Планета Крампус. Роман

7

Немец подал признаки жизни только поздно вечером. Наступило то время, когда многие раненые, утомившись за день от бесконечных перевязок, лечебных процедур и нестихающих болей, наконец-то смогли успокоиться и заснуть. Но были и такие, которые боролись за свой сон, а найти его не могли. Или раны были сильнее в этой борьбе, или сам организм не поддавался режимным установкам. Не хотелось спать – и все тут.

Вот и Алексею спать не хотелось. Большой свет в палате был погашен. Только у входа горела дежурная лампочка под грязно-молочным плафоном, своим слабым светом она чуть разрежала ночную темноту.

О чем думалось в то время Алексею, сейчас он и не вспомнит. Так, всякие мыслишки крутились в голове. Просто лежал, не сомкнув глаз. За окнами ветерок шевелил густую тополиную листву. Отдаленно доносились звуки отходящего ко сну города: вот глухо прогудел далекий паровоз, таща за собой тяжело груженные вагоны; а в другом конце залаяли собаки, побеспокоенные запоздалым прохожим; а вот почти под окнами, светя включенными фарами и надсадно урча, громыхнул на ухабе грузовик и пронесся дальше, унося беспокойный рокот мотора.

Алексей с правого бока перевалился на спину и заложил руки за голову на подушку. Он уже даже начал задремывать, как вдруг к нему приблизилась чья-то фигура в светлом. Алексей не то чтобы увидел ее, он почувствовал ее приближение по шелесту халата, по осторожным шагам.

Присмотревшись, он понял, что это была медсестра. Да, это была Ася. Она подошла и наклонилась к изголовью. Протянула руку и тронула его за плечо. Алексей тут же обернулся к ней.

– Я тебя разбудила, Алексей? – спросила она.

– Да я еще и не спал. Так, лежу… Думаю о своем, – признался он. – А что? Что-то случилось?

– Да этот, там в углу… – избегая произнести слово «немец» даже шепотом, произнесла Ася, – чего-то бормочет. Чего-то говорит, а мы не понимаем. А мне Зинаида Прокопьевна сказала, что ты по -ихнему…

– Понял, иду, – поднялся с постели Алексей. – А ты разве не пошла домой? – шепотом поинтересовался он.

– Уйду, как только мне на смену снизу Люба Савинова поднимется. Она в кабинете у Бориса Соломоновича отдыхает.

И они с медсестрой направились в угол, где лежал немец. У его постели стоял рядом со своей табуреткой растерянный часовой.

Как почувствовав, что его могут услышать и понять, немец опять чуть слышно произнес:

– Trinken… trinken…

– Он просит пить, – пояснил медсестре и дежурному охраннику Алексей.

– Ой, а вода-то у него есть ли? – засуетилась Ася. – Я сейчас сбегаю, живо…

– Да вон там графин с кипяченой водой, – указал Алексей на отдельно стоящую тумбочку под ночным светильником. – Там же и кружка.

Добыв воду, стоящие перед немцем столкнулись с новой проблемой – как напоить его из кружки? Алексей попросил Асю сходить еще до его постели, там под подушкой, завернутая в тряпочку, лежала ложка. Вскоре они вдвоем с медсестрой сумели напоить немца.

– Danke…2 – прошептал немец.

Казалось, Алексею можно было бы со спокойной душой возвращаться на свое место. Но тут немец вновь едва различимо зашептал:

– Ich muss zur Toilette. Dringend!3

– Ну, что будем делать? – поинтересовался Алексей у Аси и у охранника. – Мужик в туалет просится.

– Раз ему невтерпеж, давайте поможем мужику, – приняла решение медсестра. И обратилась к часовому:

– Давайте мы с вами поведем его в туалет, а вот он, – указала Ася на Алексея, – пойдет потихоньку с нами. Там мало ли что может случиться. А он объяснит.

Часовой не возражал.

