Русская Темрязань далекая и близкая

Глава вторая. Огашка-Сирота и «золотой» жених

По преданию, жили в ту пору в ветхой избушке, на крутом берегу Волги, около самарской крепости, девочка – подросток со старой мордовкой – ворожеей. Старуху звали Штурочкой, а юную барышню Огашкой-Сиротой.

Семь лет назад повстречала в крепости Штурочка одетую в лохмотья и чумазую, с болячками на лице, худенькую девочку, совсем дитя.

–Авакай, дерякай! – Запричитала мордовка, глядя на замерзшую до посинения беспризорницу с нищенской сумой на плече, – чья же ты такая? И как тебя звать? Девочка, сверкнув большими зелеными глазами, тихо ответила:

–Ничья я. А зовут меня Огашкой-Сиротой.

–Ты что из приюта убежала?

–Убежала.

–А почему?

–Ребятишки там дерутся, щипаются.

–А где теперь ночуешь?

–Кто пустит – у тех и ночую,

–А ко мне пойдешь?

–Пойду.

Сама Штурочка росла сиротой и с пониманием отнеслась к бездомному дитю. Привела она Огашку-Сироту к себе в избушку, сняла с нее лохмотья, отмыла в корыте грязную беспризорницу, до бела в теплой воде. Потом накормила козьим молоком со ржаной палишкой, и спать уложила рядом с собой.

Наутро девочка проснулась, спрыгнула с лежанки и молча стала надевать свои лохмотья. Жалко стало Штурочке Огашку-Сироту, и она спросила ее:

–Куда собираешься в такую рань?

–Пора мне, пойду пройдусь по рядку, а то бабы скоро на работу разойдутся. Штурочка вспомнила, как сама нищенствовала, и у нее слезы потекли по щекам.

–Детка, не торопись, молочка вот парного попей, а может, со мной жить останешься? Вдвоем будем жить. Огашка-Сирота улыбнулась Штурочке и ответила:

–Ладно, Ты добрая. Останусь, пожалуй.

Так, на закате своей жизни приютила старая мордовка чужого дитя, вырастила и воспитала. И была Штурочка вознаграждена Богом. Девочка оказалась не простая, а одаренная редким талантом руками исцелять. Горячие ладони у нее были с живительной силой.

Открыла Штурочка этот дар у Огашки-Скроты случайно. При смерти лежала старая мордовка. Приступ головной боли у нее случился. Когда Штурочке стало уже невмоготу, она подозвала Огашку-Сироту к лежанке, чтобы попрощаться и наказ дать.

Девочка подошла к Штурочке, водички из кружки дала попить, потом с состраданием стала ладонями у умирающей на лице морщины разглаживать, волосы на голове поправлять.

От прикосновения детских горячих ладоней Штурочка вздрогнула, точно проснулась, и в голове у нее посвежело, боль отпустила, дышать стало совсем легко. Старая мордовка поняла, что ее Огашка-Сирота оживила. И возрадовалась она этому чуду.

«Боже мой, дочь-то моя приемная – целительница, а в этом деле я знаю толк. Осторожной мне надо быть, чтобы этот дар Божий у дитя не спугнуть. Господи, вразуми, как мне дальше быть, чтобы девочке не навредить. Народ кругом темный, еще посчитают люди Огашку-Сироту за колдунью, и, Боже упаси, могут ее сжечь. Господи помилуй, Господи помилуй, Господи по-ми-луй! Аминь».

Огашка-Сирота смекнула, что Штурочка ожила, криз прошел и она, перекрестив больную, сказала:

–Мама, я вижу, тебе полегчало, усни с Богом в душе, и совсем поправишься.

–Да, милая, спасибо, оживили меня твои горячие ладони, божьей силой они у тебя обладают, только об этом никому ничего, будем об этом знать только мы с тобой. Аминь.

–Мама, а я о ладонях давно знаю. Я ими кошек и собак лечу. Вот и тебя воскресила. Мамочка я тебя так люблю, ты у меня очень мудрая и всевидящая. Так люди говорят, а они зря не скажут. Спи, потом еще наговоримся, поправляйся скорее. Я тебе песенку спою о весне. Весна сейчас на дворе. Светит солнышко, светит ясное… И под музыку нехитрой детской песенки Штурочка уснула, чтобы проснуться совсем здоровой.

