Философия крутых ступеней, или Детство и юность Насти Чугуновой
- -
- 100%
- +
Ещё и разные напасти Настю преследовали. Однажды на неё, сонную, грохнулся со стены эстамп в тяжёлой пластиковой раме, изображавший медведя возле терема-теремка. Во сне девочка разметалась, откинула ручонку в сторону, и эстамп, упав на стальной переплёт кровати, придвинутой к стене, едва не угодил ребром рамы по тонкому Настиному запястью. От грохота она проснулась, но тут же опять и заснула, ничего не поняв. «Какой дурак помещает детские картинки в такие рамы?!» – в слезах полушёпотом воскликнула Вера Валерьяновна и пошла пить корвалол. «Тут больше всех я виноват, – сказал Андрей Иванович. – Я, старый дурак! Догадался повесить гирю над ребёнком! Запихаю картину эту куда-нибудь подальше, или выкину на помойку, не могу больше её видеть!»
Прошлым летом Настя чуть не осталась без глаза. Она «пекла» во дворе «куличи», а Вера Валерьяновна сидела на лавочке рядом с песочницей в зелёном дощатом ограждении. Неподалёку маленький мальчик держал в кулаке ось большой катушки и дёргал за шнурок, запуская в воздух игральный пропеллер, который, вертясь, планируя, красиво сверкал на солнце. Настя бросила «куличи», песочницу, пошла к мальчику и встала рядом. «Вернись!» – крикнула Вера Валерьяновна, но не успела поспешить к ребёнку. А мальчику польстило любопытство девочки, и он торопливо дёрнул за шнурок. Запуск сорвался, и пропеллер не взмыл кверху, но отлетел в сторону Насти и попал ей в глазницу. Кровь залила ей глазницу, потекла на щёку. Девочка взвизгнула и схватилась за глаз. «Господи! Господи!» – забормотала бабушка и, не чуя ног, кинулась к внучке…
Она нервно ходила по комнате, держа ребёнка на руках, а дед названивал в «скорую помощь». Кровь текла и текла из Настиной глазницы, заливая бабушке платье. «У меня теперь нет глазика? – спрашивала внучка, всхлипывая, но без паники, словно покоряясь тяжёлой участи. – Я буду жить с одним глазом? Он, наверное, упал на землю. Вы его поищите». Приехал молодой врач и, подмигнув Насте, промыл ей глазницу кипячёной водой, сделал укол, смазал рану зелёнкой и заклеил дезинфицирующим пластырем. «Глаз на месте, – сказал он. – Царапина пустяковая, а кровь обильно течёт потому, что задет кровоточивый сосуд. Тебе, девочка, крепко повезло. Надо быть осторожнее». С тех пор под левой бровью Насти возник острый шрамик, уходящий в бровные волосы и почти незаметный.
Были ещё некоторые тревожные случаи, были ссадины и ушибы. Но самым тяжёлым из всех случаев бабушка считала последний, при воспоминании о нём ей делалось худо. Хотя в дом подавалась неплохая вода, Чугуновы нередко ходили с пластиковыми канистрами «на ключик», бивший не так далеко от их дома, на дне оврага за окраинной улицей. Обычно таскал родниковую воду Андрей Иванович, но нередко собиралась за ней и Вера Валерьяновна, беря с собой Настю. На окраине воздух был чистый; склоны оврага поросли кустами и деревьями; с холма открывался вид на железную дорогу, отполированную колёсами поездов, на речку в просторных лугах, на отдалённые заречные леса. Настя любила гулять в овраге летом и зимой. Однажды под новый год бабушка повезла её к «ключику» на санках, пристроив небольшую канистру у ребёнка в ногах. День выдался безветренный, не очень морозный, удобный для прогулки. Бабушка, натягивая верёвку, двигалась шагом, трусцой, пошучивала и смеялась; внучка хихикала от удовольствия. Дождавшись, когда пройдут машины, осторожно пересекли они мостовую, по протоптанной в снегу дорожке спустились к оврагу. Перед каменной лестницей с железными поручнями, давно встроенной в склон, пешеходная дорожка местами заледенела оттого, что водоносы с вёдрами расплёскивали воду. Не достигнув скользкого участка, Вера Валерьяновна повела санки с Настей на обочину, чтобы закрепить их на безопасном расстоянии от края оврага. Она не раз это благополучно проделывала, высаживала внучку и ставила санки на попа, втыкая полозьями в снег. Неизвестно, как это у неё сегодня вышло, но она вдруг отпустила тяговую верёвку, и санки с Настей заскользили по покатой дорожке, а на льду взяли разгон. Одним полозом подскочив на неровности, они свернули в овраг и понеслись по крутому склону, взметая нетронутый снег, с треском ломая ветки кустарника.
