Катарсис. Северная Башня
- -
- 100%
- +
Ах, оказалось, Горн не её сын. Молот – её. Первая жена Клема умерла. Бывает. Это мне рассказал Горн, когда мы вышли во двор. Кузнец так смотрел, так смотрел на жену, что все мигом оказались во дворе. Дети сразу пристали с расспросами, Горн на правах старшего сделал важную мину лица, раздал всем задания, разогнал. Чтобы не мешали ему самому удовлетворять любопытство.
Я объяснил парню, что я ему подарил, и как это использовать. А он предложил раскрыть термос и использовать на производство доспеха.
– Смотри сам. Моё дело – подарить. Доспех ты и из другой стали сделаешь, вон сколько привезли, а вот такого термоса ты не сделаешь никогда.
– Сделаю.
Я покачал головой.
– Утраченная технология. Тут всё герметично. Видишь, как уплотнено? Стенки двойные. Там изолятор. Не ломай. А зачем тебе доспех? Воином хочешь стать? Отец твой доспех не носит.
– Хочу. Воином стать хочу. Но я старший. Кузня мне останется. А вот Молот воином стать готовится. И почему он не родился первым?
Я пожал плечами:
– Не дан нам выбор, где родиться и когда. Я, вот, вообще сирота. Ни отца, ни матери не помню. Шут с ним! Покажи мне кузню.
Закопчённые стены – дымоотвод явно сложен неправильно. Горн, наковальня. Похожа на привычную. Молоты, молотки, клещи, напильник. Напильник! Дернул напильником по ржавой болванке – берёт. А сталь шлема? Берёт! Вот тебе и средневековье!
– Отец добыл в скверне. Ни у кого такого нет, – гордо заявил Горн. Молот, кстати, тут же. Делает вид, что наводит порядок.
Понятно. Осколок былой цивилизации. А вот это интересно! Расколотый глиняный лоток, похожий на вытянутый тигель.
– Поверхностную цементацию делали? – спрашиваю. Горн хмурится, пытаясь понять. Рассказывает, что делали. Точно. Она самая. Это в сельском хозяйстве я дубина, а в металле шарю слегонца.
Возвращается Клем. Не могу смотреть на его довольную морду.
– Молот, Лохматку кормил?
– Всё сделал. Запрягать?
– Да. Горн, Андр, давайте ещё раз проверим все заготовки. Не должно остаться ни одной птички. Нам вопросы не нужны. Надо их чистильщику свезти. И к знахарке заехать. Пламя, куда дела узелок с травами?
– Уже несу, тата!
– Клем, а этот меч? – спрашиваю я кузнеца.
– Лича? Не знаю такого клейма. Пусть будет, – отмахнулся он.
Но через секунду взял меч, стал вертеть так и этак, рассматривать, чуть на язык не пробовал. Клем упёр меч в стену, надавил. Меч согнулся упруго. Отпустил – выпрямился. Построгал одну из заготовок. Меч исправно снимал стружку. Погладил лезвие, на котором не осталось следа после строгания железки.
– Хороший клинок. Мне такой не сделать. Мало кто сейчас умеет такое. Очистим – пользуйся. Смотритель обзавидуется.
– Отберёт?
– Что с бою взято, свято. Если сам отдашь только. Но ты не отдавай. Как бы ни уговаривал.
Ага, так меч всё же мой! А как же святая обязанность обуть «городского»? Облапошить, пользуясь его незнанием местных реалий? Нет, ребята, вы совсем неправильные колхозники.
– А смысл? Всё одно не умею им владеть, – отвечаю, давая шанс им встать в психологические образы. Нет, не вошли в приготовленные для них пазы. Придётся новые образы прописывать. Блин, плохо. С годами отвыкаешь шевелить извилинами, больше на свой опыт полагаешься. Селянин и альтруизм у меня не спариваются.
Немая сцена. Что я опять накосячил? А-а! Они так и не верят, что я такой весь рыцарь на белом скакуне – и не умею мечом махать. А ведь не первый раз говорю. Думали, понты кидаю? Погоди, как же это литературно? Блин, не знаю как.
