове, ни в сердце ничего нет. Семья осталась в деревне, оклад я регулярно переводил им, не нуждаясь в средствах, разве что только на личную гигиену. Внеся незначительную сумму, я питался в солдатской столовой, не с целью экономии, а чтобы поддержать воинское братство. Нельзя на политзанятиях обличать белых офицеров, а самому уподобляться им, не считая солдат за людей. Рабоче – Крестьянская Красная Армия – едина. Это монолитный, сплочённый коллектив защитников Родины. Солдат должен видеть в офицере образец, защиту, старшего товарища, а офицер должен этому соответствовать. Эта моя позиция была практически отторгнута кадровыми офицерами, относящимся к солдатам, сержантам и прапорщикам как « низшей « касте, малоспособными к самостоятельности и поддержанию порядка. Реагируя на такой подход, солдаты воспринимали службу как повинность, которая обязательна на несколько лет, а потом забудется как страшный сон. Это и логично – в ту пору колхозникам паспорта не выдавали и выехать в город он мог только со справкой, где указывалось время прибытия в родной колхоз. Поэтому и мысли у них были о колхозных делах и планы на жизнь неотделимы от колхоза. Свою роль замполита я понимал, как роль исповедника. Ко мне ходили солдаты, рассказывая о своих проблемах дома и не службе, я же старался понять и дать совет. Такое отношение определило своеобразный статус – доверие и уважение солдат на фоне прохладных отношений с кадровыми военными. Как – то командир мне сказал :
– Не могу сказать, что ты влился в коллектив, но своё место ты занял – это точно. Служи, как служишь.
Это было официальное одобрение моего курса, а значит предстояло совершенствоваться в этих рамках.
15
НАЧАЛО ВОЙНЫ
Природа готовит всё живое к грому и молнии. Атмосферное давление, облачность, самочувствие, – всё предвещает грозу, гром и дождь. Это чувствуют животные, это чувствуют растения, мошкара, это чувствует и человек. Невозможно представить себе, что в разгар безветренного дня, среди яркого солнца вдруг, за секунды ударит сильнейший гром, с разрядами молнии и начнётся ливень и всё это за мгновение. Это не стресс, – это явление параллельного измерения, в котором человек совершенно беззащитен и не устойчив к внезапным радикальным изменениям. Ужас, полагаю, парализовал бы волю, не позволяя адекватно мыслить и действовать. Так цунами, сметая всё вокруг, заставляет людей бессмысленно бежать, хотя очевидно, что скорость бега не сопоставима с распространением стихии. Паника. Истерика. Помутнение рассудка. Осознание полной беспомощности. Природа готовит всё живое к ненастью. Природа готовит всё живое к смене погоды и времён года, готовит, медленными намёками, а уж дело всего живого – как к этому отнестись. Орангутанг – единственный примат, который на невероятной высоте строит из веток жилище, готовясь к ненастью.
Место дислокации части находилось на окраине маленького посёлка, значительная часть которого прямо или косвенно трудилась у нас в части. В части был свой хоздвор, свиноферма, коровник, птичник – всё это требовало ухода и кормов. Вокруг нас находились сёла и два небольших посёлка, потому вести к нам пищу было делом хлопотным и командование части старалось максимально задействовать свои возможности. К нам вела самостоятельная железнодорожная ветка, которая использовалась крайне редко.
Командир части был фигурой незаурядной. В гражданскую, его часть была отведена с линии фронта для отдыха и доукомплектации. Никому бы и в голову не пришёл бы манёвр, совершённый врагом, сложный маршрут и их атака была похожа на расправу палачей с жертвами. Выжили немногие. С тех пор наш командир, старался весь сезон проводить на учениях, готовясь к отражению возможной атаки. Он был далёк от политики, зато понимал, что только много раз испытанная,
16
слаженная боевая единица и является ячейкой армии. Потому он до максимума усложнял условия учений, добиваясь максимального эффекта, при этом сам носился по полигону как одержимый, подавая пример всему офицерскому составу. Эту атмосферу нагнетания вероятной угрозы ему удавалось поднять до максимального градуса, так что никого из нас ничего больше учений не интересовало. Так было и в тот раз.