Очередь на дне оврага, стоявшая к роднику, разбежалась; но откуда-то взялся бородатый молодой человек и встал на пути санок. Летя по косой линии, с боку на бок переваливаясь, но чудом удерживаясь на полозьях, они целили в стойки навеса, прикрывавшего родник, либо в кольцевое бетонное ограждение источника; но смелый бородач успел принять снаряд на грудь и схватить его обеими руками, при этом едва устоял на ногах …
Вере Валерьяновне чудилось, будто она видит страшный сон и во сне повисла в воздухе. Но вот она медленно, как на резине, опустилась на землю, по лестнице сошла в овраг и увидела там Настю, всю запорошенную снегом, но живую, невредимую, нервно смеющуюся. Заметила Вера Валерьяновна и бородача: парень сидел на корточках у оттекавшего от источника незамерзающего ручейка, тяжело дышал и болезненно кривил лицо, держа в студёной воде окровавленные пальцы обеих рук. Был парень в куртке с меховым воротником, но почему-то без шапки. Вера Валерьяновна взяла санки, механически набрала воды в канистру и, кликнув внучку, с трудом соображая, пошла вверх по лестнице. На верху оврага она очнулась, оставила Настю и канистру и вернулась к роднику. Но бородач уже исчез, и никто из водоносов не смог сказать Вере Валерьяновне, куда он подевался.
Она рассказала о случившемся мужу. Андрей Иванович внимательно послушал жену и захотел сообщить о неизвестном благородном человеке в газету или на радио; но за другими спешными заботами отсрочил это дело, да так и не исполнил его. Вера же Валерьяновна пошла в церковь. Она рассказала священнику о бедах, одна за другой нависавших над внучкой, и о счастливом избавлении ребёнка от каждой беды. Священник ответил: «Воистину чудом спасается дитя. Крестили вы его?» – «Да, года внучке не было, как окрестили. Родилась осенью восемьдесят шестого; а в январе после Крещения отнесли её в церковь». – «После Крещения, говорите?» – «Да, на следующий день». «Сильный у вашей внучки ангел-хранитель, – сказал пожилой бородатый батюшка. – Сам Иоанн Креститель ей покровительствует. Может, он и явился в виде водоноса для её спасения. Почаще ему молитесь. Девочку ждут нелёгкие жизненные испытания, но с Божьей помощью она выйдет из них победительницей».
4
От размышлений о внучке Веру Валерьяновну отвлекла телефонная трель, настроенная на пониженную громкость. Сняв трубку настенного аппарата, хозяйка услышала глуховатый низкий голос Алексея, единственного сына Чугуновых. Давно он не звонил, но вот дал знать о себе, может быть, чутко уловив на расстоянии беспокойные раздумья своей матери о нём и его дочке. Мать напряглась от борения чувств: любви к сыну и досады против него.
– Мама, здравствуй. Как вы там? – Алексей искусственно прикашлянул.
– Ничего, живём помаленьку.
Вера Валерьяновна последила за тем, чтобы речь её звучала просто, без волнения и натянутости.