Клем вздохнул:
– Припрячем. Научишься, тогда открыто носить будешь.
– Научусь?
– Научишься, – Клем на секунду задумался, вздохнул: – Всё одно думал Глака нанимать – мальцов моих бою поучить, вот и ты поучишься.
Клема прервал визг. Горн и Молот столкнулись и, обнявшись, запрыгали. Клем опять вздохнул, с тоской осмотрел кузню, кивнул.
– Дорого? – спросил я.
– Весь добытый металл переделаю, продам, хватит. Наверное.
– Я помогу. Я немного работал с металлом.
– Хорошо. Молотобоец из тебя должен знатный получиться. Потому и предложил… – Клем осёкся, украдкой огляделся.
Хм, интересно. А если спрошу:
– А кто тебе… он? Почему так просто все эти доспехи тебе отдали? Думаю, это немалая цена.
– Не здесь. И не сейчас, – покачал головой Клем. – Властитель наверняка тобой заинтересуется. А у него есть маг – немного разумник. Меньше знаешь – меньше расскажешь. Ну, давай грузить. Этот клинок на низ клади. Чистильщик старый, не будет разглядывать. А вот у стражи глаз намётан.
Когда повозка была вновь погружена и стояла в воротах, мальчишки пристали к Клему, чтобы взял с собой. Он посмотрел на светило, покачал головой:
– Вам двоим, – строго так, наверное, дедовщина тут меж мальцов, – угля заготовить, просушить, горн вычистить, инструменты просушить, скотину убрать, накормить, баню стопить, воды натаскать. Чтобы завтра мы не отвлекались. Дел много. Чем быстрее всё переделаем, тем быстрее Глак вами, непутёвыми, займётся. Понятно?
– Да, батя, – хором.
– То-то! – возвестил Клем и повёл лошадку. Я пошёл сзади. Лошадь меня боялась, дергалась.
Местная церквушка была деревянной. Золочёная (ничего себе!) луковка на крыше, стрельчатый купол указывал шилом громоотвода в небо.
– У, как сияет! – невольно воскликнул я.
Клем запнулся, лошадь тоже встала. Клем внимательно всмотрелся в мои глаза:
– Ты видишь? – встревоженным шёпотом спросил он.
– Что? – таким же шёпотом в ответ спросил я.
– Сияние.
– Вижу, конечно. Удивился, что церквушка вся такая замызганная, а луковка сияет, как свежей позолотой.
– Неприятные ощущения? Больно глазам? – шепчет ещё тише.
– Нет, – пожал я плечами, – с чего вдруг?
– Так, – Клем покрутил головой, – некуда тут… пойдём к лобному, там у колодца поговорим.
Опять трудности перевода. Лобное – это площадь. В центре площади колодец в тени маленького скверика. Площадь огораживают административные здания – замок, арсенал, суд, церковь, дом собраний, дом смотрителя. Сам смотритель живёт в замке, а дом смотрителя исполняет функции мэрии. Чиновничье племя, крапивное семя там заседает. Наверное.
Клем налил в поилку воды для лошади, мы сами зачерпнули по берестяной чарке.
– Не больно? – опять спросил Клем.
– Да с чего мне должно быть больно? – я уже начинаю злиться.
– На самом деле церковь не сияет. Сияние, которое ты видишь, могут увидеть только чувствительные к свету люди. Для меня – не сияет. Сияет сила, которую дают Создатель и светлые боги местам поклонения. И людям, служащим им. Силу эту видят только клирики, маги и… скверные. Проклятые, оскверненные, тёмные и их служки. Но тёмным сила эта неприятна. Она их опаляет, как огонь. Ты не чувствуешь боли?
– Нет. Просто удивился, что так начищена маковка – до блеска.
– Уже лучше. Нет в тебе скверны. А дар есть. Ты можешь стать клириком или магом.
– Круто. А оно мне надо?
– Тебе решать, – Клем отвёл глаза.
– И как долго становиться этими экстрасенсами?