Наша артиллерийская часть находилась на громадной лужайке посреди леса, где проходили плановые учения. Мне, как замполиту, была поставлена задача – следить за выправкой состава и за регулярностью плановых полит занятий. А как личному составу сохранить выправку, боевой дух, готовность исполнять свои обязанности здесь, где нет коммуникаций, где пыль в разгар лета, заставляет следить за своим внешним видом с особой тщательностью. И занятия в поле, под палящим зноем, – это не прохладные учебные классы в здании дореволюционной постройки. Не только рядовой состав, но даже офицеры, сбивались с привычного ритма, опаздывая на занятия, обременённые целым рядом новых проблем. Я хотел быть во всём примером, – потому подворотничок подшивал три, а иногда и четыре раза на день. Было сложно с глажкой, стиркой – особую заботу требовали сапоги. Даже идеально ухоженные, они вмиг покрывались пылью. Протирать их не имело смысла, так как пыль лишь размажется по гуталину и цвет поменяется на грязно – серый. Что говорить об уходе за обувью после дождя! К политзанятиям я готовился досконально. Когда – то я был на громадном сталепрокатном заводе – не мыслимых масштабов. Рядом с заводом стоял городок, где практически все жители работали на заводе, хорошо зная друг друга. Так вот парторг этого завода, проведя экскурсию по промышленному гиганту мне сказал:
– Ты видишь как стабильно и уверенно работает эта махина, управляемая людьми, каждый из которых досконально знает что должен делать и за что отвечать? Это и есть Советская власть.
Я хорошо запомнил те слова, соорудив из них основу, для построения занятий. Рядовой, сержант, прапорщик, младшие офицеры – должны чётко понимать – в чём именно должен проявляться их патриотизм. Патриот – водитель с автомобилем в плохом техническом состоянии – это
17
неосознанный враг. Да! Не меньше! А если тревога и нужно вести личный состав на место где идёт бой и где ждут помощи, а у него авто не заводится? Диверсант то же бы вывел автомобиль из строя, совершив то же действие, только сознательно. В чём разница? И суд для разгильдяя и врага – схож, по их вине погибли люди, не дождавшись подкрепления. Эта, проводимая мной, идея дала хороший результат, – каждый занимался порученным делом, переживая, чтобы его усилия не дали сбой. Немыслимое количество смазочных веществ – было гарантией, что ничего не заклинит, замки откроются, механизмы сработают. Наше расположение походило на муравейник, где каждый муравей видел чёткую цель и средства достижения её.
Сложнее было с объяснением международного положения. Это обширное поле для противоречивых рассуждений рано или поздно превратило бы занятия в диспут клуб и совсем не факт, что точка зрения партии преобладала бы. Моя позиция была предельно ясна и наглядна.
У служащего сильно болит живот и он, не рассуждая и ни с кем не консультируясь, бежит в санчасть. Если он не может идти – его несут в санчасть. Медработник не читает лекцию слушателям, что случилось и как будем лечить, он остаётся с больным наедине и в силу профессиональных знаний и опыта оказывает лечение. Мы верим нашей партии, парии, которая имеет множество международных институтов, которые досконально владеют информацией. Как врач, приписывает выздоравливающему таблетки и процедуры, так и к нам, высшее начальство, спускает методички, где чётко и ясно изложены итоговые выводы, которые мы должны усвоить как аксиому. Кто хочет стать международником, после армии – может поступить в специализированное учебное заведение, военное или гражданское, где его обучат этой профессии. Другое дело, я старался как можно доходчивее, на конкретных примерах, донести содержание материала.
До окончания сборов осталось четыре дня, а из опыта скажу – это самые сложные дни. Все считают, что всё уже закончилось, что оставшиеся дни это формальность нужная, но бесполезная. Это период самовольных отлучек, употребления алкоголя, халатного отношения к своим непосредственным обязанностям и иных отклонений. Именно поэтому я метался по лагерю и днём и ночью, проверяя всех и вся.