Да в ворожбе и целительстве старая мордовка знала толк. Под ее наблюдением Огашка-Сирота научилась менять температуру ладоней, усиливать и ослаблять их живительную силу, управлять собой, своей энергией, людям ее передавать.

И в избушке, само собой, дела пошли в гору. На их обеденном столе появился достаток. В большом кованном медью сундуке у Штурочки завелись свободные деньги. Она их копила на приданное приемной дочери, А как же, ведь у нее росла невеста.

Штурочка за несколько лег Огашку-Сироту научила грамоте, покупала ей книги рукописные по знахарству, печатные по лекарству Девочка оказалась любознательной, с интересом читала вслух, желала и дальше учиться на доктора в колледже. Но у мордовки еще не было таких денег, но и надежды она не теряла. Любимым изречением у нее было: «Деньги – голуби, у людей будут и к нам прилетят».

И Штурочка добилась своего, сумела пристроить Огашку-Сироту на курсы сестер милосердия. Не ахти какая профессия, дорого было получить диплом – то, что необходимо для Огаши-Сироты с ее способностями, позволившими ей законно оказывать медицинскую помощь, заниматься целительством.

В тринадцать лет Огаша-Сирота подросла, похорошела, вошла в характер, самостоятельной стала, в избушке повела себя хозяйкой. Радовалась Штурочка, да недолго.

Где тонко – там и рвется. Родная мать объявилась у Огашки- Сироты. Это когда девочка встала на свои ноги. Спрашивается: А где ты раньше была? Для старой мордовки это было смертельным ударом.

В крепости это случилось, на толкучке. Штурочка торговала настоями лекарственных трав, мазями, сухими пучками зверобоя, мяты и другими лекарственными травами. А Огашка-Сирота торговала рыболовными крючками, поплавками, грузилами, украшениями разными. Около нее бойкой, веселой, с шутками, да с прибаутками толпилась молодежь. У старухи и юной барышни торговля шла с немалым наваром. Зря время на толкучке, они не вели.В разгар торговли и притиснулась к Огашке-Сироте непутевая Авдотья с повязкой на лице. Было такое впечатление, что у женщины зуб болит.

Старая мордовка узнала разбойницу с большой дороги, вдову сосновского казака Степана Грязного – телохранителя Стеньки Разина.

«Вот, шалую, черт принес», – подумала она. – теперь жди какой- нибудь беды, деньги будет вымогать, или еще что…».

Авдотья молча кивнула Штурочке головой, а Огашке-Сироте сунула, как маленькой, конфетку с мохром и сказала ей на ушко:

–Золотце, наслышана я о твоем целительстве от своих людей. Помоги, детка, мне, озолочу. Сними с моего лица безобразие, на людях стыдно показаться, хожу вот с повязкой. Слышала я, что ты можешь и никому не отказываешь, Богу буду за тебя молиться. Надежной крышей буду.

Авдотья сняла повязку и обнажила красный шрам во всю правую щеку и склонилась к сидящей Огашке-Сироте.

Девчонке не приятно было дотрагиваться до безобразного лица, но она пересилила брезгливость и, заставила себя дотронуться до безобразного рубца.

–Отче наш, иже, еси и на небесах… – стала читать вслух при всем народе Огашка-Сирота. Толпа молодежи безмолвствовала. Старики и старухи, глядя на юную целительницу, крестились.

Авдотья почувствовала прикосновение к лицу нежных горячих ладоней, от которых пошло по ее телу живительное тепло и она встрепенулась. Она вспомнила свою двухлетнюю дочь, у которой тоже были такие же приятные и горячие ладони. Злая судьба разлучила ее с ненаглядной Огашечкой.