– Не болеете?
– Слава Богу, все здоровы.
– А Настя как?
– Говорю, все здоровы. Настя пошла с дедом в музыкальную школу.
– Не тяжело ей музыкой заниматься? Маленькая ведь.
– Тяжело, конечно, но ей нравится. Уже готовится к конкурсу юных скрипачей.
– Скучаю по вам, – сказал Алексей.
– В чём же дело? Приходи. Ждём. Настя о родителях часто спрашивает. Думаешь, легко нам с дедом ей отвечать?
– Да, я понимаю. Прийти очень хочу, но как-то не получается. С чем приду? Неудобно с пустыми руками. На работу я пока не устроился. Денег нет… И с отцом нелегко встречаться. Он говорит со мной сквозь зубы. Однажды я звонил, тебя не было…
– А как он должен с тобой разговаривать? – Вера Валерьяновна забылась, перестала следить за речью. Она была женщина сдержанная, но при случае могла взорваться. – Как заслужил, так и говорит. Отец человек прямой, не умеет лицемерить. Не может он простить тебе, что ты бросил ребёнка.
– Не бросал я…
– Бросил! И никакие доводы тебя не спасут! То, что вы с женой разошлись, ваше личное дело! Но ребёнок при чём? За что девочка страдает?
– Подожди, мама, не горячись…
– Не перебивай! Слушай! Пока рядом никого нет, скажу, что думаю!
Вера Валерьяновна решительнее обрушилась на незримого сына, обитающего где-то в другом конце города. Представляя, как её взрослыё сын, мужчина крупного роста, волнуется, морщится, словно маленький, покусывает губы и несогласно трясёт пышноволосой головой, она сказала:
– Вы, родители Насти, всегда заботились только о себе! Вы опять устраиваете собственную жизнь, а о ребёнке не вспоминаете! Спихнули его, пятимесячного, деду с бабкой и забыли!
– Не спихнули и не забыли, – оправдывался Алексей неубеждённо и неубедительно.
– Нет, всё именно так, как я говорю! Можно и не доказывать бесспорное! Много ли вы видели Настю с тех пор, как привезли её к нам? По пальцам можно сосчитать. Если и наезжали в Григорьевск от случая к случаю, то прежде спешили в гости к приятелям. Потом ссорились из-за пустяков. Мать сбегала к себе в Москву, ты оставался погостить, но проводил время неизвестно где. А Настя плакала, звала маму и папу… Хочешь, раскрою твой секрет, выведу тебя на чистую воду?
– Лучше не надо. Наговоришь лишнего.
– Испугался?.. Я тебе мать, и мне небезразлично, хорошо или плохо ведёт себя мой сын. Мы с отцом догадывались, что у тебя тут… любовница, прости, что называю вещи собственными именами; подозревали, что ты ездишь к любовнице, а не к ребёнку. Иначе, как объяснить то, что ты часто наведывался в Григорьевск один, без жены, и не всегда ночевал дома?.. Звонил, что едешь. Мы ждали, накрывали стол, принаряжались. Настя сидела у окна, смотрела во двор: не покажется ли папа. Проходил час, другой, третий, на улице темнело, ребёнок от горя, обиды всё сильнее капризничал, исходил криком, мы с отцом не знали, что делать. А ты через пару дней, когда уже спешил уехать в Москву на работу, являлся откуда-то, с блудливым взглядом, фальшивой улыбкой. Твою бывшую я не люблю и за Настю вины с неё не снимаю, но могу понять её как обманутую женщину. Не зря она с ума сходила и устраивала тебе истерики. Всякая женщина чувствует, когда муж ей изменяет…
– Она и без моих измен устраивала мне сцены.