18
Вторник. Ничем не примечательный день, в привычной суете длился до обеда. Именно перед самим обедом случилось невероятное, перевернувшее мою жизнь и миллионов подобных мне. Ровный гул моторов и самолёты с чёрными крестами на крыльях начали методично расстреливать лагерь. В это невероятно было поверить! Все кинулись в лес, потому, как даже расчехлить орудие и хоть как- то постараться выстрелить – было не реально. Расстреляв всё что можно, самолёты сменили бомбардировщики, которые не стреляли, а покрывали всю площадь воронками от разорвавшихся бомб. Только достигнув результата в виде выжженного поля, авиация удалилась. Мы начали робко выходить из леса в совершенно подавленном состоянии, не веря в происшедшее. Это какой – то гипноз, чудо! Мозг, психика не могли воспринять и оценить происшедшее и потому назвать нас вполне вменяемыми было бы преувеличением.
Три часа назад мы жили в другом измерении! Начали построение, чтобы понять, кто жив и произвести перепись. После, командир приказал все раненых снести к сестричкам, а убитых захоронить в общей могиле, изъяв документы и имеющиеся вещи. Каждый из нас, что солдаты, что офицеры – считали себя жёсткими людьми, военными, чей характер готов к любым испытаниям. Это было заблуждение. Обилие крови, раненых, не просто убитых, а растерзанных тел – помутило сознание. Раненые. Мы несли молодого парнишку, в бреду говорившего бессвязные предложения, у него была буквально раздроблена рука, которую перевязали, остановив кровь. Левая нога была то же в крови – рана или это кровь от руки – не знаю и до половины оторванное ухо, которое почти не кровоточило. Нести было тяжело – грунт бобами был разбит и разрыхлён, мы еле дотащили его к экспромтной медчасти и медбрат, бегло осмотрев его сказал положить подальше, метров 10 в тень, объяснив, что сначала помощь нужно оказать тем, кому её реально оказать, а пробовать делать сложные операции и ампутации в таких условиях не возможно.
Так что было делать? Найти живого тяжелораненого и оставить? Или нести к трупам? Я приказал всех живых, не зависимо от состояния нести в медчасть. В медчасти работали все, кто хоть ориентировочно
19
что – то понимал в оказании первой помощи. Хотя все мы проходили этот предмет и солдаты и офицеры, но одно дело теория и другое практика. Я, как и все остальные носил на плащ- палатке раненых к санчасти, мёртвых – к месту захоронения, а потом уже из санчасти – к месту захоронения, кто скончался.
Это занятие длилось до глубокой ночи, практически в полном молчании. Не чём было говорить! Видеть такое количество изуродованных трупов, фрагментов частей тела, крови, слышать дикие крики раненых и тех, кому пытаются оказать помощь, организовать ночлег личного состава – это были сверхзадачи. Топоров, пил не было, найти вообще что – либо было не возможно, а когда стемнело, – так и подавно, поэтому ветки ломали руками и укладывали как наст для ночлега. Оказалось достаточно много легкораненых. Кого ранило, кто вывихнул ногу, кто ушибся, кто сильно поцарапался, убегая в лес – у каждого своё. Лекарства доставались только самым нуждающимся и каждый на свой лад « зализывал» раны.
