Зачем ты воскрес

– Сделаем так! Э…

Он поманил Усатого, который затерялся в толпе операторов и журналистов. Встреча транслировалась на телевидение. Это была протокольная процедура, от которой никак нельзя было отступать. Помощник склонил голову. Президент шепнул ему на ухо. Омбудсмен сделал вид, что ничего не происходит и это его совершенно не касается. Усатый кивнул.

– Господа журналисты! Я думаю, вы не будете в претензии, если я попрошу вас покинуть помещение. Президент хочет пообщаться наедине. Вы же знаете, что иногда это необходимо. На ваши вопросы омбудсмен ответит после встречи и расскажет всё, что он посчитает нужным рассказать. Прошу, господа, на выход! Немного придется подождать в коридоре.

Вынесли аппаратуру. Омбудсмен растерянно озирался. Одно дело красоваться на экранах, пленяя сердца дам своей элегантностью, холеностью, умением гладко и долго говорить. Другое дело, с глаза на глаз. Значит, какие-то неудобные вопросы. Неудобные для него, к которым он, может быть, и не готов или не совсем готов, которые могут поставить его в незавидное положение. Ему нравилась его шикарная машина, сделанная по индивидуальному заказу. Ему нравилась его двухуровневая квартира в центре столицы, которую ежедневно пылесосила домработница и вытирала каждую пылинку. Любая грязь претила его существу. Он любил, чтобы всё было чисто и красиво. Он любил баньку на загородной даче, на которую приезжали дипломаты, депутаты, журналисты ведущих изданий. Нет! Нет! Никаких публичных девок. Ему не нравились острые вопросы, лужи на дорогах, урны, полные мусора, пешеходы, которых нужно было терпеливо пропускать на «зебрах», теряя драгоценное время.

Они остались вдвоем. Президент без всякой улыбки, иронии тоже не было в его голосе, сказал:

– У вас красивый галстук. Он просто великолепно смотрится с вашим замечательным костюмом.

– Я люблю этот галстук. Подарок жены.

– За границей покупали? В прочем, чего я спрашиваю. Понятное дело, что за границей.

– В общем, да.

«Мы что о моем галстуке будем говорить?» – с тревогой подумал омбудсмен. Начало разговора ему не нравилось. Разные мысли проносились в его голове, но, как пазлы, они не складывались в единую картину. Это тревожило его. Он не любил неопределенности. Президент подвинул ему папочку. Черная и тонкая. Явно, документов там немного.

Омбудсмен взял справку, подготовленную помощником. Чем он ее дальше читал, тем больше вытягивалось его лицо. Было ощущение, что он не на приеме у президента, а в психиатрической больнице, где ему подсунули больничные карты пациентов.

– Не приходилось ли вам сталкиваться с этой проблемой? – спросил президент. – Ведь вы же получаете разные жалобы от граждан. А подобного рода жалобы получали?

– Признаюсь. Впервые.

– Вопрос очень серьезный. Ведь речь идет о жизни человека, о праве на существование.

Омбудсмен качнул головой.

– И такое положение нетерпимо.

Президент назвал омбудсмена по имени-отчеству. Сделал он это в первый раз за всю беседу.

– Вам нужно подключить своих региональных представителей, чтобы мы могли получить реальную картину по всей стране. Я уверен, что это не единичные факты. К сожалению. И разумеется, предложения с мест, всякого рода обобщения и аналитика. Нужно понять эту проблему. Надо изменить ситуацию. Такого не должно быть.

– Да! Разумеется! – омбудсмен кивнул. – Я целиком и полностью согласен с вами. Это надо искоренить.

– Еще. Давайте договоримся, что это дело пройдет под грифом «совершенно секретно». Не обо всем можно говорить вслух. Не всегда это оправданно и целесообразно. У нас немало недоброжелателей. Если информация просочится, такой поднимется вой, такая начнется истерика. Опять власти начнут обвинять во всех грехах.

– Все сотрудники получат строжайшие предписания. СМИ никак не будут привлечены. В этом я вам даю полную гарантию. Я прекрасно понимаю важность этого

– Мы договорились и поняли друг друга.

Президент кивнул. Улыбнулся. Наверно, так улыбается удав, прежде чем заглотнуть кролика.

– Жду вашего доклада в ближайшие дни. Как только у вас будет готово, свяжитесь с моим помощником и он назначит вам время встречи. Я уверен, что наше сотрудничество будет плодотворным.

