В годину смут и перемен. Часть 3. Параллельная реальность

Философский вопрос про Малую землю

Казалось бы, каким боком мемуары ветерана о прошедшей войне пересекаются с фундаментальной наукой философией? Оказывается, в СССР это однозначно обозначало знак равенства, если только мемуары подписываются от имени генерального секретаря партии. В таком контексте несомненно: Брежнев = философия эпохи. В начале 1978-го такие мемуары народу были анонсированы властью. Вот только увесистый объем первого такого судьбоносного произведения «Малая земля» (потом еще в том же году выйдут воспоминания о целине и возрождении Молдавии) не позволял издать его сразу же многомиллионным тиражом в газете «Правда». Поэтому первая публикация появилась в журнале «Новый мир», а уже дальше брежневские воспоминания стали издаваться многомиллионными тиражами в виде отдельных книжек.

Всем, конечно, было понятно, что сам Леонид Ильич эти книжки не писал, ему некогда, но возможно, что хотя бы с его слов… Популярные и злые анекдоты на эту тему: «Брежнев спрашивает своего зама Суслова: «Ты мою «Малую землю» читал? Понравилось? Гениально, говоришь? Самому, что ли, почитать…«», или «Ветерана спрашивают в военкомате: «Где вы были в годы войны? Сражались на Малой земле или отсиживались в окопах Сталинграда?»»

Сами книжки были неплохие, достаточно талантливо кем-то написаны, потраченное на их читку время не было бездарно пропавшим. Заодно появился повод стареющему лидеру коммунизма вручить очередную медальку – Ленинскую премию по литературе. В стране на одного великого литератора стало больше. Но речь не о том, а именно о философии.

Когда в феврале в институте на первом семинаре по предмету «философия» преподаватель объявила, что к следующему занятию всем надо в обязательном порядке прочитать «Малую землю», студенты только пожали плечами: «Да где ж ее взять?» До библиотек книжки еще не дошли. Их сначала было издано крайне мало, и потому книжечки раздавались пока проверенным кадрам в крупных парторганизациях. А журнал «Новый мир» был по определению дефицитным.

Разумеется, что к следующему занятию никто это задание физически не смог выполнить. Вот только спросили первого Шусарашку, а он явно не проникся и вместо того, чтобы сказать (как потом все это делали) «искал, но не достал, буду искать дальше…», ответил наивным образом вопросом самой же философичке: «А при чем тут вообще «Малая земля», когда мы изучаем предмет «философия»?»

Надо было видеть округлившиеся глаза женщины и затем слышать гневные тирады преподавательницы. Сашке тут же досталось за «глумление над линией партии», причем не только от преподавательницы, но и тут же от комсомольского секретаря группы Толяна. Бывший сержант имел два лица. С одним лицом он был вполне свойским рубахой-парнем, в другом же изображал из себя эдакого Павку Корчагина. Однако потом в перестроечные годы это лицо не помешало ему создать закупочный кооператив, на котором удалось неплохо материально подняться и благодаря которому вся его семья в 90-е смогла перебраться на ПМЖ из Урюпинска на Кипр. В результате Шусараша много чего о себе узнал. Но как вывод, уходя от разной словесной шелухи, было то, что философичка заявила: «Теперь я тебя особо буду спрашивать на экзамене…»

Это были уже не ритуальные слова при «пляске с бубном», а прямая угроза: поставить в угол и прищемить хвост. Обычно отчисляли после сессии за три хвоста, но один хвост по ленинизму к ним тоже приравнивался…

Поразмыслив над своей непростительной глупостью и сложившейся ситуацией, пообещав товарищам на будущее укоротить свой язык, Шусараша решил, что к будущему сражению надо теперь капитально готовиться. Се ля ви!

В экзаменационных билетах напрямую или косвенно была заложена добрая сотня первоисточников (работы Ленина, Маркса-Энгельса и ряд других, не считая все решения последних съездов и пленумов КПСС). Чтобы их все прочитать, законспектировать и, что называется, въехать в размазанную лозунгами суть, требовалось корпеть весь семестр, забросив остальные предметы. Да и то не было никаких гарантий, что он правильно на экзамене объяснит ту или иную мысль классиков марксизма-ленинизма5.