Не без труда добрались они до туалета. Он представлял из себя вытянутую в длину комнату, где слева находились пара кранов над раковинами, а по правую сторону располагалось пять-шесть туалетных кабинок. Напротив входа днем большим светлым пятном мерцало окно. А ночью или поздним вечером, как сейчас, оно зияло черной дырой.

– Brauchst du unsere Hilfe? Oder schaffst du das alles alleine?4 – спросил немца Алексей.

– Danke. Ich hoffe, ich komme damit zurecht.5

Когда вернулись в палату, Алексей уже решил было, что может быть свободен, как вдруг его остановил чуть слышный голос немца:

– Wo bin ich? Was ist los mit mir?6

Охранник непонимающе взглянул на Алексея. Тот замешкался, раздумывая: «И что же ему ответить? Сказать правду? А надо ли?».

– Bin ich in der Gefangenschaft?7 – прямо спросил немец.

– Sie sind im russischen Hospital8, – пришлось ответить Алексею.

– Тоll…9 – прошептал немец. И умолк. Надолго.

Алексей вернулся к своей кровати. Лег. Спать не хотелось совсем. В голове роились путаные мысли: «Интересно, кто он, этот немец? Как он попал сюда? Чем он интересен или полезен нашему особому отделу? Если он расскажет, чего от него ждут, то какова будет его дальнейшая судьба? Похоже, что у него с глазами что-то». И незаметно для себя задремал.

Пробудился он вновь от легкого прикосновения. Открыв глаза, увидел склонившегося охранника.

– Извини, друг, – тихо произнес он. – Там немец опять… Чтоб ему пусто было. Ты понимаешь, я б его… Но я за него отвечаю. Не дай бог, что с ним – с меня голову снимут. Ты пойми меня правильно, друг…

Потянувшись, Алексей сбросил с себя дрему и пошел вслед за охранником.

– Es tut mir leid, – сказал немец. – Vielleicht stoere ich Ihnen. Aber, glauben Sie mir, außer Ihnen habe ich niemanden, mit dem ich reden kann.10

Голос немца значительно окреп. Говорить он стал более четко. Уже меньше приходилось угадывать некоторые слова.

– Sagen Sie bitte, ist jetzt Tag oder Nacht?11 – спросил немец.

– Fast vier Uhr morgens12, – ответил Алексей.

Немец помолчал. Потом продолжил:

– Entschuldigung noch einmal. Zu diesem Zeitpunkt sollte man längst schlafen. Und Ich hier… mit Ihnen…13

Снова помолчал. В тишине прошло более минуты. Наконец немец вновь заговорил:

– Wie heißen Sie? Ich heiße Willi. Willi Kaufmann.14

– Ich heiße Alexey. Alexey Borovych. Ich bin 22 Jahre alt15, – представился, в свою очередь, Алексей.

– Sie sind so jung, Alex. Kann ich Sie so nennen? Ich würde Ihnen so gerne sehen, Ihr Gesicht. Aber so schade… Ich kann Ihnen gar nicht mal vorstellen, nur Ihre Stimme…16 – с сожалением произнес Вилли.

– In meinem Gesicht gibt es nichts besonderes. In meiner Figur auch nichts. – пошутил Алексей. – Gott sei Dank, nicht so hässliches.17

– Sie sind ja lustig, wie ich merke, Alex. Das ist eine sehr gute Eigenschaft. Sie hilft sehr im Leben. Aber Ich bin anders. Leider, mir kann sie nicht helfen… Vielleicht, stören wir hier?18 – спохватился немец.

– Wir sprechen doch leise19, – успокоил его Алексей.

Охранник все это время сидел на своей табуретке и, казалось, дремал. А Алексей вел беседу, примостившись на краешек постели немца.