Омбудсмен прошел через приемную, даже не попрощавшись, чем весьма удивил секретарей и секретарш. Его ждала толпа назойливых, как июльские мухи, журналистов. Каждый старался быть как можно ближе к телу, бесцеремонно отталкивая остальных. С журналистами омбудсмен общался охотно, ведь это значило попасть на новостную ленту, на экраны телевизоров. Между президентами мелькало и его лицо. От неудобных вопросов он научился ловко уклоняться, пройдя специальный тренинг.

В этот раз он удивил журналистскую братию.

– Извините, господа! В следующий раз! Опаздываю на очень важную встречу. Вы должны понять меня.

Его преследовали до самой машины, но так ничего и не добились. Омбудсмен явно был взволнован. Вторую половину дня он потратил на телеконференцию. Она была секретна, поэтому ни один журналист не узнал о ней. Своих представителей он сразу предупредил о секретности. Приказ начальника удивил его подчиненных. Он ничего не сказал о беседе с президентом. Поэтому все выглядело, как его собственная инициатива.

Он требовал оперативно провести работу и к концу недели предоставить ему данные и собственные соображения. Никакой утечки информации, никаких СМИ. «Разумеется, мы служба открытая, – закончил главный. – Но здесь не тот случай, когда требуется огласка. Это не просьба, а приказ. Если где-то произойдет утечка информации, виновные будут найдены и наказаны. Работаем очень аккуратно, не вызывая ненужных подозрений. Работаем! Никакой раскачки! Работа срочная! Суперпрочная! И очень ответственно подходим к делу! Только объективная, проверенная информация!»

То, что он получил, удивляло. Оказывается, «живых трупов» по стране не десятки и даже не сотни, а тысячи. А это тысячи трагедий, разрушенных судеб, распавшихся семей. Эти люди живут, дышат, ходят, общаются с нами. Они живые. Но официально их нет. Их уже похоронили, точнее неизвестно кого или что похоронили. Они не числятся не на работе, ни в паспортном отделе. Официально их нет. У них нет паспортов, вообще никаких документов. И только у их домашних хранится свидетельство о смерти. Они не могут получить никаких документов, справок. Кто же будет покойникам выдавать документы, даже если перед тобой стоит живой человек. Их никто не возьмет на работу, им не продадут билеты на поезда и самолеты, от них не примут никакого заявления. Никто не будет заниматься ими, если с ними что-то случится. Их не прописывают и не принимают в больнице. Где им жить? Где им лечиться?

Их нет. Но они есть. Кто-то из них продолжает бороться, чтобы его признали живым. Кто-то отчаялся и махнул рукой и стал привыкать к своему статусу «живого трупа». Кто-то продолжает жить с семьей, кто-то у родителей или у родственников, кто-то стал бомжом, тем не нужно никаких документов и никакого официального признания. Прямого директивного решения тут не может быть. Явно, что среди них есть и мошенники, и преступники, которым выгодно считаться в покойниках. Покойника не ищут, не арестовывают и не садят.

Конечно, тут нужно расследование. И во многих случаях подобное расследование будет встречать сопротивление со стороны тех, кому выгодно числиться умершим. Но это уже другая история.

ХОМЕНКО

Была тьма, которую называют беспросветной, кромешной. Он поднял руку. И она уже в локте уперлась в твердое. Над ним был какой-то свод и совсем близко. Вероятно, каменный. То же твердое и по сторонам. Неужели он лежит в могиле? Его похоронили? Такое, он знал, бывает с живыми людьми, когда их хоронят заживо. Он читал несколько реальных историй о похороненных заживо. И представлял, какой это кошмар.

Дышал он свободно. Он уперся локтями и приподнял голову, надавил и потолок стал подаваться вверх. Нет, это было что-то эластичное, что можно было раздвигать.

Хоменко поднялся. Болели кости, грудная клетка, но он мог двигаться, идти вперед. Медленно пошел. Гадать о том, что это было за место, бессмысленно. Рассудок не мог объяснить то, что было вокруг его. Но со временем всё откроется и он всё узнает. Шел медленно. Передвигал одну ногу, нащупывал опору и только тогда переступал, потому что боялся, что перед ним может оказаться яма, ущелье, пропасть, что угодно, куда он свалится и переломает всё, что только можно переломать. Такая ходьба не сильно продвигала его вперед, но зато оберегала его от опасностей, которые могли ожидать его в этом мраке. Когда мы не видим то, что вокруг нас, то всегда ожидаем, что со всех сторон нас может подстеречь боль и увечье.