Периодически на занятиях, даже после его уверенных ответов, преподавательница напоминала всем, что она хорошо помнит про выставленную черную метку. Какие-то конспекты по нужным первоисточникам обнаружились дома у отца (у него даже сверх нужного со времен учебы в академии остались тезисы работ Сталина, к счастью, которых было немного), а еще у старшего брата – ну это как донашивать за старшими их одежду и обувь. В другой ситуации всего этого бы с лихвой хватило на получения пятерки, но не в новой данности ожидаемой репрессии.

Наконец, провентилировав ситуацию с разными приятелями и приятелями приятелей, Шусараша вышел на некого маклера, который взялся за четвертак достать шпоры по всем первоисточникам, да еще и с краткими резюме, что там к чему. Слава богу, какой-то трудяга-доцент из МГУ до него всю эту неподъемную работу выполнил, записал каллиграфическим почерком на мелких листочках, с которых проворные люди (видимо, будущая элита российского бизнеса) сняли где-то на закрытом предприятии (по блату или за магарыч) копии-синьки.

Конечно, полагать, что удастся пользоваться шпорами на экзамене, Сане и в голову не приходило. Кроме того, он ожидал, что помимо билета его начнут дополнительно устно гонять по всем темам и разделам (так в итоге и было, перекрестный допрос философички и комсорга Толи продолжался более часа). Никогда еще в своей жизни Шусараша одномоментно не запоминал наизусть такую массу гуманитарной информации (причем, по сути, абсолютно бесполезной в его будущей профессии). Три дня усиленной подготовки, тренинги с братом, ведро кофе и, к счастью, хорошая прогулка и крепкий сон перед экзекуцией дали благоприятный эффект.

Философичка к тому же допустила одну грубую ошибку – она, будучи уверенной в своей абсолютной победе на предстоящей «дуэли», запланировала прилюдную порку перед всей группой. В итоге именно большое количество студентов-свидетелей не позволило ей поставить не только «неуд», но и даже «удовлетворительно». Пятерку она тем не менее не поставила, хотя никаких оснований снижать оценку испытуемого за 100% правильные часовые ответы у нее объективно не было. Когда народ (группа), с великим интересом наблюдавший за противоборством студента-изгоя и подловатого преподавателя, загудел при объявлении всего лишь «хорошей» оценки, женщина вывернулась тем, что «оценка общая, не только за экзамен, но и за работу на семинарах…» Однако все было шито белыми нитками, и она сама это прекрасно понимала. Понимала, что всухую проиграла в той интеллектуальной дуэли, но, видимо, какая-то более глубокая мотивация, чем ее совесть, несмотря на очевидный позор остаться в памяти студентов беспринципной стервой, у нее все же была.

Выйдя из кабинета и махая зачеткой как флагом, Шусараша отказался от предложений пойти обмыть это дело пивом: «Ни в коем случае! Надо быстрее вытряхнуть весь этот мусор из ближней памяти мозга! Бегу сейчас в спортзал, институтский физрук обещал по такому делу дать спарринг по боксу! А уж он-то знает в этом деле толк, бывший чемпион Союза в среднем весе».

Диссидентская рябь в море развитого социализма

– Шусараша, ты на «войну» идешь?

– А что, по мне не видно? – Александр ткнул пальцем в свое одеяние камуфляжного типа. На военной кафедре требовали, чтобы на их занятия в институте по военной подготовке студенты приходили коротко постриженные, в отутюженной одежде, максимально напоминающей солдатскую форму, с обхватывающим резинкой шею узким офицерским галстуком-«селедкой», и чтобы отзывались на слово «курсант», а учебную группу именовали «взвод».

В качестве как бы военной формы всем студентам мужеского пола пришлось купить стройотрядовские куртки. Женский же пол был освобожден от военной подготовки, и поэтому целый день в неделю дамы имели законный дополнительный выходной, за который отсыпались за всю прошедшую бойкую неделю.