– Я имею в виду не мелкие истерики, а сцены ревности, – сказала Вера Валерьяновна. – Не совестно тебе? Ладно, это ваши личные отношения. Но как же нам, старикам, больно за Настю! Ты откровенно её обманывал, заставлял страдать…
– Так и знал! – воскликнул Алексей, пробившись сквозь горячую речь матери. – Пошли упрёки и разоблачения! Как вам ни позвонишь, всё одно и то же! Что отец, что ты!.. Я уж боюсь звонить! И приходить к вам боюсь. Только ругаете и учите. Без того тошно.
– А ты хотел бы и жизнь вести неправедную, и сохранять душевное спокойствие? Так, сынок, не бывает. За грехи приходится платить муками совести, если, конечно, есть совесть. Ищешь предлоги для оправдания; но дело обстоит проще, обыкновеннее: видишь, что виноват, но не хватает духу раскаяться.
Сын с матерью помолчали, и Алексей сказал:
– Вины с себя не снимаю. Но не подонок же я… Бросаешься такими словами, что мурашки бегут по коже. Не спихивали мы Настю. Помнишь ведь, наверно: в университете начались госэкзамены. Я и Ирина зашивались, и вы с отцом взяли ребёнка к себе.
– Не совсем было так, – ответила Вера Валерьяновна. – Даже совсем не так. Не надо выдумывать, Алёша, себе в утешение. Ничего вы с нами не обговаривали – привезли малышку и поставили нас с отцом перед фактом. Я в то время вышла из больницы после серьёзной полостной операции. Врачи запрещали мне тяжёлую домашнюю работу. Отец первое время один убирался в квартире, нянчил, обстирывал Настю.
– Да, так получилось, – сказал Алексей, вздохнув. – Московские старики не смогли, или не захотели заниматься с нашей дочерью. У них тогда был отпуск. Куда-то они уезжали.
– А вы не в том виноваты, что по стечению обстоятельств привезли к нам ребёнка. Мы всегда рады помочь. Но дальше-то куда вы делись? Почему, сдав экзамены, не постарались взять Настю к себе? Новые жизненные затруднения помешали? Затруднения никогда не кончаются. Не одно, значит, другое… Мода, что ли, пошла у родителей подбрасывать младенцев деду с бабкой, а то и бросать на произвол судьбы? Только и слышишь нынче по радио и телевидению: безнадзорные дети, дети-сироты, опекаемые дети, сиротские приюты. Сирот становится всё больше. Вот и Настя при живых родителях – сирота…
– Ладно, мама, не загоняй в угол, – сказал Алексей.
– Не загоняю. Но с болью говорю о том, что накопилось в душе… Вы, родители, и материально не поддерживали и не поддерживаете ребёнка. Московские старики хоть кое-что посылают на содержание Насти из своего кармана, а каждый из вас и не думает помочь… И вот что поразительно: отец не навещает дочь, живя с ней в одном городе. Где ты хоть находишься? У своей второй или уже третьей?..
– Не язви, мама. У той я живу, к которой ездил из Москвы, что теперь скрывать… Викторией её зовут… Пока не прописан. Думаем пожениться, тогда пропишусь. Это моя собственная жизнь, и никого она не касается. Я уже не маленький… Мы дружим со школьных лет. В одном классе учились. Видишь, у меня старая, а не случайная симпатия.
– Молодец, сынок! Жил с одной, но поддерживал отношения со «старой симпатией»! Это, конечно, по-мужски и по-современному! Не успел развестись с первой, как женишься на другой, не представив невесту родителям, не посоветовавшись с нами, не подумав о дочери! И прописаться тебе, бедному, негде!.. А ведь, как развёлся, пообещал жить у отца с матерью и заниматься ребёнком!..
– Поговорили, хватит, – оборвал Алексей разговор. – В тебе, мама, чувствуется школьная учительница. Надеялся на понимание, а схлопотал расправу. До свидания. Отцу привет. Насте скажи, что на днях зайду.
– Нет, милый, – ответила Вера Валерьяновна, – говорить Насте, что она скоро увидит отца, я больше не стану. В который раз обманешь, и снова ребёнок будет страдать.