Утром, командир собрал командный состав, чтобы выработать план дальнейших действий. Из-за обилия раненых сами, строем, мы передвигаться не могли, машин не было, понять куда именно следует держать путь – то же было сложно. Когда производился налёт, большая часть солдат, в панике бросали винтовки, убегая в лес, теперь следовало хоть что – то найти в завалах грунта и покореженной техники, без лопат, без подручного инструмента – это была скорее попытка хоть что – то делать. Выбрали здоровых и смышлёных бойцов и отправили их в соседние части и населённые пункты для связи, чтобы сообщить существующее положение дел. Никто не говорил это в слух, но было понятно, что это война. Настоящая, глобальная война и мысль о Пакте Молотова, сейчас так же не уместна, как мечта о госпитале. Ну отправили мы бойцов, через сутки – двое они вернуться. А толку? В округе нет крупных населённых центров и воинских частей. Может кто найдёт какой – то транспорт и медработника и привезёт к нам, в чём я сильно сомневаюсь. Если так бомбили нас, то не меньше досталось и им в посёлке и деревнях. Там паника и свои раненые. Да и каков запас медикаментов в медпункте или в лазарете посёлка? Весь их персонал даже осмотреть всех наших раненых не сможет. Я смотрел на
20
тех, кто трудится, пытаясь облегчить участь раненых – смотрел и ужасался- они еле на ногах стояли, как они что – то могут делать? Все их одежды пропитаны кровью, даже на сапогах засохшая кровь. При таком раскладе, нам бы машин с пятнадцать, да медработников человек двадцать – тридцать, да лекарств немеряно. Легкораненых никто не осматривал, они сами пытались оказать себе помощь, и к утру многие из легкобольных стали тяжелобольными с высокой температурой. Остро стоял вопрос питания и воды. Мы метались до изнеможения, пытаясь замедлить процесс, но это не давало значительных результатов.
Раненые массово умирали и сделать с этим ничего было нельзя, – лекарства на исходе, медперсонала мало и то, он до такой степени истощённый, что чудо, как они вообще на ногах стоят. Питания —нет. Средств гигиены – нет. Ручей бил довольно далеко, потому носили воду в санчасть, а те, кто мог сами переселились поближе к ручью. Мы же дислокацию менять не хотели, ручей бил на открытом месте и очень хорошо просматривался, – это было опасно. Так прошёл ещё один день неведения и только на второй день, вечером, пришёл младший сержант с новостями.
Та небольшая воинская часть / железнодорожные войска/, куда мы его направили – эвакуировалась, место её дислокации – разбомбили. На слух, слышно, что где-то далеко грохочут пушки. В поселении, все кто могли – эвакуировались побросав всё, остались старики и те, кто в силу каких – либо причин уйти не смогли. Куда они ушли, в каком направлении эвакуировались было совершенно не понятно.
Глупо было требовать дисциплины от сильно голодных, одетых в грязную рванину людей. Они ждали от нас каких – то радикальных решений, принципиальных объяснений, а мы сами пребывали в полном неведении. Я постирал форму без стирочных средств, стараясь как можно экономнее использовать воду, но это была уже не форма, а мятая, плохо постиранная одежда. Сидели и лежали мы на траве и на пересохшем грунте, что было видно по одежде. Военными нас никак назвать было нельзя. Чтобы выжить люди стали компоноваться на малые группы – до восьми человек и жить таким самостоятельным коллективом. Сами ходили по лесу в поисках пищи, сами готовили, строили
21
укрытие от дождя самых причудливых форм. Десять дней пролетели как мгновение. Полный информационный вакуум и понимание того, что мы так истощали, что если не примется радикальное решение, то мы здесь все и останемся до конца жизни. Раненые, которым было не суждено выжить – умерли, те, кто пошли на поправку – могли хоть как – то себя обслуживать. Благо погоды стояли солнечные, только роса и периодически туман беспокоили. Информационный вакуум заключался в том, что сведения приходили совершенно разного характера и делать выводы было опрометчиво. К нам, практически ежедневно «прибивались» бойцы примерно в таком же состоянии как и мы, прибивались, не видя смысла самим искать выход из положения. Мы их оставляли в отряде, но судьба их была не лёгкая- никто не хотел принимать их в свой маленький отряд, потому, как при таком голоде, каждой крошке был дан счёт. Приехали две полуторки, это наши солдаты, чуть не под страхом смерти заставили местных приехать, прихватив хоть какие – то лекарства и бочку бензина.
Мы собрали штаб для выработки кардинального решения. Командир озвучил своё решение, к которому, в принципе, мы были готовы.
– Оставаться здесь нельзя, – это путь к смерти. Идти колонной без понимания конечного пути – безумие, – по целому ряду причин. Потому, под свою ответственность приказываю :
– разделиться на шесть групп, я назначу старших, и ориентируясь на местности, опрашивая местных, пробиваться к нашим.