«Господи, Иисусе Христе, – запричитала про себя взбудораженная воспоминаниями, верующая в Бога Авдотья и стала пристально вглядываться в лицо девчонке – целительнице, – да ведь это моя дочка, так и есть. Те же у нее большие зеленые глаза и мордочка родная. И вся эта Огашка-Сирота такая, какой я была в четырнадцать лет. Вот радость-то, какая, наконец-то я нашла свою кровинушку".

У Авдотьи на лице засияла счастливая улыбка. Она не вытерпела и тут же призналась Огашке-Сироте:

–Золотце, вот лечишь ты меня, а не догадываешься, что родная мать стоит, нагнувшись перед тобой. Да, родненькая, истину я тебе говорю и не могу сдержать слез, плачу от радости.

До Огаши-Сироты дошел смысл сказанных ей женщиной слов. Она побледнела, оторвала от чужого безобразного лица руку, вскочила и уткнулась головой в подол Штурочки.

–Мамочка, я боюсь эту женщину, мне страшно, не отдавай меня никому. Только тебя я могу любить. Давай пойдем домой! – голосила Огашка-Сирота.

Старая мордовка обняла Огашку-Сироту, оттолкнула от нее Авдотью.

–Что мелишь, непутевая, спьяну, что ли? Оставь нас в покое, иди куда, шла. Не пугай дитя.

–А я не пугаю, наоборот, я с лаской. В четырнадцать лет я такой же была, как вот она. Видишь, Штурочка, глаза у нее мои зеленые и мордочка схожая. Дурак глянет и поймет, что она моя дочь. Или у тебя, юродивая, сомнения есть?

Маленькая, худенькая, старенькая Штурочка приняла воинственную позу, готовая умереть, но защитить приемную дочь. Она тяжело дышала, по ее лицу молнией сверкали судороги. Авдотья улыбнулась и сказала:

–Не паникуй, юродивая, сейчас у меня времени нет. Как-нибудь я к вам загляну в избушку с гостинцами. Рубец – шрам на лице мне надо полечить, срам снять. Вы, я слышала, это можете. Ждите.

Кончилась в избушке спокойная жизнь. Хуже ничего нет, чем ждать да гадать. Штурочка с Огашкой-Сиротой решили, чтобы не мотать себе нервы, признать Авдотью родной матерью, но стойко, до последнего стоять за себя, чтобы их не разлучили. Было оговорено много вариантов совместной с Авдотьей жизни, но расклад не получался. Совместная жизнь с беспутной Авдотьей их не устраивала. От ожидания и переживаний у Штурочки сердце стало шалить, грудная жаба стала душить.

А Авдотья не заявлялась. Так, в кошмарном ожидании прошел целый год, наступила весна второго года. Наконец-то весть пришла от Авдотьи. Монашка ее принесла, помолилась на образа и сказала:

–Мир вашему дому. От Авдотьи я. Сама она к вам не может прийтить, царские слуги ее в острог засадили и надолго. Велела она дочке передать, чтобы на свиданку пришла. Рубец у нее рассосался, хочет ее отблагодарить и слово сказать.

Штурочка нахмурилась и ответила:

–Ничего нам с дочкой от тюремщицы не надо, пусть оставит нас в покое, обойдемся без ее подачек и благодарностей, от непутевой все можно ожидать, может за долги дочерью расплатиться. По ней, непутевой, петля давно плачет.

–Ты, старая, не задирайся, сама знаешь, какая Авдотья, прихлопнет тебя как муху и только от тебя мокрое пятно останется, у нее руки длинные, она и из острога достанет. Ничего она с дочерью не сделает. Ей надо только с ней свидеться и слово сказать. Пусть поговорят родненькие, может в последний раз.

С тяжелым сердцем Штурочка собирала передачку тюремщице. Огашке-Сироте наказала вести себя на свиданке настороже и ничего Авдотье не обещать.

–Огаша, за какие грехи нас с тобой Бог наказал, породнил с не путевой, нет нам до нее дела, раз села то пусть и сидит, грехи перед людьми и Богом замаливает.

Острог находился в крепости Самара. Большой деревянный дом с узкими решетчатыми окнами, рядом изба-столовая и баня были огорожены высоким частоколом. Самарская тюрьма гляделась, как крепость в крепости. Огашка-Сирота со страхом шла мимо часового по коридору тюрьмы, ноги у нее были как ватные.