Он останавливался, разводил руки в сторону, поднимал вверх, и стены раздвигались. Получалось, что он мог идти в любом направлении. Но он решил, что будет правильно идти вперед.

Времени не существовало. Может быть, он шел пять минут, а, может быть, пять часов. Время можно отсчитывать по ударам сердца, но он не слышал их, как будто у него не было сердца. Не было и усталости. Только боль в ногах или в боку время от времени давали о себе знать. И тогда он останавливался и тер больное место до тех пор, пока боль не проходила. Он снова шел вперед. Он твердил себе, что тот, кто не ищет дорогу, тот найдет могилу.

Ему показалось, что почва, или что там у него под ногами, зыбкая, продавливается. Встал на четвереньки, ощупал, земля была какая-то шершавая и теплая, как будто что-то там в глубине согревало ее. В прочем, это могло быть подземное тепло.

Поднял голову. Сначала он решил, что ему померещилось. Но нет! Там в дальнем конце тоннеля светился крошечный огонек. Такой бывает от пламени свечи. Небольшой, колеблющийся огонек. Свет в конце тоннеля. Значит, он на правильном пути. И отсюда есть выход, должен быть выход. И он дойдет до него и увидит дневное солнце.

Конечно, это дневное солнце. Его свет с трудом пробивается через длинный тоннель. Свет его и должен быть таким тусклым. Но чем дальше он будет идти, тем свет будет становиться ярче. Поднялся и, уже не боясь рухнуть в какую-нибудь пропасть, быстро и решительно зашагал вперед. Боль отпустила его. Он чувствовал себя бодрым. Свет стал ярче. И вскоре он увидел не одну, а несколько светящихся точек, которые не стояли на месте, а медленно передвигались, как снежинки на ветру. Медленно кружились. Пройдя еще какое-то расстояние, он убедился в этом. Точки света, действительно, двигались.

Это не могли быть звезды. И пройдя еще вперед, он убедился, что это горели факелы, которые были закреплены в стенах тоннеля. Они трещали, пламя их колебалось. Кто же их здесь установил и для чего? Всё это было довольно странно. Ведь кто-то же это делал! Пламя их было довольно ровным и спокойным, так как в тоннеле не было движения воздуха. Вскоре глаза его привыкли и стали зоркими. Теперь он мог рассмотреть этот странный тоннель. Он увидел под факелами людей. Их было очень много, они были везде в этом огромном каменном помещении, которое освещалось тусклым огнем.

Один сидел, прислонившись спиной к стене, другой стоял. А вот лежит, скрестив руки на груди. У другого лежащего руки были вытянуты вдоль тела. А вот кто-то лежит ничком. Все они были мертвыми. Даже те, у кого были открыты глаза. но это были глаза покойников.

Это было понятно по их умиротворенным отрешенным лицам, для которых уже все житейское чуждо.

«Вероятно, это подвал монастыря, – догадался Хоменко. – Под многими монастырями находятся подземные кладбища». Он вспомнил то, что читал про подобное. И всё более укреплялся в мысли, что должно быть именно так.

Когда он стал рассматривать лица пристальней, то понял, что он не прав. Здесь были мужчины и женщины, старики и дети, что невозможно для монастыря. Монастырь мог быть женским или мужским. На них были самые разные одеяния: и строгие костюмы, и непритязательная домашняя одежда, и легкие полупрозрачные платья. Так не хоронят. Это нарушение всех ритуалов и канонов. Нет! Это не монастырское кладбище.

Кто все эти люди и почему они здесь? И кто их собрал сюда и с какой целью? Почему они в разных позах? А может быть, существуют такие тайные кладбища, о которых знают только избранные, остальным же об их существовании не положено знать?

Тут он замер на месте. Даже дыхание перехватило. Страха не было. Но было изумление. Он подумал, что он ошибся, что зрение обмануло его, потому что такое невозможно. Пристально всмотрелся. Никаких сомнений. Это был его отец, который умер лет десять назад от внезапной остановки сердца. Хотя вроде бы ничто не предвещало такого исхода. Да, это был он. И костюм был его, который он при жизни надевал раза три. А все остальное время он висел в шкафу, и мать только сдувала с него пылинки.