Клем поперхнулся. Покачал головой, справился, сказал хрипло:
– Ну, и клириков, и магов учат с детства. И к двадцати годам они что-то начинают уметь. Это лет десять – пятнадцать надо учиться. Для самых простых вещей. Потом – всю жизнь. Клирики учатся вообще пожизненно. Если не осквернятся.
– Уйти нельзя?
– Не слышал такого. Клирик – это навсегда.
Ага, рабство. Пожизненный найм.
– А маги?
– Магам никто не указ. С магами все носятся, как с сокровищами. Если у властителя какой-то земли не будет магов – не будет и земли. Войско без магов обречено. Да и как жить без магов? Вот у нас в граде – огненный маг. В бою хорош. Но молод и неопытен. Надолго не хватает. Для схватки, а не для битвы. И клирик – старик немощный. Потому так медленно прирастает надел нашего наместника. И земли бедны. И народу мало. Был бы маг земли, за рекой бы всё распахали. А был бы маг жизни – ещё лучше: и землю бы возродил, и болезни бы извёл. И потери бы сильно сократились. Огневики почти не умеют лечить.
– Десять – пятнадцать лет? У меня нет столько. Я уже давно полвека разменял, – сказал я. Ага, а ещё я уже умер и хожу тут, как тот лич – не мёртвый.
– Да? Ни за что бы не сказал, – удивился кузнец. – У вас все такие долгожители?
– Ну, не сказал бы. Средняя жизнь мужика – пятьдесят восемь лет. Дееспособность – ну, до шестидесяти пяти. Потом дряхлость. А тому личу, что мы завалили, как этот свет? Ну, сила светлых богов, что от церкви идёт.
– Развеет саму его суть. Смерть это для них. Я видел, как чистильщики упокаивают нежить. Помахал руками, призвал свет – падает обычным мертвяком. А если скелет поднятый – на косточки рассыпается. Лич бы ещё поборолся. Жутко силён был. Теперь я понимаю, как ты его уничтожил.
– Да, мне бы ещё понять, как. Честно тебе скажу, знал бы, что это за тварь – бежал бы впереди своего визга.
Клем расхохотался:
– Ну, слава Создателю! Я думал, ты из этих, из идейных. Смертников. А ты, оказывается, нормальный. Разумный. Теперь многое стало понятнее. Уничтожать скверну не полезешь?
– Упаси, как ты говоришь, Создатель! Набегался я, навоевался. Покоя хочу. Простой жизни.
– А-а-а! – откинулся назад Клем. – Ну, покоя обещать не могу. Это к чистильщику. Он тебе покой даст. И телегу дров – для очищения. А вот простой жизни – сколько угодно. Жизнь простого городского кузнеца подойдёт?
– Подойдёт, простой городской кузнец. А ещё лучше – простого подмастерья простого городского кузнеца.
Клем опять рассмеялся и хлопнул меня по плечу. Я его. Так, что он пошатнулся. Он – в ответ, я пошатнулся. Рассмеялись оба.
– Ну, добро пожаловать, Андр, в город светлого наместника Виламедиала.
– И как же сей светлый город называется?
– Да так и называется – Медные Вилы. Медвил.
Глава 7
Старичок, в когда-то белой сутане, с такой же серой бородой, подслеповато щурясь, читал молитву над кучкой металлолома, брызгая на неё и на нас святой водой – венчиком. С удивлением и лёгким страхом, я видел, как некоторые железки иногда курились дымком, который тут же развеивался. Видя это, старичок усиливал напор своего священнодейства. От него исходил свет, как от того старого гопстопника. Только от гопстопника мощный, слепящий, а от деда – как от подсевшего фонарика.
Когда он закончил, поводил руками над металлоломом, поколдовал над нами, устало сказал:
– Всё, тьмы не чую. С тебя, Клем, ещё один подсвечник.
– Да, святой отец! Только у меня бронзы пока нет. Меди тоже. Но как только будет металл – скую.
Старичок вздохнул:
– Не для себя уже стараюсь. Для следующего ученика света.