«В острог лучше не попадаться», – думала она.

Мать Огашку-Сироту встретила на пороге барачной избы, в которой было полно народу. Говорили все громко с плачем и выкриками. В помещении было сумрачно и душно. Увиденным, девчонка была потрясена.

Авдотья дочь зажала в углу, стала ее обнимать, целовать, в ухо кричать. От чего той сделалось совсем дурно.

Огашка-Сирота стояла перед матерью-тюремщицей, зуб, на зуб не попадая и плохо соображая. Но матерая разбойница говорила и говорила, повторяя одно и то же, и втолковывала смысл своих слов, как гвозди вбивала.

–Дочка, никакого Бога нет. Сказки это. Люди сами придумали Бога для дураков. Есть вот у тебя родная мать. Я тебе и Бог. Слушай меня одну и исполняй, что велю. Ты уже взрослая. Я в твои годы уже мужиками командовала, крутая на расправу за непослушание беда. Боялись они меня, как огня. Вижу я, что и ты вся в меня и мордашкой, и сметкой.

Слушай, дочка, вот для чего я тебя вызвала на свиданку. Плохи мои дела. Заточили меня царевы слуги в острог надолго, А дел у меня на воле невпроворот. Теперь тебе свои дела передаю, которые я не доделала. Есть у меня на воле людишки, тебе я их передаю. Они тебя сами найдут, и беспрекословно подчиняться будут. Богом ты у них будешь.

Велю я тебе, дочка, ехать жить в лесное село Сосновку. Она находится далеко отсель, за Сызранью. Там у меня сын живет один-одинешенек, сироточка неприкаянная. На год только постарше тебя.

Ты вот в городе выросла, бойкая стала, грамотная. А он там деревня деревней, нищий, ни читать, ни писать не умеет. Пока в полный ум входишь и в силу, поживи детка, в лесу на всякий случай чтобы за тобой слежку не учинили из-за меня. И заодно с Васяткой займись, грамоте его обучи, в люди выведи. В лесу привольно жить. Дичи там и рыбы полно. Руками ловят кому не лень.

Все я, дочка, продумала. Поживешь в Сосновке, не покаешься. Завидный жених там растет, богатырем будет. Никиткой счас его зовут. На год он старше тебя, ровесник моему Васятке. Они одну грудь Лапушки Груни сосали, значит, считаются по лесному обычаю молочными братьями. Но ты знай и всегда помни, что Васятка с Никиткой Босым – враги по крови. Их отцы по глупости золото не поделили. За что оба жизни лишились и сыновей своих осиротили. А кто из них виноват, долго рассказывать. На месте сама разберешься.

Мучает меня, дочка досада, что за кровь своего первого мужа – лихого казака не успела отомстить. А сейчас в остроге сижу. Одна у меня надежда: вы с Васяткой праведный суд свершите. Уверена я, что, ты влюбишься в Никитку с первого взгляда. Предки его из старинного богатырского рода, много золота навозили из походов. Он один наследник скопленного родом богатства.

Не упусти, дочка, сей случай. По приезде в Сосновку войди в доверие его матери – лапушке Груне, деду Родиону Большому. Очаруй своими чарами «золотого» жениха, войди в их семью полновластной хозяйкой. И все их родовое богатство будет нашим. Действуй смело, правда, на нашей стороне. Наш пай Босые, должны заплатить сполна.

Еще долго говорила тюремщица, оглушенной шумом и криками толпы, Огашке-Сироте, совала целовать распятье, взяла с нее клятву, что выполнит ее волю. На том и расстались дочь с матерью.

Добралась поздно до избушки Огашка-Сирота. Встретила ее Штурочка со слезами.

–Не спокойно у меня, дочка, на душе. Покаялась я, что разрешила на свиданку тебя увести, худо чую, сказывай скорее, зачем ты тюремщице понадобилась. Клад, что ли у нее, где зарыт?