Это единственный шанс хоть кому – то уцелеть. Я, с ранеными, буду передвигаться в сторону населённого пункта, с целью оставить раненых у местного населения, иначе мы оказать помощь им не в состоянии. Двумя машинами мы их развезём по всем сёлам, где их можно разместить.
Мне, как замполиту, достался отряд из восемнадцати бойцов, шестеро из которых к нам « прибились». Пять винтовок, никакого продовольственного запаса, практически без патронов, с двумя гранатами рано утром мы отправились в неизвестность.
Было понятно, что началась война. Стало понятно, что с немцами. Было
21
ясно, что это не надолго и мы победим, – это очевидно. Но взгляд ловил потрясающие пейзажи конца лета, птицы выводили красивые трели, ещё тёплый ветерок ласкал травяные луга и только больное воображение могло предположить, что идёт война, а мы, по- видимому, в окружении. Раненое животное ищет какое – то убежище, чтобы зализать рану и несколько оправиться, – всё остальное его вообще не интересует, – так и мы. Были забыты все лозунги, всё прошлое, нравственные ценности и понятие защиты Родины, – жажда и дикая слабость от голода затмевали разум до уровня покорного безразличия. Идти лесом, пересечёнкой – значит измотать себя до последнего предела и мы старались идти малонаезженными просёлочными дорогами, приблизительно придерживаясь направления. За поворотом, как —то внезапно появилась полностью сгоревшая маленькая деревенька. Она сгорела полностью, но относительно давно, так как запаха дыма не было, только едкая гарь щекотала горло. Я решил за этим убежищем сделать привал. Привал – это значит, что все повалились на землю и молча лежали, ни о чём не думая, пытаясь восстановиться. Вряд ли кто – то будет искать красноармейцев в углях былых строений. К пепелищу даже зверь не подходит. Руководствуясь этой логикой и было выбрано место. Совсем рядом проходила дорога, увидев какой- то отряд – с одной стороны мы могли спрятаться, а с другой – если это наши, выбежать для воссоединения. Меня почему – то слегка знобило, я снял обувь, развесил портянки и растянулся во весь рост. Рокот двигателей то появлялся, то пропадал, но потом стало ясно, что техника приближается к нам. Все мы вскочили, всё же прикрываясь, страхуясь, но в надежде, что это наши и все мучения закончились. Рёв техники был настолько сильный, что было понятно, что это громадная колонна, а раз так, то откуда взяться вражеской колонне в таком объёме? Это точно свои! Каково же было наше разочарование, когда появились необычные мотоциклы, обустроенные пулемётом и военные в незнакомой нам форме, – но точно не наши. Дальше шли два танка с крестами, грузовики с солдатами, буксирующие пушки, невиданная бронированная автотехника – громадная колонна техники, с большой численностью солдат. Мы, как измученные зайцы смотрели на продвижение стаи ухоженных львов. Зрелище настолько впечатлило и подавило, что любые комментарии не имели смысла. Из одной из бронемашин солдат
22
вскинул вверх пачку листовок, которые ветер разбросил в разные стороны. Колонна прошла. Мы довольно долго молчали. Все наши надежды и мысли были коренным образом обращены в ничто. С кем воевать? Кому? Что нам делать? Кто – то принёс несколько листовок. В них сообщалось, что солдатам, перешедшим на сторону вермахта будет дарована жизнь и работа. Те же, кто приведёт пленённого командира или политрука, будет доверено воевать с большевизмом в спецчастях. Листовки собрали, так, что у каждого в руках был этот пропуск. Я пользовался авторитетом настолько, что листовку дали и мне, предложив переодеться. Встретив мой отказ, никто никак не среагировал. Появился реальный шанс выжить, причём впервые! Практически утопающему кинули круг помощи, при этом не важно кто, тебя спасают! Хочешь – откажись от круга и тони. Кому и какую пользу принесёт твоя смерть? Только корм рыбам и ракам. Жизнь полна непредвиденных поворотов и может быть удастся выжить и вернуться к своей семье, воспользовавшись не словоблудием, а реальным шансом. Среди нас, кроме меня, был ещё один коммунист, некогда плотный старшина Панков. Голод и жажда, для этого полноватого человека оказались губительны, – он еле передвигался.