– Wissen Sie, – сменил тему разговора немец, – Ich moechte so stark frische Morgensluft atmen.20

– Ich verstehe, – согласился Алексей. – Hier ist wirklich eine sehr stickige Luft.21

– Gibt es hier irgendwo ein Fenster? Wir könnten dort am Fenster stehen und ein bisschen sprechen, ohne niemanden zu stören. Das wäre ja wirklich toll22, – высказал осторожное предложение Вилли.

Алексей задумался. Но ненадолго.

– Warum denn nicht, – ответил он. – Es gibt so einen Ort.23

– Ja! – оживился немец. – Wissen Sie, ich waere bereit, Ihnen zu folgen, aber… Ich bin so hilflos…24

– Na dann, wir müssen Ihren Freund und Ihren Schutzengel bitten, Ihnen zu helfen, zu begleiten, wie beim letzten Mal. Hmm, aber wird er zustimmen? Ich bin ein schlechter Helfer fuer ihn.25

– Und wenn wir ihn sehr nett darum bitten?26

– Ich versuche ihn zu überzeugen.27

Алексей обернулся к часовому:

– Он хочет свежего воздуха. Душно ему тут.

Часовой округлил глаза:

– Ну вот. А я где ему возьму этого свежего воздуха? Ни хрена себе заявочки. Нет уж, положили – пусть лежит. А я буду его охранять как положено.

Алексею осталось только сообщить немцу о решении часового:

– Es klappt leider nicht, Willi, frische Luft zu atmen. Dein Schutzengel ist bereit, Ihnen nur bis zur Toilette zu begleiten.28

Немец тяжело вздохнул и удрученно произнес:

– Danke, Alex.29

Алексей поковылял к своей кровати. Сосед то всхрапывал, то беспокойно ворочался. Где-то раздавалось едва слышное шептание – это, наверняка, читал молитву Файзулин.

Вдруг Алексей отчетливо различил немецкую речь:

– Oh, Mein Gott! Warum hast du mich so hart bestrafft? Du hast mich in ein fremdes Land geworfen. Du hast mich von meiner Familie getrennt. Du hast meine Sehkraft genommen. Du hast alles gemacht, damit ich diese Welt verlasse. Wofür das alles, lieber Gott?30

И тут же Алексей услышал недовольные слова:

– Це хто тут бурмоче, чи нимець?

Немецкая речь тут же прекратилась.

– Тихо, дядя, – сделал попытку успокоить пробудившегося часовой.

– Чого тыхо. Я пытаю – чи це нимець?

Часовой замялся с ответом. Моряк, а это был он, наседал:

– Для чого цю вражину зи мною поруч поклали? Та я цю нимчуру ось циэю рукою зараз задушу.

Голос моряка становился более угрожающим и громким. Под ним скрипнула кровать. Дело принимало неприятный оборот. Но тут в палату вошла медсестра Ася и подлетела к моряку:

– А чего мы не спим, Максим Тарасович?

– Хиба тут поспишь! – взвился моряк. – Нади мною вырышылы познущатыся. Бач, Ася. Нимчуру пидлу, вражину прокляту поруч поклали. А мене нудить вид циэй близькости…

Пока Ася спорила с моряком, часовой отлучился от немца и подошел к Алексею.

– Товарищ, – наклонившись к его уху, прошептал часовой.

– Ну? – ответил Алексей.

– Ты говорил, что немец хотел свежим воздухом подышать…

– Говорил. И что?

– Так я согласен. Доведу его до места. Только куда вести-то?

– Тут, недалеко…

– Так пойдем. А то сам ведь, наверно, видишь, – заторопил Алексея часовой, – какая из-за него заваруха начинается.

8

Когда Алексей сообщил немцу, что предоставляется возможность подышать свежим воздухом, тот обрадовался. Все его тело под одеялом вздрогнуло, задвигались руки, пришли в движение и ноги. Он сделал попытку подняться самостоятельно. Но встать на ноги ему помог охранник. И как только немец с помощью своего «ангела-хранителя» сделал первый шаг в сторону двери, к ним тут же подоспела и медсестра Ася, закончившая разговор с моряком.