–Какой, мама, у нее клад, у нее ничего за душой, злом только полна, как змея подколодная. Ехать нам с тобой велела в Сосновку жить. Там у нее сын нищенствует, наказала его бедолагу в люди вывести. Брат он мне, сказала. И клятву с меня взяла, что выполню ее волю, распятье мне совала целовать.

Штурочка совсем расстроилась, затряслась вся, побледнела и запричитала:

–Авакай, дерякай!.... Вот прохвостка, что удумала. По ее, значит, снимайся с насиженного места и езжай за тридевять земель в дремучий лес волкам и медведям на съедение, нашла крайнюю, авантюристка, безбожница. Управы на нее нет. Бесстыдница, несмышленую бросила, а как ту я вырастила, воспитала, ей самой понадобилась, и права материнские качает. Ни Бога, непутевая, не боится, ни людей не стыдится. Пропьет, пьянчужка, несовершеннолетнюю, продаст, погубит дитя. Штурочка закашлялась, схватилась за сердце и побледнев, свалилась на лавку в судорогах, дух испустила. Огашка-Сирота попыталась оживить мать, щеки ей терла горячими ладонями, но бесполезно. И поняла она, что не выдержало больное сердце старой мордовки, разорвалось.

Всю ночь Огашка-Сирота плакала, глаз не сомкнула, а когда рассвело, пошла к людям за помощью. Любила она Штурочку и хотела похоронить по-христиански: с обрядами и почестями.

И люди помогли Огашке-Сироте, как могли. Всем миром хоронили уважаемую во всей округе сердобольную ворожею- целительницу. Огашка-Сирота и не предполагала, что ее приемную мать все так любили и устроят ей же торжественные похороны. Знать люди помнили, как много доброго сделала старая мордовка.

«Бог взял ее вовремя. Настрадалась бы она со мной на чужбине. Что Бог не делает – все к лучшему», – успокаивала себя Огашка-Сирота, идущая в толпе с кладбища.

Дня через два после похорон наняла Огашка-Сирота карету, запряженную двумя резвыми рысаками. Кучер помог ей погрузить домашний скарб, узлы с одеждой, сундук с приданым, которое сколько смогла скопить Штурочка будущей невесте.

Штурочка много путешествовала по Руси с Огашкой-Сиротой. Куда только они вдвоем не ездили: и в Киеве бывали, смотрели там святые мощи, и в Москве молодого царя Петра видели, играющего в войну в потешной крепости, дивились рослыми его гренадерами. Полюбились Огашке-Сироте дальние путешествия.

По Московскому тракту два гнедых рысака мчали с ветерком печальную Огашку-Сироту в дремучий лес, в совсем иную неведомую ей жизнь. На душе у нее со сменой за окном кареты живописных мест грусть о прошлом сменялась задумчивостью, о будущем.

„Как сложится у меня жизнь с братом, которого я и в глаза не видела? А тем более с «золотым» женихом? Не вернуться ли мне назад пока не поздно? А что я теряю? Была не была, съезжу, повидаюсь с братом, на красивого жениха посмотрю. Не велик расход“.

Стояла весенняя страда. С краю соснового бора на широком поле было полно сосновских вольных крестьян с лошадьми, запряженными в деревянные сохи. Шла пахота зяби под яровые.

Пахал свой клин и Никитка Босой. Первый раз дед доверил ему – пятнадцатилетнему отроку лошадь с сохой без опеки. Для него это было праздником. Не всякому отроку доверят самостоятельно землю обработать как надо. Земля любит сильные и умелые руки.

Высилось солнце над полем, землю до глубины прогревало. Соху молодой пахарь держал твердо, на лошадь покрикивал, когда та от борозды уклонялась. А думы у отрока, как у взрослого о будущем урожае, о хлебе насущном. И лошадь его старается, тянет соху ровно, без толчков, быстро. Никитка цепко держит соху за поручни, как дед учил, не давая кованым железным сошникам вилять по сторонам. Так прокладывается борозда к борозде, жирный пласт ложится на пласт. Для юного пахаря пахота, как игра. А дело-то продвигается по правде и небезуспешно.