Его веки были чуть приоткрыты. И в узкой щели были видны белки зрачков, мертвенно неподвижных. С отцом у него были не очень хорошие отношения, которые порой были плохими. Случались моменты, когда он его люто ненавидел и сожалел о том, что он его отец. Но сейчас на лице отца не было никакого осуждения. И вообще ничего не было.

Только равнодушие смерти. Но как он мог попасть сюда? Почему он здесь среди других незнакомых ему покойников? Он хорошо помнил, как хоронил его морозным январским днем на далеком сельском кладбище.

За несколько лет до этого родители его оставили в городе комнату в коммуналке старшему брату и перебрались в деревню в дом умершей матери отца. И отец, и мать были уже на пенсии. Кто же собрал здесь покойников с городских и сельских кладбищ? Зачем их переместили в одно место? И возможно ли вообще такое? Или это галлюцинации? А если это не галлюцинации, то какая же сила перенесла сюда оболочки умерших людей такими, какими они были, когда их в гробах опускали в могилы?

Он узнал его сразу. Хотя это было так давно. Наверно, это была первая смерть, которая потрясла его. Сначале не хотелось в это верить. Мироощущение подростка не принимало этого. И как можно было только решиться на такое? Казалось, что ничто не могло подвигнуть на такое самоубийство. Валера Евсюков – его одноклассник. Учился он посредственно. Ни в одной школьной науке не блистал. Твердый троечник. Обычно после восьмого класса такие уходили в ПТУ. Валера почему-то пошел в девятый класс. Скорей всего, настояли родители, которые, наверно, надеялись, что с возрастом изменится отношение сына к учебе. Не проучился и четверти. В конце сентября теплым тихим днем он застрелился. В это не хотелось верить.

Отец его был охотником, держал дома охотничье ружье. Валера разулся, ртом обхватил конец ствола и пальцем ноги нажал на спусковой крючок. Голова его в гробе была наполовину закрыта. Пришел весь класс. Валеру любили. Он был таким, на которого всегда можно было положиться.

Он был без понтов. И было в нем природное благородство, которое не дает человеку делать подлостей.

Они учились в четвертом классе. И Хоменко попал в неприятную ситуацию. Семиклассник по кличке Сокель, местный хулиган и драчун, почему-то невзлюбил его. Это была биологическая ненависть, не объяснимая никакой логикой. До этого их пути ни разу не пересекались. При каждой встрече пару раз давал Хоменко по морде. Просто так. Шипел в ухо что-нибудь обидное, порой матершинное, после чего бил снизу. Каждый раз почему-то для Хоменко удары эти оказывались неожиданными. Он терялся и не отвечал. Только жалобно всхлипывал: «За что? Что я тебе сделал? Отстань от меня!»

Хоменко понимал, что ведет себя трусливо и что нужно ответить. Он презирал себя за трусость. Но не мог. Всякий раз попадая на Сокеля, он выслушивал обидные слова и получал пару раз по морде. После чего еще больше презирал себя и ругал за трусость.

В теплый майский день Хоменко гулял на перемене по школьному двору и не заметил, как наскочил на Сокеля. Тот перегородил ему дорогу и, нагло ухмыляясь, посматривал на него. Обозвал его и двинул в скулу. На этот раз довольно больно. И слезы закапали из глаз Хоменко. Хоменко сорвался и бросился на Сокеля. Но тот был его на голову выше, сильнее и опытнее в драках. Он схватил Хоменко за грудки и оттолкнул.

Тут же завалил Хоменко на спину и начал мутозить его. Бил по лицу, по груди, по бокам.

Неожиданно Сокеля подняли за шиворот одним рывком, оторвав его от Хоменко. Тут же последовал удар, от которого Сокель пошатнулся и упал на спину, удивленно глядя на нападающего. Это был Валера Евсюков. Сокель пришел в ярость. Резко вскочил на ноги.

На авторитетного хулигана кто-то посмел поднять руку! Он бросился на Валеру, желая уничтожить его, разорвать на кусочки, стереть с лица земли. При этом изрыгал матерки. Соперник ему попался не слабый и одолеть его было не просто. Сражение обещало быть серьезным. Сокель не успевал отворачиваться от ударов тяжелых Валериных кулаков. И позорно побежал. В таком бешенстве Валеру не видел никто. Все были уверены, что он догонит Сокеля и убьет. И на земле одной тварью станет меньше.