– Опять гулять? – поинтересовалась она. – Я вам помогу.

Как только они начали удаляться от палаты, там раздался голос пробудившегося лейтенанта.

– Взвод, становись! – бредил раненный в голову офицер. – Равняйсь!… Рядовой Опарин, встать в строй…

Они вчетвером благополучно добрались до лестничного марша и поднялись к окну. Воздух был насыщен табачным смрадом. Алексей поспешил открыть окно. Свежий воздух потянул сразу. Немец сопел, наслаждаясь утренними летними запахами.

Медсестра Ася оставила мужчин, сославшись на неотложные дела. Часовой, встав в сторонке, с наслаждением курил.

Немец, с помощью охранника, конечно, уселся на широкий подоконник. Алексей стоял напротив него, опираясь на костыли.

– Какой это этаж? – неожиданно поинтересовался Вилли.

– Третий, – ответил Алексей.

– А что находится под окнами, вы видите?

– Спортплощадка. Ближе к окнам – баскетбольные щиты с кольцами. А правее – футбольное поле…

Немец несколько задумался и продолжил разговор.

– А знаете, Алекс, какой у меня замечательный дед был? Дедушка Франц. О-о-о! Он со мной возился с утра до ночи. Мы с ним играли в разные игры, ездили в лес за грибами, рыбачили…

Вилли увлекся воспоминаниями. Он вспоминал, как с дедом играл в футбол.

– Знаете, у нас рядом с домом роскошная детская площадка была. На ней два старых тополя. Вот пространство между ними – это и были наши ворота. Но что примечательно, площадка эта была окружена зарослями кустарника и каких-то мелких, низкорослых деревьев. А в этих зарослях – вы не поверите: полно жило диких кроликов. И почти вся площадка была усыпана их пометом…

– Ах, вы извините, – спохватился Вилли. – Я, действительно, об этом могу бесконечно говорить. Но это сейчас неважно. Важно другое… Да, сейчас надо говорить о другом…

И немец снова замолчал, обдумывая, о чем же более важном, по его мнению, надо было говорить сейчас.

– Может это такой пустяк, Алекс, но я вам все-таки поведаю о нем. Не с кем мне больше сейчас даже о пустяках поболтать. Знаете, мне довольно трудно привыкнуть к моему теперешнему состоянию, когда я постоянно нахожусь в беспросветной темноте. Я даже не знаю, когда я бодрствую, а когда сплю. И это для меня так странно. Я вот сейчас разговариваю с вами, а сам думаю – а не снится ли мне это все? И это ощущение не изменится, если я даже попрошу потрогать вас, чтобы убедиться, что передо мной вы – живой человек, которого зовут Алекс. И этот человек реально существует.

Вилли, возможно, и улыбнулся, но улыбку на лице, упрятанном в бинты, разглядеть, конечно же, было нельзя.

– Ведь вы реально существуете и находитесь сейчас здесь, возле меня, да, Алекс? – спросил он.

– К счастью, да – пока существую. Пока живой, – усмехнулся Алексей. – И действительно нахожусь рядом с вами. Я надеюсь, что, к счастью, и я не сплю.

– А если бы я сейчас спал и видел такой сон, как мы с вами общаемся, знаете, Алекс, это было бы для меня приятное сновидение, – признался Вилли.

– Стало быть, – поддержал «спальную» тему Алексей, – вам приходится видеть сны и не очень приятные.