Раскланялись, собрали свои вещи, пошли. К знахарке.
– Совсем старый стал чистильщик. Хорошо, следующий будет – молоденький. Плохо, что неопытный. Скорее всего, прямо со школы пришлют. Хорошо хоть, не будет повёрнут на сжигании людей.
– Откуда знаешь?
– Ну, он же сказал – ученик света, а не чистоты. Эти служители чистоты – совсем помешанные на поиске скверны в людях. Светляки – другие. И лечить умеют. Они скверну норовят изгнать, а не избавить душу от тела и запустить её пламенем на очищение и перерождение.
– Вот как? И почему такая меж ними разница?
– Готовят их в разных школах. Школа света на юге, а школа чистоты – в столице. Чистильщикам больше приходится с людьми работать, а светлякам – с тварями скверны. Но и те, и другие – клирики.
– Совсем я запутался, – признался я.
Кузнец рассмеялся:
– Если будешь так же удачлив, как был эти дни, не придётся распутываться. А вот мы и пришли. Зайдёшь?
– А что бы и нет? Любопытно.
Лошадку привязали к коновязи, зашли в лавку знахарки. Клем был первый. Знахарка кинулась ему на шею, расцеловала. Ого!
– Ой! Кто это с тобой? – отпрянула женщина, смущенно поправляя платок.
– Это Андр, мой родственник с севера. Поживет у меня. Прошу любить и жаловать. Он брат мне. По деду. Андр, это Спасёна. Знахарка. Ведает травки, отвары, заговоры. Зелья разные.
– Очень приятно познакомиться с такой красавицей и умницей, – говорю я.
Ох, как мы умеем изобразить смущение! А как мы глазки строим! Клем посмотрел на меня, на неё, фыркнул:
– Спасён, я тебе травок привёз, погляди, есть что годное?
– А? Травки? Откуда? – повернулась девушка к Клему.
– У Зелёной башни собрал.
Спасёна всплеснула руками:
– Погубишь себя! – Тут же глаза её разгорелись: – Покажи!
Клем потряс узелком. Спасёна схватила его за руку и потащила по лестнице наверх, в номера.
– Посмотри пока тут, – крикнул мне Клем.
Через несколько минут, услышав характерные звуки, я ухмыльнулся и прервал осмотр полок с горшками, склянками и вязанками трав. Вышел на улицу, сел на порог. Многостаночник. Это я про кузнеца.
Когда услышал шаги по лестнице, зашёл обратно в лавку знахарки. Коротко глянул на довольные, раскрасневшиеся лица этой парочки.
– Ну, нашёл что интересное? – спросил Клем.
– Если бы я понимал. Я из всех зелий знаю только живую и мёртвую воду.
При этих моих словах личико знахарки показалось из-за плеча Клема, глаза заинтересованные.
– У вас нет? – спрашиваю.
Вдруг глаза её полыхнули обидой и злостью, ножки застучали по ступенькам, подол мелькнул и скрылся. Клем вздохнул:
– Ну, Андр! Зачем девушку обидел?
– Я не хотел. Простите! – крикнул я.
– Пошли, ладно.
Когда отошли на несколько метров, спросил:
– А на что она обиделась?
– Живую воду могут сделать только маги жизни. А её выгнали с первого же курса Университета.
Понятно. А я, получается, тыкнул её в самое больное. Недоучкой и неумехой назвал.
– Андр, она вообще-то славная. И сладкая. Ласковая. А так как знахарка, болячку не подцепишь. Да и привереда она. Кого попало не подпустит к себе.
– Рекомендуешь? – удивился я. – Не обидишься?
Клем поморщился. Но сказал:
– Не моя она, что мне обижаться? Андр, давай начистоту! Ты мужик видный. Один. Рано или поздно вопрос этот перед тобой встанет. Жену свою я делить ни с кем не хочу. К чужой жене ходить – тоже не советую. Мужья разные бывают. Обидится кто – тебе оно надо? Девка – тебя обженит. Я так понял, что не желаешь ты этого. А Спасёна одна. Под венец тебя тащить не будет. Детей у неё не будет, обделил её Создатель. Понимает, что такая она никому в жены не нужна. А жизнь своё просит. Вот и захожу к ней иногда. Помочь.