Стройотрядовская куртка в обиходе именовалась «бойцовка» или «целинка», но сами студенты звали их «поносками» за новый цвет, в который эти куртки после небольшой носки на солнце и стирки трансформировались из исходного. Собственно, что удавалось в промторге купить, в том студенты и ходили на военную подготовку. Редкие щеголи имели возможность достать импортные изделия цвета хаки, с которых предварительно аккуратно спарывалась символика United States Army. Специальной одежды студентам тогда централизованно еще не выдавали, тем более еще никому из начальства не пришло в голову увлекаться нашивками и погончиками.

Вопрос к Александру исходил от Валерки, студента-одногруппника, уже отслужившего до поступления в институт двухгодичную срочную службу в армии, получившего лычки сержанта и потому теперь назначенного курирующим их группу офицером командиром как бы «взвода». В их взводе было человек семь старослужащих, которым на период учебы в вузе почему-то не дали никакого послабления и принудили так же, как и «школьников», проходить подготовку по военно-тыловой инженерной специальности с присвоением после выезда «в лагеря» (это в конце четвертого курса) офицерского звания «лейтенант запаса по ГСМ» (горюче-смазочным материалам). За свою должность (на которую наотрез отказывались идти другие дембели) Валерка получил одну важную для него привилегию – ему разрешили сохранить на время обучения не только пышные усы, но и вполне выраженные на угрюмом лице бакенбарды. Вообще, офицеры военной кафедры в «керосинке», за исключением только одного «прикидочного» майора, были людьми вполне вменяемыми и не практиковали никаких перегибов в учебе и дисциплине.

Большинство из них являлось отставниками в зрелых званиях полковников и подполковников, носили кители с черными петлицами военных инженеров, а потому были, по сути, такие же технари, как и привычные на прочих кафедрах гражданские доценты и профессора. Исключением являлись несколько молодых строевых офицеров с красными петлицами (капитаны и майоры), неизвестно какими путями из своих гарнизонов попавшие на «блатную» службу в московский вуз. От них по определению требовалось дрючить (в переводе на официальный язык – воспитывать) курсантов (особенно бывших школяров), и в какой-то степени они соответствовали этой своей матюгальной функции.

– Санек, я задерживаюсь минут на пятнадцать, не более. На построение уже не попадаю, но капитан относительно меня должен быть в курсе. Передай всем нашим, что сейчас прямо на военной кафедре будет проведено экстренное собрание и что на нем в наших интересах лучше молчать в тряпочку… Только негромко так объяви от моего имени. Каждому на ушко. Ладно?

– Ладно, товарищ командир. Предвижу, как весь взвод будет заинтригован. Что за собрание-то? Вместо строевой или тактики опять предложат какую-то тяжесть потаскать на восьмой этаж? Так это мы с превеликой радостью! На дополнительной физкультуре, в отличие от учебных занятий, время быстро летит и с пользой для оздоровления организма.

– Потом поймешь! Знаю только, что это будет встреча с представителями из конторы!

– Какой еще конторы?

– Той, что на три буквы. Глубокого бурения…

Честно выполнив поручение своего командира и прошептав каждому типу в поноске то самое секретное пожелание, после построения в коридоре военной кафедры Шусараша вместе с другими парнями вместо назначенной по расписанию лекции действительно были приглашены «поговорить» в одну из аудиторий с двумя серьезными моложавыми мужчинами в штатском.

Помимо гостей, в «президиуме» сидели и два своих офицера (подполковник – начальник кафедры и полковник, ее парторг).

В Сашкином взводе были ребята исключительно из двух учебных групп смежных специальностей, но обе эти группы в вузе относились к одной учебной кафедре, профилирующей в разработке нефтегазовых месторождений. Поэтому собравшиеся все друг друга прекрасно знали и по занятиям, и по практикам, а многие и по тесному сожительству в стенах общежития, многократному общению в междусобойчиках.