Между школьным двором и Затоном были частные гаражи, металлические коробки. Сокель решил спрятаться между ними. Но Валера его нашел. Раздались истошные крики.

– Он же его убьет! – сказал кто-то.

– Одной гадостью будет меньше!

С этим все были согласны. Наконец-то нашелся тот, кто готов был растереть эту тварь.

Сокеля не любили. Ни одноклассники, ни те, кто учились в других классах. Он у всех вызывал омерзение. Поэтому, когда Валера вернулся в измазанной рубашке с оторванным рукавом, на него смотрели как на героя. Он не просто бросил вызов чудовищу, но и победил его.

Когда Валера застрелился, заговорили, что это из-за несчастной любви. Особенно в это верили девчонки. Хоменко тоже поверил в это. И Валера ему открылся с другой стороны. Внешне он казался грубым и недоступным всяким чувствам, равнодушным к любви. Теперь он виделся ему человеком глубоко переживающим, способным на сильные чувства. И в то же время скрывающим их, способным не показывать то, что он чувствует.

Для Хоменко уже не было неожиданностью, когда он увидел Сережу Клюшина, с которым просидел все школьные годы за одной партой. Дружба их началась еще с яслей.

Сережа был красивым мальчиком. Даже большие и тонкие уши, которые просвечивались при дневном свете, не портили его внешности. И сложения он был гармоничного. Часто от Хоменко он требовал, чтобы тот пересказывал ему содержание прочитанных книг. Хоменко, наверно, читал больше всех в классе. В основном это были приключенческие романы. Разумеется, увлекался Жюлем Верном и Майн-Ридом и прочитал всё, что только мог достать в библиотеке или у знакомых. В прочем, домашние библиотеки в те времена были редкостью. Сережа слушал очень внимательно, увлеченно, требовал подробностей, порой заставлял повторить какой-нибудь эпизод. Сережа тоже подарил ему литературное открытие, за которое Хоменко был очень ему благодарен.

К программным школьным произведениям Хоменко относился с прохладцей, убежденный, что в школе изучают только скучное. Обязательное значит неинтересное. Тогда они проходили «Дубровского». И он даже и не думал открывать хрестоматию. Сережа как-то с увлечением стал пересказывать прочитанные ему главы. Лицо его светилось. По всему было видно, что роман захватил его, и он читает его взахлеб. Он говорил так горячо, что Хоменко стало стыдно признаться в том, что он не читает романа. Вечером он взял хрестоматию. Первая глава навеяла скуку. Затянутая экспозиция могла отбить охоту читать дальше.

Уже хотел бросить, но пересилил себя и стал читать дальше. И был вознагражден за свое упорство. К позднему вечеру дочитал. Жалко и непонятно было одно: почему Пушкин прервал роман тем, что Дубровский покидает свой отряд разбойников. И непонятно, что же с ним произойдет дальше.

К своему удивлению и к удивлению других Хоменко с ходу поступил после школы в университет. Кажется, в университете из их школы еще никто не учился. Выходило, что он первый.

Сережа пошел в медицинский и не поступил. Срезался на самом первом экзамене, на сочинении. Его забрали в армию. А после нового года он нелепо погиб. Служил он в Омской области. Подошла машина. Он открыл ворота. Но ворота полностью не открывались, не давал снег. Во время не убрали. И надо было ему стать на воротах. Подавал сигналы. Когда автомобиль заезжал, то бортом прижал его к железным воротам. Видно и водитель был не очень опытный, что не рассчитал. И Сереже зачем надо было стоять воротах? Вот теперь он смотрел на него невидящими глазами, чистый юноша, который ничего не успел в своей жизни: не отслужить в армии, не поступить в институт, не влюбиться.

Уже знал Хоменко, что дальше он увидит многих родственников и знакомых, ушедших из жизни. Кто-то неведомый хотел ему напомнить о тех, кого он когда-то потерял. Проходил, вглядываясь в лица и вспоминая живых людей. Он и не думал, что их так много. Чуть не прошел мимо, уже устав от непрерывной череды покойников. Он смертельно устал, созерцая смерть. И желал одного, чтобы это скорей закончилось. Остановился и вернулся назад. Уже внимательный и сосредоточенный. Это был он, только мертвый, умиротворенный, которому уже ничего не нужно. И даже не нужен он, живой Хоменко, смотрящий на себя мертвого. Полное равнодушие ко всему.