– К сожалению, да, – подтвердил Вилли. – Знаете, Алекс, совсем недавно мне приснилось… И это хорошо, что приснилось, а не случилось на самом деле, – поспешил заметить Вилли, – такое странное, случившееся со мной событие…

Вилли умолк, собираясь с мыслями или пытаясь убедиться, что рассказ будет интересен Алексею. Но Алексей молчал. И Вилли, тем не менее, продолжил:

– Снится мне, что я нахожусь на крутом склоне скалы. Как я туда угодил, неизвестно. Но это и не важно. А вижу – впереди, надо мной, столько разных цветов, ярких, красочных, пестрых… А над ними такие причудливые птички, и тоже самой яркой и разнообразной окраски… И бабочки… И все это так ярко освещено солнцем…. Хотя солнышка я не видел, – признался Вилли, – но был такой день… Светлый, теплый… И это все было настолько радужно, привлекательно, заманчиво… наверху. А глянул вниз – о, боже! Кромешная темнота, глухая непроглядная ночь. Не видно ничего. Нельзя даже определить высоту скалы, на которой я неведомым чудом оказался. Вы представляете, Алекс?

Алексей хотел было найти какие-то слова, но Вилли, не дожидаясь ответа, продолжал:

– А сил у меня, как оказалось, не было никаких. Но я все-таки делал попытку за попыткой, чтобы продвинуться вперед – так меня манил солнечный, яркий, светлый день впереди и пугала непроглядная ночь подо мной.

– Действительно, странный сон, – удивился Алексей.

– Да, вот такое видение, весьма странное, – согласился Вилли. – А хотите узнать, чем все закончилось?

– Было бы любопытно, – откликнулся Алексей.

– И вдруг подул холодный, пронизывающий ветер. Руки, чувствую, так быстро замерзли – шевельнуть пальцами стало невозможно. И накатили тяжелые, темные тучи, все закрыли. Стало кругом настолько темно, что, казалось, наступила ночь. И я чувствую, что, не удержавшись безвольными руками, сорвался со скалы… И лечу…

Алексей не прерывал рассказ Вилли ни вопросами, ни восклицаниями.

– И вы знаете, Алекс, может быть, я на тот момент и пробудился, но не мог понять – я все еще лечу куда-то или мой сон, наконец-то, закончился. Что значит полная темнота в глазах. Мне было, признаюсь, от этого сна долгое время не по себе. Лишь нащупав постель, я понял, что уже не сплю и никакое падение с высоты мне не угрожает.

– Не хотелось бы мне оказаться, Вилли, на вашем месте, – произнес Алексей.

– Я думаю, – вдруг начал Вилли, – нет, я убежден, что наша с вами встреча сегодня не случайна. Это божье провидение. Он не мог меня оставить на произвол судьбы. Не мог оставить без заботы обо мне, без внимания. И что я хочу сказать вам, Алекс, – Вилли, на сколько мог, попытался поправить рукой бинты возле рта, – в чем хочу признаться…

Сделал маленькую паузу, продолжил:

– Вот если бы я сейчас вдруг предстал перед советскими органами дознания, – тихо, но серьезно говорил Вилли, – я бы из принципа, из своего упрямства им ничего не сказал, что бы их ни интересовало, о чем бы они меня ни спрашивали. И это правда. Потому что мне терять действительно нечего. Я сам себе поставил диагноз – я, кстати, врач, подполковник медицинской службы – и он неутешительный. Я потерял зрение безвозвратно.

Вилли о чем-то еще подумал и продолжил разговор с большой горечью в голосе:

– Мне здесь надеяться не на что, и дома я такой никому не нужен. Я не хочу быть никому обузой… Надеюсь, вы понимаете, к чему я клоню? Когда жизнь теряет всякий смысл, это не жизнь.

Но Алексей тогда к его этой фразе не прислушался. Или не придал ей должного значения.

– А вот с вами, Алекс, я буду как на исповеди, честное слово, – вдруг несколько взбодрившись, как показалось Алексею, воскликнул немец. – И я даже не интересуюсь, как видите, кто вы. Я подчеркиваю: мне сейчас это безразлично. Абсолютно. Я счастлив и благодарю бога, что у меня в это важное для меня время есть человек, который облегчает мою участь и выслушивает мои сокровенные мысли.

