- -
- 100%
- +
У колониальных же организмов, состоящих из нескольких особей, остающихся соединёнными с дочерним и последующими поколениями более или менее тесно связанных между собой и имеющих одинаковый генотип, всё обстоит совсем иначе.
Вследствие того, что при имеющихся у всех клеток такого организма одинаковых наследственных задатков, развитие каждой клетки-особи предоставлено исключительно самой себе. В результате чего, в случае самопроизвольной дифференцировки клеток колонии, не имеющей общего для всех клеток координирующего центра по реализации единой генетически обусловленной программы, приведёт к образованию неоднородной колонии, состоящей из разрозненного набора разнообразных видов тканевых клеток – хрящевых, костных, мышечных и т. д.
И даже если допустить невероятное, что со временем эти разрозненные клетки тканей, сходные по строению и функциям смогут объединиться, то и в этом случае, мы получим хаотично перемешанные между собой и обособленные друг от друга фрагменты, к примеру, бесформенных костей и мышц, а также, запутанные клубки из сети кровеносных сосудов, концы которых идут из ниоткуда в никуда. Что в дальнейшем делает их непригодными, так как крупные сосуды, не заполненные изначально кровью или лимфой, засорятся невесть чем, а мелкие слипнутся.
Впрочем, то же самое произойдёт с любым организмом, вне зависимости от его первоначальной формы, и на любом этапе его развития, так как стихийное и не координируемая центром дифференцировка клеток нарушает непреложное правило физиологии, гласящее: «Межклеточные взаимодействия подразделяются на два класса – формообразующие (формирующие тканевые и органные структуры, или структурирующие) и информационные» (Источник: «Нормальная физиология: учебник / Орлов Р. С., Ноздрачёв А. Д. – 2-е изд., исправл. и доп. 2010. – 832 с).
Так какая же может быть у колониальных организмов целостность, обусловленная формообразующим и информационным межклеточным взаимодействием, если клетки колониальных одноклеточных организмов, согласно унаследованному ими материнскому генетическому коду, изначально запрограммированы на автономно-независимое друг от друга функционирование?
Таким образом можно отметить, что и это доказательство, но на сей раз уже касающееся несостоятельности тезиса о происхождении многоклеточных организмов от высокоорганизованных колониальных простейших, также указывает на противоречие этого тезиса всё тем же положениям физиологии.
Вывод
Рассмотрев концепцию биохимической эволюции жизни на разных этапах её развития и с разных точек зрения, мы установили, что каждая из них указывает на её несостоятельность, и вместе с тем, на спекулятивность измышления, будто бы эволюция от простых форм жизни к сложным длилась миллионы лет.
Вследствие чего, тезис о сотворении Им жизни на Земле или в космосе – это уже не постулат, а твёрдо установленное косвенное доказательство – (ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ОТ ПРОТИВНОГО) при котором истинность тезиса обосновывается не прямо – с помощью аргументов, а посредством антитезиса – положения, противоречащего тезису. И как бы это не выглядело парадоксально, этому поспособствовала именно теория происхождения жизни на Земле, бросившая вызов вере в Творца и подвергнувшая её серьёзному испытанию.
Иначе говоря, если вариант естественного, то есть, никем не управляемого, случайного самозарождения жизни отвергается, то, естественно, не остаётся ничего другого, как только признать очевидное – жизнь имеет искусственное происхождение, обусловленное управлением всеми процессами её сотворения, исключительно, Сверх Разумом. И альтернативы этому нет и быть не может. И первой ступенью были бактерии.
Таким образом, креационизм – мировоззренческая концепция, утверждающая, что все биологические виды, в том числе и Человек, созданы в результате замысла и творения некой Высшей Сущности (Творцом, Богом), получила своё подтверждение.
А значит каждому из нас непременно воздастся по делам нашим.
Заключение
Ну а как же отреагировали на мои доказательства эволюционисты?