Протянул руку и провел по щеке. Щека была гладкая и холодная как камень. Как будто это была перед ним скульптура.

Но что это? Он отдернул руку и стал внимательно рассматривать ладонь. Может быть, это был мираж? Потом поглядел на лицо покойника. На том месте, где он провел рукой, остались следы от его пальцев. Вот большой палец, указательный, средний, мизинец. Провел по другой щеке. И там остались полосы от пальцев. Он стал водить обеими руками. Он водил по щекам, подбородку, лбу и везде оставались черные полосы. Вскоре все лицо покойника было черным. Какой-то африканец, чернокожий.

Потом щеки сжались, подбородок подтянулся к носу, нос превратился в какую-то бульбу, лоб стал узким, вместо глаз остались две узкие полоски, уши рассыпались, как пепел сгоревшей бумаги. Это не его лицо. Это был не он. Это какой-то уродец, мало похожий на человека.

Разве что-то можно было понять в этом царстве смерти. Почему именно его выбрали для этого странствия по владениям Аида? Он уже не оглядывался по сторонам. Он уже не мог видеть покойников. Ему хотелось увидеть хоть одно живое лицо. Услышать голос живого человека, говорить с ним, улыбаться, жестикулировать.

Что это? Свет! Настоящий свет, а не тот тусклый, что шел от факелов. Значит, выход недалеко.

– Ну, вот мы и выкарабкались, батенька.

Он видел над собой пронзительно белое небо, от которого было больно глазам. И невольно зажмурился. Да разве бывает такое небо? Оно может быть серым, черным, голубым с белыми прожилками легких облаков, оно может быть кроваво-красным на закате и восходе. А вот такого неба не бывает.

Когда его глаза привыкли к свету, он разглядел над собой старое лицо с глубокими морщинами, еще очки с черной массивной оправой, нос, на котором были видны синие и красные прожилки. Глаза старика смеялись. Да! Да! Лицо его было совершенно серьезным, а глаза смелись. Такое бывает у людей, которые относятся к жизни как к дару. Старик водил рукой из стороны в сторону, как будто махал кому-то на прощание.

Он вернулся. Как Одиссей, он прошел царство мертвых и теперь снова среди живых. Он видит свет, видит лица, ему что-то говорят, хотя он не может понять, что говорят.

– Вот как хорошо! Да это же просто великолепно, батенька! Вы очень порадовали меня! Реакция у нас есть. А сказать, батенька, что-нибудь не желаете? Может быть, хотите о чем-то спросить? Слышите меня? Моргните, если слышите меня! То есть быстро закройте и откройте глаза!

Хоменко моргнул.

– Значит, и со слухом у нас нормально. И с пониманием. Вы же поняли, о чем я вас попросил?

Из глотки Хоменко вырвался хрип, как будто он был сильно простужен. И это мешало ему говорить. Доктор оглянулся. За его спиной стоял долговязый молодой доктор лет тридцати. Белый халат на нем болтался. Что делало его похожим на огородное чучело.

– Ваш диагноз, батенька?

– Повреждены голосовые связки. Либо от простуды, либо от удара по горлу. Надо бы обследовать.

– Но хуже, если повреждена часть головного мозга, отвечающего за речь. В таком случае вряд ли он когда-нибудь заговорит. Кстати, удалось ли установить личность пострадавшего? Вы же звонили в полицию. Они вам что-нибудь сказали? И почему-то до сих пор нет их представителя.

– Документов при нем никаких не было, Николай Анисимович. Судя по следу на левой руке, с него сняли часы. Следователь должен приехать с часу на час. Мне уже звонили. Правда, если он не говорит, что они могут узнать от него? Но это уж их проблемы.

Следователь приехал после обеда. Накинув на серый костюм белый халат, он прошел к заведующему больницы. Тот вызвал лечащего врача, того самого старичка в толстых пластмассовых очках.

– Батенька! Поговорить с пострадавшим вам не удастся. Отоларинголог уже осмотрел его. Связки целые. Значит, какое-то мозговое повреждение. А это уже может быть и постоянная потеря голоса.