Не дожидаясь вопросов от собеседника, он прошептал:

– Вы можете мне не поверить, Алекс, но я признаюсь вам, поделюсь с вами такими крамольными мыслями… Это касается только моих личных убеждений, умозаключений и моего опыта. Я чрезвычайно негативно отношусь к нашему фюреру, Адольфу Гитлеру. И это не только потому, я сейчас нахожусь перед вами по его милости в безнадежном состоянии. Я не перестаю удивляться, как этот проходимец сумел перевернуть всю Германию, затуманить мозги всему немецкому народу и заставить все здравомыслящее, в общем-то, население отдать себя на заклание, принести себя в жертву ради его безумных идей.

Вилли волновался, хотя все его чувства, казалось, были надежно упакованы в бинты.

– И на меня этот подлец сумел надеть мундир и направить на службу в армию. А я ведь, Алексей, по профессии сугубо гражданский человек. Уж поверьте. Я врач. Терапевт. И я об этом, кажется, вам уже говорил.

Он спешил. Это чувствовалось по тому, какие трудности он преодолевает, чтобы вести свою речь беспрерывно. Если бы Вилли сейчас был свободен от бинтов, то, наверняка, было бы видно, как он морщится при каждом своем высказывании, какие боли он испытывает.

– Мне довелось несколько раз быть включенным в инспекторские комиссии и посещать концентрационные лагеря и с военнопленными, и с гражданским населениием. Раза два такие комиссии при мне возглавлял сам рейхсминистр Генрих Гиммлер. Знаете, Алекс, не дай бог вам когда-нибудь не только оказаться в этом аду, а даже увидеть этот ад со стороны. Это уму непостижимый ужас. Это… – Вилли поперхнулся от волнения.

– До моего сознания не доходит, – наконец, овладев собой, продолжил Вилли, – как, как? Как нормальные, здравомыслящие, живущие не где-то в глухом средневековье, а в двадцатом веке люди могут такое совершать? Как они могут настолько опуститься?

Алексей не перебивал. Он слушал. И слушал очень внимательно.

– Да это же и не люди вовсе, а живодеры, костоломы, кровопийцы, палачи… У детей, у живых детишек вырезать глаза, выкачивать кровь, морить голодом… Сжигать их в топках крематориев… А что говорить о взрослых несчастных узниках этих лагерей… – Вилли едва не задохнулся от нахлынувших воспоминаний. – Эти изуверы-доктора проводили над ними страшные, мучительные эксперименты. О, боже! – вырвалось у немца. – Я видел горы трупов. Горы! Это чудовищно! Это невероятно! Это не укладывается в сознании! Как, как такое можно совершать! После таких командировок я долгое время не мог есть, не мог спать. Я жить не мог.

– Знаете, мне довелось побывать в разных европейских странах, – вдруг перешел на более спокойный тон Вилли, овладев собой, – где были созданы такие лагеря. И в Австрии, и в Польше, и, разумеется, в самой Германии, и на территории Украины, и в Латвии…

Вилли перечислял названия лагерей, вспоминал имена и фамилии наиболее жестоких палачей. Алексею от повествований немца сделалось нехорошо. А тот вспоминал. Он говорил:

– Они, эти палачи, проводя чудовищные эксперименты, убеждали себя и свое нацистское руководство, что они проводят исследовательские работы, якобы трудятся во имя науки. А фактически – там близко к научным исследованиям ничего не было. Вся их деятельность – это было просто зверское, безжалостное, беспощадное, жуткое, циничное надругательство и издевательство над человеческой плотью.