Четыре раза, с большими перерывами, депутат Н. В. Поклонская посылала депутатские запросы в Минобрнауку на имя Министра образования РФ О. Ю. Васильевой, с просьбой дать ответ по существу доказательств несостоятельности теории происхождения жизни на Земле. Однако кроме ничего не значащего формального ответа: что «обращение находится в компетенции Минобнауки», за подписью зам. Директора Департамента И. В. Говоровой, ответа по существу обращения, так и не последовало.
И это невзирая на депутатские запросы, которые естественно нельзя оставить без ответа, да и дача ложного заключения, в случае его опровержения может запятнать репутацию его давшего.
Именно по этой причине уклонился от ответа и куратор Экспертного совета по медико-биологическим наукам – депутат Государственной Думы Геннадий Григорьевич Онищенко, посчитавший для себя разумным отмолчатся, сознавая невозможность опровержения моих доказательств.
Так что все мои потуги призвать эволюционистов к дискуссии не имеют ровным счётом никакого смысла, в связи с тем, что как в своё время отмечал И. В. Гёте: «Скорее мы сознаемся в наших нравственных заблуждениях, ошибках и прегрешениях, чем в научных». А по поводу причины он высказался так: «Никогда бы я не познал людской мелкости, никогда бы не понял, как мало интересуют людей подлинно великие цели, если бы не подошёл к ним с моими естественно-историческими методами исследования. Тут-то мне и открылось, что для большинства наука является лишь средством к существованию и они готовы обожествлять даже собственное заблуждение, если оно кормит их».
Вот оно истинное лицо идейных вдохновителей и поводырей атеистов, которые играя на публику, бьют себя в грудь и рвут на груди рубаху, громогласно заявляя о своём бескорыстном, беззаветном служении науке и готовности пожертвовать всем ради истины.
Однако, если их нежелание признать свои ошибки ещё как-то и можно понять, так как с одной стороны, – это уязвлённые гордыня и самолюбие, а с другой, потеря почётной работы, то позиция служителей Церкви, в этом вопросе, обескураживает и наводит на удручающие и нелицеприятные для них выводы.
А именно, Патриархия не изъявила желание ознакомиться с доказательствами в целях их оценки и принятия решения в их публикации, а издательства Патриархии, Сретенского и Даниловского монастырей, отказались от издания брошюр. Надо полагать ввиду – навара никакого, а проблем и хлопот, в случае претензий со стороны эволюционистов, не оберёшься.
Так откуда же взяться «моральной узде» в лице Бога, которая сделала бы наш мир чище и добрее? Ведь только тогда, когда человек будет твёрдо уверен в существовании Бога, он будет знать, что избежать уголовную ответственность он имеет шанс, а вот божьего суда никогда. В связи с чем, знание человеком об неотвратимости наказания сделает его лучше.
И неправ будет тот, кто решит, что всё будет держаться на страхе перед Богом, а не на искренней любви к Нему. Не перед Богом, а исключительно перед наказанием. А это далеко ни одно и то же. Точно также как всегда боясь наказания от родителей, мы тем не менее не переставали их любить, сознавая справедливость наказания и раскаиваясь в содеянном.
Бойся физматов, дары приносящих!
От автора
На протяжении многих лет автором неоднократно делались попытки обратить внимание физиков-теоретиков на несостоятельность многих основополагающих теорий физики, ставящих под сомнение всю теоретическую дисциплину.
Но все обращения в разные научные учреждения оставались либо без ответа, либо на них следовали отписки, суть которых никоим образом не касалась существа дела и соответственно, в них не приводились контраргументы на его замечания.
Исчерпав все средства быть услышанным, автор пришёл к выводу о бесперспективности своих попыток. Суть этого вывода стара как мир и как уже упоминалось выше, нашла своё отражение у Гёте: – «Многие в науке готовы обожествлять даже собственное заблуждение, если оно кормит их».
Предисловие
Беда пришла, откуда её не ждали. Первопричиной послужил спор трёхсотлетней давности по поводу природы и свойств света, между приверженцами корпускулярной теории Ньютона и сторонниками волновой теории. И было от чего, ведь ни та, ни другая теория не давала объяснений всем световым явлениям сразу, а лишь только части из них. А значит, каждая теория имела право на своё существование.
