На грани жизни

Бой заканчивался. Рота мотострелков, высадившись с вертолётов, погнала «духов» в горы. Над горами, словно кондоры, кружили «грачи». Вдали слышались разрывы НУРСов. Села на дорогу, взметнув тучи снежной пыли, санитарная вертушка, и санитары бодро побежали вдоль колонны, выискивая раненных. Подбежал из хвоста колонны Толик, возбуждённо сверкая глазами на закопчённом лице, пытаясь рассказать свои впечатления от первого боя. Николай отмахнулся и продолжил изучение обстановки. Подбив итоги боя, он вдруг ощутил запоздалую волну страха, которая накрыла с головой так, что застучало в висках, перед глазами поплыли оранжевые круги, а ноги предательски задрожали, отказываясь держать внезапно ставшее ватным тело. Николай сел на оторванное колесо БТРа, достал сигареты и попытался закурить. Спички никак не желали загораться, ломаясь в мелко вибрирующих руках.

–Что, сильно испугался? – вдруг услышал Коля у себя над головой. Он вскинул голову и увидел перед собой командира автобата майора Селиванова, прилетевшего, скорее всего, на санитарной вертушке, – да ты сиди, не вставай. На, от моей зажигалки прикури. Потери большие?

–Четыре убитых, двенадцать раненных. Один – тяжело.

–Ничего. Это война. Ты себя не казни. Оборону ты умело организовал. И даже не запаниковал ни разу. У Спивака хуже. Они там после первых выстрелов от страху все голову потеряли. Взвод охранения еле отбился, а Спивак половину людей положил за здорово живёшь. Первый бой, понятно. А пацанов всё равно жалко. А страх это обычное дело. Дурак умереть не боится. Сейчас ты дух переведи – и за работу. Всю разбитую технику в пропасть БТРами сбросишь. Акт составишь. Потом на досуге подробный отчёт и схему боя набросаешь. Ну, давай. Я к вертушке. Ты здесь уже сам. Не дрейфь. Я через такое в Афгане проходил, и ничего. Живой, как видишь.

Селиванов пошёл к вертушке, а Николай смотрел ему вслед, сжимая в дрожащих пальцах дымящуюся сигарету. С гор спускались солдаты, закопчённые и разгорячённые после недавнего боя.

–Коля! Ты, что ли? Вот уж не думал, что здесь увидеться доведется! – подскочил к Коле один из командиров.

–Ринат! Ты как здесь?

–

Вас прилетел выручать. Даже поесть толком не дали. Так это вас мы из задницы вытаскивали? – Ринат счастливо засмеялся и смешно потряс головой.

–Ты как? – Николай вглядывался в счастливое лицо Рината, удивляясь тому, что обрадовался этому человеку, с которым у него было мимолётное знакомство в самолёте, как родному брату.

–Да вот, теперь ротой командую. Воюю помаленьку. Как сам? Как Санька Лошак? Появляется?

–Саньке спасибо. Он вместе со мной роту готовил. Видишь, какие молодцы. Первый бой, а как держались!

–Ну, с боевым крещением тебя, – Ринат крепко потряс руку Николая и, вдруг, осёкшись глянул куда-то через плечо.

–Что там? – спросил Коля разглядев на бетонке два тела. Поодаль пленный «дух» дрожал в драном бушлате то ли от холода, то ли от страха.

–Двоих наших ребят пленных нашли. Вот этот (кивок в сторону «духа») рассказал, что их в отряде за вьючных животных держали. В первый же день языки поотрезали и, кто хотел, насиловал. А когда отступать начали, их с собой забрать не смогли. Ну и горло всем перерезали и бросили. Эх, жалко мы этого духа перед начальством засветили. Я бы лично с него живого кожу содрал.

Коля смотрел на тела, лежащие друг возле друга на холодной бетонке, на босые ноги, торчащие из рваных армейских штанов и на ступни, покрытые потрескавшейся кровавой коркой. Как ни странно, на лица погибших Николай посмотреть так и не решился.

Ледяной ветер насквозь продувал ущелье, забирался под драные солдатские бушлаты и, казалось, пробирал до костей. Мамед спотыкаясь, брёл по тропе, ёжась от холода, а мысли всё плели и плели в его голове тонкое кружево воспоминаний.