– И что еще поражает, – с неослабевающим волнением продолжил Вилли, – это их кровожадная предприимчивость. Надо же до такого додуматься! В лагере Штутгофе так называемый доктор Рудольф Шпаннер организовал… мыловарню. Варить мыло из человеческих останков! Это такое кощунство! А не кощунство ли сдирать с людей кожу и использовать ее на изготовление перчаток, сумок, тапочек, разных ремешков… Уж не говоря о волосах, которые обрезались в основном у женщин и шли на подушки и иные цели. А золотые зубы?! Люди лишались челюстей с золотыми зубами. Нет, об этом невозможно говорить без отвращения и без содрогания. И без жалости и сострадания к жертвам нацистских лагерей.

Вилли на некоторое время замолчал. Во время этой вдруг образовавшейся паузы часовой, выкурив уже вторую папиросу, покинул площадку, кивнув Алексею. Он, видимо, пошел к палате, куда должна была прибыть смена караула.

Вилли снова заговорил полушепотом:

– Если уж говорить о каких-то научных изысканиях в этом кошмаре, то, пожалуй, я бы назвал еще один лагерь. Да он, скорее, и не лагерь, а полевая лаборатория, если это смертоносное учреждение можно так назвать. Она находится здесь, в России, в Стругаже, под Красноведенском. Там хозяйничает некто Отто Вернер. Он тип весьма любознательный. А увлечен он… Его интересует мозг человека. И вот тут, Алекс, на самом деле таится самая страшная угроза для человечества, я вас уверяю…

Вилли сделал глубокий вдох и тяжело выдохнул порцию воздуха.

– Если только Вернер извлечет исчерпывающую информацию благодаря своим изысканиям, а он человек дотошный и никогда не отступит от задуманного, то это будет такая катастрофа… Я являюсь очевидцем некоторых его, если можно так сказать, изобретений. Например, можете ли вы поверить в то, что из ваших пленных он способен сделать помимо их воли исполнительных, бесстрашных и жестоких солдат нашей, немецкой армии? А у него это получается. И с успехом. Из Стругажа на фронт уже отправлен не один взвод таких солдат. И они успешно воюют со своими бывшими собратьями по оружию.

Алексей удивился:

– Как такое может быть? Это немыслимо. Это невероятно. И что? Если, к примеру, я окажусь у него в руках, у этого самого Вернера, то он может и меня послать с оружием против своих?

– Очень даже просто. Поверьте, Алекс. Это, действительно, невероятно, но это так. Больше того, этот доктор Вернер очень хитер. Очень. И это, как я полагаю, лишь малая часть его открытий, или, точнее, изобретений. Это только для его руководителей, для его кураторов и инвесторов отмазки. Вот, мол, эти солдаты – реальные результаты моей работы. Он не разглашает, держит в секрете самые главные свои открытия. Они у него хранятся в записях, а записи, что накапливаются, он регулярно отвозит в Германию, в Баварию. Он оттуда родом. И где-то в австрийских Альпах, в горах, недалеко от Мюнхена, у него есть тайное хранилище, тайный архив. И то, что таится в записях, может оказаться самым страшным оружием для человечества, а не только для какой-то отдельной страны или армии. Вернер неустанно раскраивает черепа советских военнопленных, копается в их мозгах. А над живыми экспериментирует. И это зрелище, признаюсь вам, не из приятных. Во что, в кого Вернер только не превращает людей. Это ужасно. И знаете, Алекс, может, это и чудачество с его стороны, но оно по-своему и зловещее, и в то же время не лишенное здравого смысла. У него в кабинете находится глобус… Такая странная, на первый взгляд, штуковина… Стеклянный шар, действительно похожий на глобус… Только внутри этого шара расположен большой макет человеческого мозга. Вы можете представить себе такую чертовщину? А с поверхности шара вовнутрь, в этот макет, упираются тонкие, блестящие металлические стрелки. И над каждой из них снаружи шара на крохотных табличках напечатаны обозначения, куда, эта стрелка показывает и как это место называется. Вернер, надо сказать, трепетно относится к своему глобусу. Он мне говорил, показывая на него: вот это моя звезда, вот это моя планета!