– Ромашка знает?
– Нет. Узнает – обижусь.
– Понял тебя. Спасибо.
– Не за что. Пока. Зря Сластёну обидел.
– Сластёну?
– Ну, это только для своих.
– И много «своих»?
– Тебе не всё равно? Не дом нужды – это точно. Она не девка продажная. За неё глотку сразу порвут. Её в городе уважают, и в обиду никто не даст. Мужа и отца нет. Всем миром и защищаем.
– И всем миром?..
– Осквернел? Многим она нравится, да не многие ей нравятся.
– Понял. Ай да умница эта красавица!
– Это у ней не отнять!
Баня! Как много в этом слове для сердца русского слилось, как много в нём отозвалось!
Первыми, конечно, мылись хозяева – Клем с Ромашкой. Румяная с пару Ромашка – ещё краше. Сам себе стукнул по… рукам. Не зарься на чужое! Похотун! Ну и что, что глазками стреляет? И волосы открыла. Я теперь член семьи. Признали за потомка родного брата прадеда Клема. Можно при мне ходить и простоволосой. И не совсем одетой – в одной сорочке. Нижнего белья тут или нет, или после бани… Да кто после бани себя в корсеты загоняет! Что за дичь? Да и живот уже приличный. Грудь – соответственно. Всё стало рельефным. Природой так предусмотрено.
Как Ромашка вышла, так цыгане шумною толпою… мы с ребятами. Печь-каменка. По-белому. Полати, деревянные кадки. Котёл – бронзовый. Клем – кузнец или как? Он будет – камни раскаленные в воду бросать? То-то! Мочало из лыка. Вместо мыла – жижа какая-то. Пусть будет и. о. жидкого мыла. У нас это как раз веяние моды. Правду говорят – всё в мире циклично. А веников нет. Так сидим – потеем. Как в финской сауне. Про веники спросил – недоумение. Значит, есть идея.
Моих сопарильщиков очень заинтересовала моя цепь с крестом. Кузнецы!
– Да, серебро. Нет, плетение не знаю. Не я делал. Крест – литой. Символ – оберег. Да, освящённый.
Вот пройдоха! Клем, оказывается, тоже чувствует. Устроил мне концерт на площади. Нет, не обижаюсь. Если ты раскрытая книга для всех, то ты уже покойник.
– Батя владеет землёй! – гордый собой сдал отца Молот.
А вот это поворот! И всё меняет. Клем смутился под моим взглядом, стал оправдываться:
– Я же кузнец. Хороший кузнец. Я не маг. Просто одарённый. Металл я чую. С металлом и работаю. Больше ничего не умею.
– Металл и я чую, – ляпнул я. Блин! Этого хоть малец сдал, а я-то сам себя. Пришлось рассказывать: – Не знаю, то ли это, но когда я на заводе работал…
– Где?
– Завод. Такие огромные мастерские, где делают огромные машины из металла. Я работал в цехе, где металл отливали. А потом несколько лет – в кузне. Но руками там не ковали.
– А как?
– Гидравлическими и пневматическими молотами.
– Это как?
– Сжатый воздух или давление масла поднимает огромный молот, я на педальку нажимаю, молот падает, опять поднимается.
– Ух ты! – удивляется Горн.
– Магия? – спрашивает Молот.
– Наука. Без магии. Вот в литейке меня и научили металл чувствовать. Не всяк умеет. А кто чует металл, очень ценится. Это то?
– Завтра посмотрим, – кивнул Клем.
– А где такой завод?
Видя мимику Клема, отвечаю:
– Где, где – в Караганде.
– Ребята, вы понимаете, что никто не должен об этом знать? – спросил Клем.
– Конечно, отец. Мы кузнецы! Это наши секреты. Нашей гильдии!