И пока естествоиспытатели топтались на перепутье, отстаивая в споре своё видение пути развития науки, в их спор вмешались математики. Подобно ветхозаветному Змию-искусителю, математики, предложив естествоиспытателям вкусить плод (математический расчёт) с их древа Познания, изменили ход развития физики. Одних они заворожили простотой постижения «истины», а сомнение других подавили «неопровержимыми» фактами – расчётами. После чего уже не логика, а абстрактные математические расчёты стали путеводной звездой в познании законов мироздания.
Классическим физикам не оставалось ничего другого, как только покорно следовать за математиками, которые, возомнив себя родоначальниками истинно верного направления в физике, стали упорно прокладывать свой путь в науке. Что позволило Д. Гильберту самодовольно заключить: «физика слишком сложна для физиков», а после некоторого раздумья: «Физика достаточно серьёзная наука, чтобы оставлять её физикам».
И как только физика стала полем деятельности математиков, которые по признанию Ф. Крика: «В процессе научного творчества мы сами не знаем, что мы делаем», теории данной дисциплины утратили наглядность и своё осмысление с позиций здравого смысла. Например, квантовая механика давно обрела репутацию великой истины. Однако едва ли отыщется более нелепая и малопонятная концепция, чем она. В связи с чем, Р. Фейнман заявил: «Квантовую теорию не понимает ни один человек в мире».
А в итоге, теоретическая физика превратилась в полигон для необузданных фантазий математиков, что и послужило причиной мистификации ими законов микромира. Но это лишь только льстило и окрыляло тех, кто приобщился к «великому» и «гениальному» наследию своих кумиров, заложивших основу деградации науки.
Вот как свидетельствует по этому поводу Ч. Сноу, пришедший в литературу из научных кругов, так как работал до того в лабораториях Кембриджа. Цитирую: «Вспоминая университетские дни, Ч. Сноу выделил одно место: молодые сотрудники Кембриджа, признался он, «больше всего гордились тем, что научная деятельность ни при каких обстоятельствах не может иметь практического смысла». И далее замечает: «Чем громче это удавалось провозгласить, тем величественнее мы держались». Более того, сложилось даже пренебрежительное отношение к инженерам и техникам, поскольку полагали, будто «практика – удел второсортных умов» и всё, «связанное с практическим использованием науки, совершенно неинтересно» [1].
Однако не погорячился ли Д. Гильберт, давая лестную оценку вкладу математиков в физику, решив, что математики утёрли физикам нос и, в том числе, самому И. Ньютону?
Впервые проведённый всесторонний анализ основополагающих положений фундаментальной физики, в области микропроцессов, показал чудовищную некомпетентность их авторов на этом поприще. А также низкий уровень логического мышления этих, так называемых, гениев, для которых путеводной звездой на дорогах познания законов Мироздания, стала математика, сопряжённая исключительно с бредом, абсурдом и противоречием здравому смыслу.
Не обязательно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что не может глупость родить истину, как и химера – прекрасное дитя. А также то, что не может быть такого, чтобы макромир жил по одним законам, а микромир, процессы которого невозможно отследить, жил бы по другим – безумным законам.
Поэтому итогом их творения стали теории, достойные претендовать лишь на «Шнобелевскую премию», так как все они имеют однобокие поверхностные суждения и в том числе явные признаки, именуемые «Логическое противоречие». Это когда в логической системе уживаются два выражения, «являющихся взаимным отрицанием друг друга (А и не-А), из-за чего в этой системе становится доказуемым всё, что угодно». Именно эта система, с её возможностями доказать «что угодно» и позволила физикам-теоретикам создать безумные и противоречивые теории.