Александр при новой московской прописке умудрился в тот год сохранить место в общаге. На первых двух курсах это было вполне законно, так как отец служил в военной части Московской области, где вся семья, естественно, и была прописана. Однако к середине третьего курса его перевели на преподавательскую работу в военную академию, и, соответственно, прописка у всей семьи тоже стала московской. Однако паспорт и студенческий билет живут разной жизнью и между собой могут долго особо не пересекаться. Другое дело приписка к военкоматам – тут-то все и всплывает на поверхность…

Девушек у них на специальности было кратно меньше, чем ребят, – все-таки профессия предусматривала работу на промыслах, а это априори накладывало определенные бытовые ограничения. Ну, конечно, те дочки и сынки, у кого папы были большими начальниками (неважно, в Москве или в провинциях), могли однозначно рассчитывать на офисную работу в конторах или даже в отраслевых НИИ. Неожиданно темой разговора с КГБ стали именно их две девушки…

– Ваши сокурсницы (назовем их здесь А и Б) – что за люди? Кто с ними наиболее дружен? Что вы могли бы сказать об этих девушках?

Молчание. Кто-то из студентов запомнил Сашкины шепотки на построении, кто-то просто замер, как кролик перед удавом.

– Что молчите? Ну кто-то же с ними общается? Хотя бы по учебным делам?

Александр краем глаза посмотрел на Бурята – тот сидел с абсолютно белым лицом, как можно глубже вжавшись в стул. В тесном общаговском сообществе было прекрасно известно, что студент Бурятов, он же один из сержантов их взвода, спит с А в его мужской двушке, каким-то образом уговорив своего соседа по комнате на взаимовыгодный обмен. Все бы ничего, но любвеобильная А вроде как в своем родном городе была изначально замужем… Вообще, в «керосинке» испокон веков были очень строгие правила по расселению студентов: мужской пол жил обособленно в корпусах на выселках, а женское общежитие было соседним зданием с главным корпусом института на одном из главных московских проспектов. Парней в женское здание пускали в строго ограниченное время дня при предъявлении паспорта для оформления срочного пропуска, где обязательно прописывалась принимающая их комната и строгое время «совместных занятий над курсовым». Но к описываемой дате на выселках наконец достроили новые современные корпуса институтских общаг, и теперь абсолютно всех иногородних студентов переселили на эту территорию (сейчас бы сказали, в кампус).

Нонсенс состоял в том, что вместо прежней старорежимной надзирательной обособленности кто-то наверху (ректор? партком? министр?) решил, что парни и девушки из одних групп и курсов должны не только вместе учиться, но и жить как можно ближе друг к другу. Что, как выяснилось, не могло потом не привести к некоторой сексуальной революции. В результате на каждом этаже каждого из трех корпусов общаговского городка чередовались мужские и женские блоки (блок – помещение из двух спален на два и три человека с общим туалетом и ванной комнатой). Стоит ли удивляться, что некоторые сошедшиеся за время учебы пары изыскивали варианты обмена, претендуя на отдельную комнату в мужском или в женском блоке. Коменданты корпусов про то прекрасно знали, но обычно не возникали, так как с любого обнаруженного ими нарушения провинившимся принято было платить мзду, а также отрабатывать по зову комендантов некий оброк в виде внеурочных добровольных субботников.

Однако сейчас студенты продолжали хранить гробовое молчание, выдавать Бурята никому и в голову не приходило, включая даже идейно подкованного старшего сержанта Колю, заработавшего во время службы в армии партбилет. Несколько раз, меняя формулировки, конторщики задавали один и тот же вопрос о «дружбе» и о «разговорах» с чем-то, видимо, провинившимися девицами. Так ничего и не добившись, по предложению полковника-парторга всех ребят из взвода начали поднимать и задавать этот же вопрос, но уже индивидуально.

Каждый из поднятых скромно пожимал плечами и отвечал примерно следующее: «Скромные, неприметные студентки, такие серые мышки, живут своей личной жизнью, в общественных мероприятиях не участвуют, никаких личных контактов с ними не имел, ничего о них не знаю…»