– Даже гильдия знать не должна, – вздохнул Клем.
– Секрет семьи? – робко спросил Молот.
– Даже мать знать не должна, – опять вздохнул Клем.
– И правильно! Бабы – все балаболки. Волос длинный, ум – короткий, – важно возвестил Горн.
– Дядя Андр, а почему у вас такие короткие волосы и нет бороды? – спросил Молот.
Ага, ты ещё спроси про волосы под мышками и… хм. Сбрито. Гигиена это.
– Ребята, давайте без этих «дядей»? Просто – Андр. Волосы короткие, потому что подстригал. У нас с длинными волосами мужчинам ходить не принято. Молодым солдатам вообще волосы сбривают. Чтоб вошь не водилась. Но я отращу. Как у всех. И борода отрастёт. Бритву я всё одно не взял.
Провёл ладонью по хрустнувшей щетине подбородка, посмотрел на опасную бритву – бронзовую, кстати, лежащую на подоконнике, и передёрнул плечами:
– Отрастёт.
Спал я на сеновале. С Молотом. Лето же, что нам ютиться в душном доме? Одет я был в Клемову одежду – рубаха, штаны. В объёмах подошла, но коротка оказалась.
Ночью пришёл Горн, протиснулся меж мной и Молотом.
– Наженихался? – сонно спросил Молот.
– Завянь, – буркнул Горн, сразу уснул.
От парня ощутимо тянуло женским телом. Правда женихался. Да что со мной? Лет десять уже гормоны так не буянили. А-а-а, так это сияющий старик виноват! Встречу уб… в ноги поклонюсь. Живым себя почувствовал.
Не вовремя только. Отвернулся от Горна, стравил из кишечника воздух. Злорадостно усмехнулся – вонять он тут будет молодыми самками! А кто сказал, что я хороший дядька?
Глава 8
Утро – не красит. Я не подросток. Давно уже. Вон, даже по Горну не видно, что он полночи не спал. Бодры, свежи. А у меня всё болит, всё тело чешется от уколов сена. Злой и разбитый.
Всю ночь поочерёдно снились бабы голые и лич. Не, я не против баб. Я против лича. Тот ещё красавец. Во сне дробь из помповика не вспыхивала золотыми отсветами в чёрной копоти лича. И не наносила ему никакого вреда. Поэтому он спокойно вытянул старика в плаще, потом шёл на меня. Шёл и шёл. А спуск ружья бессильно щёлкал, а я судорожно передёргивал затвор пустого магазина. Ужас! Вот это – кошмар!
– Ты что такой? А я тебе предлагал лавку в доме, – говорит Клем.
– Лич снился всю ночь. И во сне я его не мог одолеть, – пожалился я.
Клем быстро начертил вокруг себя обережный знак:
– Совсем чистильщик стал бессилен! – и сплюнул.
А потом работали в кузне. Пока раскалялась заготовка, рассортировали железки. Кольчуги – сразу в угол. Условно годное – к горну, совсем годное – на гвозди в стене, совсем не годное – в кучу.
Клем доставал раскаленные поковки, держал их клещами, указывал молотком, куда бить. Я ухал молотом. Когда устал, бил Горн. Молот был самым молодым, но Клем его тоже пускал к молоту. Учиться. Уставал он, правда, быстро. Потом малец раздувал меха.
И так целый день. Отвык я уже. Оглох сразу. Клем с сыновьями переговаривается – я не слышу. И выдохся быстро. Отвык. Эх, где мои семнадцать лет?
На закате пришёл стражник. О чём он говорил с Клемом, я не слышал. В ушах белый шум. Клем стал смурной. Дела как-то не пошли. Бросили горн, стали ремонтировать кольчуги. Вынимали сломанные, перерубленные кольца. Вязали прорехи. Клем сам вязал. Я лишь размыкал кольца из выделенного фрагмента кольчужной сетки, складывал в лоток. Хорошо, что кольца были не запаяны, а просто замкнуты. Клем брал эти разомкнутые кольца и чинил кольчужную вязь. Проволока была хорошей. Твёрдой, прочной. Стальной. Толстой. На вид и ощупь – до полутора миллиметров. Кольца небольшие, меньше сантиметра. Кольчужная сеть получалась плотной и крепкой.