И, к сожалению, заложенная ими антинаучная основа неистребима. Подобно эпидемической чуме она передаётся из поколения в поколение, поражая всех тех, кто соприкасается с их наследием. Чему способствует монополия их научных трудов на научном поле, которая обуславливает незыблемость их положения, и гегемонию их самих в науке. Поэтому, вписав свои имена в анналы теоретической физики, они, вне всякого сомнения, невзирая ни на что, будут ревностно охранять мемориал славы и величия её творцов, увековечивающий заодно и их имена. Ведь без своего детища они теряют свой статус. Так кто же из них захочет быть свергнутым с Олимпа славы и почёта, а также оказаться не у дел, из-за неугомонных искателей истин?
Не сотвори себе кумира
Принято считать, что дела в познании законов природы обстоят превосходно, так как с фронтов науки приходится частенько слышать о новых удивительных открытиях учёных. И чем больше шумихи вокруг этих открытий и торжественных чествований героев, тем большим уважением и доверием проникаемся мы к ним. Более того, общепризнанные заслуги, почёт и трепетное отношение к физикам-теоретикам (лучшая часть из которых, удостоена высших правительственных наград, а наиболее выдающаяся – нобелевских премий) являются лучшим подтверждением их интеллектуального превосходства над нами. То есть теоретики – это интеллектуальная мощь и гордость всего человечества.
Причём наша вера в учёных обуславливается ещё и нашей неспособностью осмыслить то, что для теоретиков представляется ясным как божий день. И от того, чем больше наше непонимание, тем более гениальными представляются нам учёные, и тем сильнее вера в их квантовую и релятивистскую механики, расширяющуюся Вселенную, антивещество, магнитные монополя, чёрные дыры и так далее. И вот уже наиболее впечатлительные, впадая в панику, требуют немедленного запрета экспериментов на адронных коллайдерах, опасаясь гибели Земли в пучине ужасных чёрных дыр.
Но если бы эти доверчивые могли созерцать не только празднично оформленный и потрясающий своим великолепием фасад науки, но и знали, какие сомнительные приёмы, применяются теоретиками на пути к открытиям, то воспринимали бы эти открытия как сейчас воспринимаются нами мифы и легенды античного мира.
Да что там говорить о нас обывателях, если и самих теоретиков поражают применяемые ими методы. К примеру, при решении вычислительных задач из области микропроцессов, широкое применение получил способ перенормировки. То есть, при определении некоторых величин образуются бесконечные значения, что явно абсурдно. И чтобы от этого избавиться, из одной бесконечной величины вычитают другую. «Многие физики полагают, что метод перенормировки в будущем не сохранится, ибо совпадение результата вычислений с опытно-данными – счастливая случайность. …Как видим, сплошные приписки, если не выразиться посильнее – извращения. Р. Фейнман написал об этом следующее: "Люди так набили руку на том, как им прятать мусор под ковёр, что порой начинает казаться, будто это не так уж серьёзно"» [1].
То есть, «гении», считающие «практику уделом второсортных умов», не гнушаясь методикой двоечников, занимаются подгонкой расчётов под нужный им результат, и таким образом создают свои «гениальные» творения.
Взять хотя бы Максвелла, автора «гениального» творения – электродинамики. «Максвелл шаг за шагом строит свою теорию с помощью «ловкости пальцев», как удачно выразился Пуанкаре, имея в виду теологические натяжки, которые иногда позволяют себе ученые при формулировке новых теорий. Когда в ходе аналитического построения Максвелл наталкивается на очевидное противоречие, он, не колеблясь, преодолевает его с помощью обескураживающих вольностей. Например, ему ничего не стоит исключить какой-нибудь член, заменить неподходящий знак выражения обратным, подменить значение какой-нибудь буквы».
А далее, доктор философских наук, профессор А. Сухотин, почитатель «талантливых» физматов, пишет: «Однако, как бы то ни квалифицировать, факт есть: использование заведомо ошибочного приёма, будущее которого поставлено под сомнение, тем не менее даёт успех.
Подобные казусы наводят методологов на мысль, что при построении и использовании теории вообще без ошибок и даже несущественных сознательных натяжек не обойтись. Учёный умеет хитроумно кое о чём умолчать, отодвинуть несущественное или несуществующее, а в иные моменты и того решительнее – свободно обойтись и с самими фактами. М. Борн обозначил это «как мелкое жульничество»».