5
Среди недели Андрей Иванович собрался в Москву. До него дошли слухи о захвате государственных столичных издательств частными лицами, и он захотел выяснить на месте, как обстоят дела с продвижением рукописи его книги, принятой к публикации ещё в советское время, накануне «перестройки». Захватчики, по слухам, силились прибрать к рукам и Союз писателей, чтобы нацелить его деятельность на западническую идеологию и самолично распорядиться доходами от коллективного писательского труда. В Союзе, рассказывали Чугунову свидетели, шли тяжёлые холодные бои, и защитники против захватчиков держались геройски.
Рано утром Чугунов был на железнодорожном вокзале и в ожидании первой московской электрички прогуливался, всюду наблюдая знаки новой коммерческой эпохи, наступавшей в стране и поименованной «перестройкой». Утро было тёмное, как ночь. По привокзальной площади, выложенной серым камнем, в свете фонарей слабо мела змеистая позёмка. Раньше на площади стояли два промышленных ларька и киоск Союзпечати, скромные по содержанию, тускло окрашенные; теперь же с десяток пёстрых, ярко освещённых ларьков и киосков ходило по пятам за народом, прельщая его иноземными винами, табаками и сладостями, парфюмерными товарами и порножурналами. В просторном белёном вокзале тоже, куда ни глянь: ларьки, киоски, развлекательное чтиво и глуповатая реклама. А в билетных кассах: инфляция так вздула цены за проезд, что у небогатых людей спирало дыхание и дрожали руки, перебиравшие в кошельке обесцененные ассигнации. Билет из Григорьевска в Москву, стоивший при советской власти два рубля двадцать копеек, подорожал в «перестройку» до сотен рублей…
За решёткой стального забора, примыкавшего к вокзалу, блестели три железнодорожные линии. К первой приблизилась электричка, и Чугунов поспешил на перрон. Электричку подали старую, с жёсткими скамьями, с потускнелым печатным пластиком на стенах салонов. Скоро она набилась битком. Некоторые пассажиры поехали стоя. Чугунову посчастливилось сидеть. Он развернул купленную в вокзале свежую газету, но пробежал глазами лишь перестроечные заголовки – читать в тесноте было неловко, и думалось Андрею Ивановичу о другом.
Думал он о том, как явится в книжное издательство и несмело заговорит с редактором. Откуда взялась в нём эта заторможенность свободного общения, Андрей Иванович не мог себе объяснить – от природы он был человеком смелым, рисковым и незамкнутым. В ранней молодости Чугунов занимался парашютным спортом, плавал матросом на морских судах, а позднее, став инженером-корабелом, ремонтировал атомные лодки на дальневосточном спецзаводе. Он много чего повидал и перенёс, закалил нервы и волю; но, запоздало приступив к писательству, заробел перед редакторами газет, журналов и издательств. И робость эта со временем не исчезла. Возможно, она поддерживалась высокой требовательностью Чугунова к себе, сомнением его в своём писательском призвании, завышенным почтением к людям от литературы и самолюбием человека, попавшего в творческую среду не из околотворческой, а из посторонней, «технарской»…
Три с половиной часа занял путь до Москвы. На улице сделалось совсем светло. Выйдя из электрички на Курском вокзале, Андрей Иванович в толпе пассажиров прошёл по перрону, вышел на привокзальную улицу и, как всегда в сутолоке столицы, среди её огромных строений, почувствовал себя беспомощным и беззащитным. Долго ехал он в метро, на трамвае, потом, собираясь с духом и мыслями, двигался пешком. Открыв остеклённую дверь издательства, он пропустил на улицу какую-то даму в белой шубке, вошёл и свернул направо в комнату редакторов.