На меже клина столпились сосновские мужики. Они глазели на молодого пахаря, дивились его силе и сноровке.

–Гляди-ка, в один день управился. В пятнадцать лет с сохой управляется не хуже мужика, вот молодец, – сказал маленький седой старичок.

Ему ответил рослый детина:

–Босые издревле были сильные и ловкие, одно слово – богатыри!

Никита не прислушивался к разговору зевак. Он спешил закончить пахоту. Под конец пахать особенно было трудно. За день его жара сморила, и ноги отказывались по рыхлой борозде бегать. Ладони молодого пахаря горели от кровяных мозолей.

«В поте лица и с мозолями нам хлебушко достается», правильно дед говорит, что хлеб всему голова. Будет хлеб. Бог даст, праздник. Дома Никитка после сытного ужина напился до отвала студеного медового кваса и вышел на крыльцо, на ветерок. Усевшись на лавочке, он расслабился. Его рука по привычке нащупала в чистых портках тыквенные зерна. Никитка улыбнулся.

«Мама насыпала, знает, что я тыквенные зерна люблю». Мать Никитки Лапушка Груня в это время на огороде возилась, около солнечной стены двора вскапывала грядки под лук и огурцы. С самого раннего утра она была в не настроении. Сон ей страшный приснился ночью. Будто бы на ее глазах во дворе откуда-то сверху на шею Никитки змея упала, здоровенная такая гадюка, длинная с прозеленью. Чешуя на ней так и вспыхнула в лучах утреннего солнца. Ошарашенная увиденным, Груня бросилась на защиту сына, и ухватилась обеими руками за холодную как лед голову гадюки и стала, что есть силы ее душить. Но руки почему-то не слушались, не сжимались, точно это были не ее руки. Казалось, что еще мгновение и жало змеи вонзиться в шею Никитки. Груня заорала блажью и от собственного крика проснулась. Сердце у матери колотилось в груди, на лбу выступила испарина.

–Господи! – крестясь, запричитала, дрожа всем телом от испуга, к чему бы это? Что это за напасть ожидает моего сыночка Владычица, спаси и сохрани.

Груне хотелось бросить работу, взойти к сыну на крыльцо и покалякать с ним, про сон рассказать, разгадать его, своими мыслями поделиться. Давно уже она по душам с сыном не разговаривала. Но в этот тихий вечер она решила не тревожить сына страшным сном.

Мало ли что может взбрести в голову во сне. Никита-то нынче сердешный на пахоте-то умаялся, пусть отдохнет, воздухом подышит, семечками побалуется. Тыквенные зерна полезны, глистов из живота изгоняют.

«Господи! Пресвятая мать Богородица, дева Мария, жалко мне недоросля, сил нет как, одного в поле отпускать. Молод он еще, землю пахать. Она ведь не вешанная. Надорваться отрок может. А дед Родион все одно твердит, ничего, мол, ему не сделается. Сила в нем немеренная. И правда, отрок еще, а ростом и силищей деда догоняет. И сплеча косая сажень. Дедова обувь ему мала Деревенские мужики диву даются, глядя, как он с тяжестями управляются. Господи, только бы не сглазили. Пресвятая Богородица, никто его в поле не посылает, сам по своей охоте едет пахать. И получается у него. Глядела я как он с сохой и лошадью управляется не хуже мужика. Сноровистый он и прилежный. Охоч отрок до работы – прямо беда, удержу, нет. И поперек ему не говори. Дома одного тоже оставлять нельзя. От нечего делать, мечом неприподьемным балуется, обрушится еще. А то, шельмец удумает с рысаками наперегонки бегать. И откуда в ребенке столько живности? Вровень с рысаками пострел бежит и норовит еще оторваться от них, откуда столько горячности и силы, точно у него два сердца. А ночами читает запоем, свечей не напасусь. Читает все подряд: жития про святых, про своих предков, Евангелие, псалтыри. Попом хочет он стать. Да я не против – пусть читает, только бы не свихнулся. Плохо ли, если отрок грамотным станет, как отец его. В роду Босых все мужики были грамотеи, священные книги переписывали, сами молитвы сочиняли, былины.