Да и бытующие в среде теоретиков умонастроения способны повергнуть в ужас. Невольно задаёшься вопросом: неужели настолько обесценен в их среде здравый смысл, что путеводной звездой в их деятельности стало изречение Н. Бора: «Ваша идея, конечно безумна. Весь вопрос в том, достаточно ли она безумна, чтобы быть верной»? И он не одинок в подобном мнении. Ему вторят и другие.
«Элемент абсурда должен присутствовать в науке. На …начальных этапах развития науки точность и пунктуальность, присущая профессионалам, может скорее мешать выдвижению смелых предположений», – таково мнение П. Капицы. Он же считал, что «острое логическое мышление порой мешает учёному, поскольку окончательная ясность может закрыть выходы к новым проблемам и нестандартным поворотам ищущей мысли». А, вспоминая про лабораторию своего учителя Э. Резерфорда, П. Капица рассказывал: «Тут часто делают работы, которые так нелепы по своему замыслу, что были бы прямо осмеяны у нас».
Физик Я. Смородинский: «Крайне важно приучить читателя к тому, что новые великие идеи, всегда кажутся странными и даже нелепыми».
М. Борн писал: «Мой метод работы состоит в том, что я стремился высказать то, чего, в сущности, высказать ещё не могу, ибо не понимал сам».
Б. Рассел: «Математики не знают, о чём говорят, а также верно ли то, что они говорят».
Австрийский физик П. Эренфест: «Ради Бога, не бойтесь говорить глупости! Лучше 99 раз сказать ерунду, чтобы один раз что-нибудь выскочило» [1].
Ну а что может выскочить из глупости, как не та же самая глупость.
Вот глупость и выскакивает.
Одним из ярчайших тому примеров может служить эксперимент Майкельсона и Морли, который вызвал волну недоумения среди ведущих физиков того времени. Результаты эксперимента многократно перепроверялись ими и обсуждались, но не находили своего логического объяснения. Вследствие чего, с подачи Лоренца, все сошлись во мнении, что причина в сокращении длины плеча интерферометра по направлению его движения.
Так на свет родилась релятивистская механика, а сам эксперимент был признан эмпирическим доказательством правоты положений СТО и «гениальной» формулы А. Эйнштейна – Е = mc2.
Кстати, по мнению авторов книги «МИРОЗДАНИЕ ПОСТИГАЯ» Изд. «Молодая гвардия» 1989 г. В. Н. Дёмина и В. П. Селезнёва, есть основание подозревать, что из-за внесения в систему дальнего наведения аппаратов по радиосигналам с Земли релятивистских поправок, космические аппараты «Фобос I» и «Фобос II», при сближении с марсианским спутником, попросту врезались в него, так как реальное расстояние между аппаратами и спутником было гораздо меньшим, чем расчётное.
Но не только несуразицами и противоречивостью пронизаны работы теоретиков, но и отсутствием у них элементарной сообразительности при решении простой задачи.
А именно, при объяснении результатов опытов Майкельсона и Морли за основу неизменно бралась механическая аналогия, подобная версии с гребцами. Тогда как объектом исследования были лучи света – фотоны, чьи отражения от преград носят абсолютно упругий характер, и чья механическая энергия и импульс всегда сохраняются. А значит, лучи света при их отражении от тел, движущихся им навстречу, должны увеличивать свою начальную скорость, а от тел, движущихся в том же направлении – замедлять.
Но Майкельсон (между тем, получивший Нобелевскую премию, по сути, за бездарную интерпретацию результатов своих экспериментов) и прочие исследователи, не видя столь существенной разницы между лодками с гребцами и лучами света, поставили между ними знак равенства. И тем самым проигнорировали фундаментальные законы Природы – закон сохранения импульса и механической энергии.
«Беда, коль пироги начнёт печи сапожник…»
Было время, когда в науке безраздельно царило одно из самых ложных учений среди лжеучений той поры – алхимия, прошедшая нелёгкий путь от заблуждений до триумфального шествия своей преемницы – химии.