Те же канцелярские столы увидел Чугунов, расставленные по всей комнате, но за столами сидело непривычно мало работников. Прежде он ощущал на себе непроизвольные взгляды и пробирался под этими взглядами меж столов – нынче никто не обратил внимания на заезжего старого писателя с молодёжной сумкой на плече. Бывало, здесь толкались завсегдатаи издательств, «свои», и вполголоса болтали, пошучивали с редакторами – сейчас болтать было некому и почти не с кем. Двое молодых мужчин спортсменского вида, незнакомых Андрею Ивановичу, выносили из застеклённых шкафов за дверь комнаты толстые папки, сложенные на руках носильщиков, как дрова. «Похоже, рукописи, – подумал Чугунов. – Что ещё может быть в папках? Куда уносят?»
Его редактор была на месте. Не очень молодая крашеная блондинка, приглядная в гладком белом свитере и умеренном макияже (Северова Ольга Николаевна), сидела за столом у окна и рассеянно смотрела на улицу. На её столе, обычно заваленном рукописями и верстками книг, сегодня не лежало ни одной бумажки. Чугунов поздоровался. Северова повернула голову.
– Здравствуйте, Андрей Иванович, – сказала она. – Садитесь, пожалуйста.
Он взял стул от соседнего стола и сбоку подсел к редактору. Открыв свою сумку, Чугунов достал сухие белые грибы, нанизанные на нитку, и подарил Северовой.
– Какая прелесть! – сказала она, держа перед собой связку грибов, разглядывая и нюхая. – Какой запах! Есть я их не смогу. Повешу на стену, как произведение искусства, и стану любоваться!
– Ешьте, – ответил Андрей Иванович. – Ещё подарю. В наших краях грибов хватает. Вокруг города – леса; много грибов и ягод. Мы с женой большие любители ходить по лесам. Несколько лет, правда, я один ходил, внучка была мала, бабушка с ней сидела. Теперь внучка подрастает, станем брать её с собой, приобщать к лесу. Когда утомится, посажу себе на закорки и пойду с повышенным центром тяжести, как перегруженное палубным грузом торговое судно. Мечтаем приобрести домик в деревне.
Редактор поблагодарила Чугунова за грибы и спрятала их в выдвижной ящик стола. Она смотрела на писателя, не торопя его с разговором. Ей нравился этот разумный скромный человек. Многие авторы Северовой были не в пример Чугунову кичливы, вздорны, особенно столичные. Андрею же Ивановичу, пожалуй, впервые за годы писательства, очень повезло с редактором. Раньше ему встречались сердитые или казённо-вежливые редакторы. Они свысока поглядывали на автора из провинции и придирались к его строчкам, часто объясняя свою въедливость стремлением сгладить острые места рукописи и усыпить бдительность цензуры. Северова безоговорочно приняла роман Чугунова, залежавшийся в его письменном столе. В основу книги он положил события рейса нашей «грязной» атомной подлодки и обстоятельства её ремонта на стапеле. В таких рейсах от военных баз и в подобном заводском ремонте Андрей Иванович сам участвовал. Он удивился тому, что Северова стала продвигать его «непроходной» флотский роман, в котором автор смело описал и базу советских подлодок, и «закрытый» судоремонтный завод (в условном месте Дальнего Востока), и отечественную субмарину, и поведение моряков в условиях плавания на корабле с повышенной радиацией в отсеках. Возможно, Ольгу Николаевну подтолкнули либеральные веяния, обозначившиеся в стране, надежда на цензурные послабления, но она и всегда слыла редактором самостоятельным и решительным. С ней Чугунов вёл себя раскованнее, чем с остальными редакторами. Северова отдала его рукопись на отзыв хорошим рецензентам и в 1989 году сумела включить в редакционный план 1992 года. Год выхода книги наступил…
– Что-то у вас происходит, – сказал Чугунов, озираясь на молодцов, таскавших папки. Они явно не были издательскими работниками, которые выглядели серьёзнее и обыкновеннее, не носили спортивные штаны с продольными нашивками по бокам и не казались такими бравыми и крепкими.