Клем всё поглядывал на светило и на ворота. Ждал кого-то. Дождался. Молот метнулся к воротам, отпер. Входит группа воинов и молодой парень без доспеха, но в красном щёгольском плаще. Вокруг него как будто всполохи пламени появлялись. Но потом всё пропало, и пламени больше я не видел. Как позже оказалось, я настолько был сосредоточен на размыкании упрямых колец, что невольно подскочила концентрация. Отвлёкся – перестал видеть. Да и парень притушил ауру.
Но главным был не паренёк. Главный был воин в плотной, тяжелой кольчуге со шрамом на посеребрённых висках. На шлеме его орнамент золотом, на шее – серебряная цепь с красным трезубцем на серебряной пластине. Пластина лежала на нагрудном щитке, что был приторочен к кольчуге кольцами, дополнительно защищая грудь. На щитке и пластине гравировка медью – герб Украины, только красным. Медные Вилы. Одежда намного лучше и качественнее, чем у сопровождавших бойцов. На поясе – меч, а справа – короткий меч. Или такой кинжал?
Так как Клем бросил работу и поспешил навстречу, я тоже отложил своё рукоделье, вышел из кузни, но приближаться не спешил. Прятаться стрёмно, но и к начальству лезть глупо. Хотя и хотелось. Чтобы слышать. Белый шум в ушах ещё не совсем отпустил, слышал я не ахти. Больше угадывал.
Обменялись приветствиями, Клем посетовал, что «благородный светлый наместник Виламедиал» явился столь внезапно (ага, значит, тот стражник был неофициально, стуканул, грубо говоря), потому Клем не подготовился как следует светлого наместника встретить.
– Клем, ты кузнец, а не придворный. Заканчивай придуриваться. Давай, хвались, что добыл?!
И обнял кузнеца. Ого!
– Главная добыча – брат мой по прадеду, Андр. Шёл ко мне с севера, да спас нам с Горном жизнь. Подмастерьем у меня будет. Мастерство перенимать.
– Вижу. Знатный молотобоец. Пойдёшь ко мне в дружину, северянин? О-о, здравствуй Ромашка, цветочек мой! – отвлёкся Виламедиал. – Всё цветёшь? Молодец! Когда? Хорошо. Я к этому времени постараюсь повитуху из волости вызвать. Не стоит! Кузнецов должно быть больше! Особенно таких, как Клем. Я же вижу – мальчишка будет. Как решили назвать? Керн? Ну, наконец-то! А то я уж думал, что Клещами будет или Ухватом.
И сам первый заржал, хлопая Клема по плечу и пригладив круп его жены.
– Не обижает тебя муж? – спросил он, отсмеявшись. – Смотри, Клем, обидишь – в замок к себе цветочек мой заберу. Так и знай. А что жена? Не стена – подвинется.
И опять ржёт. Клем, как ни странно, тоже улыбается. Виламедиал отсмеялся, чуть двинул рукой, что покоилась на мече – смех его дружины резко оборвался. Как они увидели через плащ?
– Ну, северянин, пойдёшь в дружину? – спрашивает меня.
Блин! Я надеялся, забыл своё щекотливое предложение. Взгляд такой, что откажись я – зарубит сразу же. А, понял, такие, как он, привыкшие повелевать, не любят, когда им так прямо в глаза смотрят. Ну, да, в армии же учили, как надо смотреть на офицеров. Вот! Смотрим в переносицу мужику. Взгляд смиренного монаха шаолиньского. Так лучше? Явно лучше. Рубить меня передумал.
– Я, благородный светлый наместник Виламедиал, пришёл постигать понимание премудрости мастера Клема, а не премудрости воинского служения.
– Вот как? А как ворог на град наш нападёт? Защищать стены будешь? – Пальцы Виламедиала выстукивают дробь по шишке противовеса на мече.