Но если алхимия из лженауки превратилась в науку, то теоретическую физику постигла иная учесть. Став заложницей внедрившихся, а затем и воцарившихся в ней математиков, она, утратив изначально верное направление своего развития, превратилась в полигон для их необузданных бредовых фантазий, превративших её в лженауку.
Если быть кратким в определении того, что натворили и творят физики-теоретики с фундаментальной наукой, после того как математические модели стали для них поводырями на дорогах познания мироздания, то их творения – это, по сути дела, возведение памятника своему позору.
Будучи талантливыми математиками, эти так называемые гении, для которых путеводной звездой на дорогах познания законов Мироздания стала математика, сопряжённая исключительно с бредом, абсурдом и противоречием здравому смыслу, проявили в данной дисциплине отсутствие аналитических способностей и образного мышления.
Но вернёмся обратно к уже ранее упомянутому эксперименту Майкельсона и Морли, который был назван Д. Д. Берналом «Величайшим из всех отрицательных результатов в истории науки».
Опыты Майкельсона-Морли
Согласно современным научным представлениям, опыты Майкельсона и Морли на интерферометре, а также других экспериментаторов (использовавших устройства, с аналогичной принципиальной схемой), сделавших попытку посредством локального оптического явления определить абсолютное движение Земли в пространстве, отождествляемое с эфиром, доказали отсутствие эфира и что скорости света инвариантны, независимо от направления движения системы их отсчёта.
У Б. Джеффа в книге «Майкельсон и скорость света» версия, послужившая отправной точкой этого опыта, изложена несколько иначе и короче, чем у Майкельсона, но суть всё та же. «Два человека <…> гребут с одинаковой скоростью 1,5 м/с. Вода в реке, по которой они плывут, движется со скоростью 1,2 м/с, а ширина реки 27 м. Первый гребец проходит на лодке 27 м вниз по течению и затем обратно. Вниз по течению он движется со скоростью 2,7 м/с, на обратном пути его скорость равна всего 0,3 м/с. На всю поездку, таким образом, у него уходит 27/2,7 + 27/0,3 = 100 с.
Скорость передвижения второго гребца, идущего поперек течения, может быть представлена катетом прямоугольного треугольника; другим катетом, которым является скорость движения воды, равная 1,2 м/с, а гипотенузой – скорость, с которой гребец передвигается в неподвижной воде, – 1,5 м/с. Отсюда:
1,52 = 1,22 + v2, v = 0,9 м/с; t = 27/0,9 = 30 с.
Второй гребец для прохождения пути туда и обратно затратит 60 секунд вместо 100. Пользуясь этой простой аналогией, Майкельсон рассудил, что эфир будет меньше замедлять свет, если свет будет распространяться под прямым углом к направлению движения Земли, и больше, когда он движется в пространстве в том же направлении, что и Земля» [2].
Именно эта разница во времени прохождения обоими гребцами своих дистанций, по мнению исследователей, должна была также проявиться и в результатах опытов. Но вопреки их ожиданиям, интерференционная картина, независимо от ориентации прибора, упрямо указывала на одновременность попадания обоих лучей в интерферометр.
Полученный результат оказался необъяснимым с позиций классической теоремы о геометрическом сложении-вычитании скоростей, и, естественно, подверг большому сомнению применимость этой теоремы в области микропроцессов. И тогда Г. Лоренц, будучи ознакомленным с уравнениями К. Максвелла, и прекрасно знавший, что они не имеют никакого физического смысла и являются всего лишь чисто математической абстракцией, тем не менее применил их к движущимся телам и получил свои «знаменитые» преобразования, согласно которым размеры тел, якобы, сжимаются в направлении своего движения.
Таким образом, с введением в методику расчётов релятивистского эффекта (сжатие размеров), получалось так, как будто бы движение продольного луча проходило по укороченному пути, что, по мнению физматов, и объясняло причину одновременного попадания продольного и поперечного лучей в интерферометр.