– Да, – ответила Северова. – Нас выкуривают. Государственному издательству пришёл конец. Кто бы мог подумать?.. Вдруг объявились ушлые люди, показали директору какие-то бумаги, и вот устраиваются. Поразительно то, что это не волнует городские власти. Наше начальство звонит то в милицию, то в администрацию района или города – бесполезно, никто нас не жалеет и не защищает. Часть редакторов уволилась, я ещё держусь. Что дальше будет, не знаю.
– Папки-то куда уносят?
– На уничтожение. Отвезут в какую-нибудь кочегарку и бросят в топку. Это старые рукописи, отвергнутые издательством. Мы не успели их разослать. Некоторые авторы давно о себе не напоминают, возможно, умерли. У нас отвергнутые рукописи ещё полежали бы неопределённое время, а новые хозяева хранить их не собираются.
– А если авторы объявятся, или их родственники потребуют вернуть рукописи?
– Этого обстоятельства частники не учитывают. За дела государственных издателей они не отвечают; думаю, такое объяснение у них наготове. Рукописи, принятые к печати, пока остаются в архиве. Возможно, будут изданы.
– Может, мне лучше забрать роман? – спросил Чугунов.
– Давайте подождём. Вдруг напечатают? Всё же рукопись подготовлена, отредактирована. Я послежу за её сохранностью. В случае чего сама отошлю. Извините, что пришлось вас огорчить. Понимаю, как вам досадно.
– Вы тут не при чём, – сказал Андрей Иванович. – Я всё понимаю. Мне пора. Надо ещё кое-что сделать. Благодарю за содействие и сочувствие. Желаю всего доброго.
6
Он думал зайти в журнал «Наш современник», планировавший напечатать его рассказы, и уже повернул туда, но почувствовал, что на сегодня очень утомился и переполнился тревожными впечатлениями. Отдохнуть, переночевать Андрею Ивановичу можно было у сватов Шитиковых, родителей бывшей жены сына. Он позвонил им из таксофона, ответа не дождался, но спустился в метро и поехал к сватам в отдалённый район Москвы, названный Водным стадионом, по дороге прикидывая, что, пока доедет, кто-нибудь из Шитиковых вернётся с работы.
На звонок в дверь они не откликнулись. Никто ещё не вернулся. Погревшись в подъезде, Андрей Иванович ушёл «тянуть время» в безлюдный скверик, затерявшийся между высотных домов. Короткий зимний день был на исходе. В окнах зажигались огни. Мороз покрепчал, но ветер сквозь кусты и деревья в сквер не пробивался, и казалось, что на улице не очень холодно, терпеть можно. Чугунову хотелось присесть на скамейку, ноги устали, но он, боясь сидя застудиться, бродил по слабо заснеженным аллеям, пристукивая ногой об ногу и помахивая руками для сохранения тепла, размышляя о том, как станет говорить с Шитиковыми спустя уже немалое время после развода Алексея с их дочерью. Когда морозец проник в меховые ботинки и куснул пальцы ног, Чугунов вернулся в подъезд и поднялся в лифте. Бывшая жена Алексея запаздывала, но сваты уже были дома.
– Раздевайтесь. Вон тапочки. Проходите. Мы сами только что вошли, – сказала гостю Шитикова, не очень глядя ему в глаза, и частым шагом энергичной женщины пошла по коридорчику в кухню. Её слова прозвучали так буднично, точно она виделась с Чугуновым совсем недавно.
Андрей Иванович снял с плеча сумку, бросил на пол и расстегнул молнию на куртке.
К нему подошёл хозяин дома, в чистой рубахе, заправленной в брюки, опрятный, домашний. Приговаривая: «Рад видеть! С приездом!», – он помог Чугунову снять куртку. Андрей Иванович зябко поёжился, потёр щёки и руки.