Война всех сорвала с насиженных мест, швырнула в свой смертельный водоворот и закружила, перемешав человеческие судьбы, связав их в один тугой узел. И превратился Мамед из мирного колхозника в воина. Сбились они тогда в небольшой отряд, который промышлял на дорогах, нападая на отдельные машины, добывая этим пропитание себе и своим семьям. Заезжали к ним в аул агитаторы, которые вдалбливали в их головы, что хотят неверные отобрать их землю, а, значит, являются они для правоверных первейшими врагами. Да и мулла постоянно твердит, что пора поднять зелёное знамя ислама на войну с неверными. Но главное, это прокормить семью. Не вылезал Мамед вперед, хоть и трусом его назвать никто не мог бы. Были стычки у них с другими отрядами за территорию, но чаще все-таки держались ближе к дороге. Пришли они как-то в аул после похода, а в ауле одни угли, да трупы. Рассказал им потом чудом уцелевший старик, что пришли русские, злые были очень. Перерыли весь аул и нашли вещи, которые они с ограбленной машины приволокли. Тогда выжгли и вырезали русские весь аул, поснимали все золотые украшения с убитых и ушли. Потемнело у Мамеда в глазах. И стало для него ясно, что нет для него врага больше, чем русский. И никакие агитаторы, никакой мулла не переубедит его в обратном. Ушли они тогда все к Гассану в отряд. Крепко мстил Мамед за свою семью. Всё хранит его цепкая память. И то, как насиловал он проклятых Иванов перед тем как расстрелять, и то, как вспарывал им животы, а потом, когда обезумевшие от страха и боли солдаты подбирали с камней свои внутренности, он мочился на них. И постоянно перед глазами стояла его семья. За них. А потом они готовили засаду. Мамеду тогда так живот скрутило, что он отошел подальше и присел за камни. И тут началось. Неожиданно на них сверху обрушился русский спецназ. Мамед затаился за камнем и уже, видя, как гибнут один за другим его товарищи, собирался скрыться, когда увидал, что неподалеку от него, обхватив камень руками, жадно хватает ртом воздух молоденький русак, отставший от своих. Усмехнулся Мамед, вспоминая, как испуганно вытянулось лицо солдата, как судорожно хватал он свой автомат. С каким удовольствием выпустил Мамед очередь в это ненавистное тело. А потом, тихо крадучись между камней, он ушел, единственный выживший из всего отряда. Неделю он скитался по горам как одинокий волк, пока не прибился, одичавший и исхудавший к отряду Рахмуна. Рахмун, конечно, не такой великий воин, как Гассан, но всё же лучше, чем одному. Что будет дальше – Мамед не задумывался. Главное – мстить. Сегодня они должны были выйти на соединение с отрядом Али. Их пять человек шли впереди в дозоре, когда внезапно из-за камней на них налетели русские. Против этих здоровых, подготовленных бойцов они сделать ничего не могли. Без звука в течении секунды спецназовцы повырубали их и поволокли в сторону от тропы. Плен. Идти со связанными руками и с бессильной злобой смотреть на своих заклятых врагов – нет пытки мучительней. У небольшой горной речки остановились на привал. Пленных рассадили на небольшом пятачке и, развязав им руки, оставили под присмотром двоих автоматчиков. Мамед растирал затекшие запястья и огляделся вокруг. Смириться с пленом, это, значит, простить русских, предать память своей семьи. Парни с автоматами отвлеклись, наблюдая за тем, как развлекаются солдаты, брызгая друг на друга ледяной водой. Мамед подобрался и прыгнул на ближайшего. Главное – забрать автомат и уйти вниз по руслу реки, прикрываясь валунами. Завязалась борьба, автомат непроизвольно выстрелил, пуля взвизгнув срикошетировала в сторону. Удар под дых вышиб дыхание и тут же сокрушительный левой в челюсть бросил Мам еда на камни. Огромный сержант склонился над одним из бойцов, раненным этой случайной, рикошетной пулей в ногу.

–Серега, брат, как ты?

–Да нормально, жить буду. Вот нога только.

Сержант повернулся в сторону Мамеда, в глазах сверкнула звериная ненависть. Часовой поднял автомат, наведя ствол на пленного.

–Отставить. Я с ним по-другому поговорю, – процедил сквозь зубы сержант, подходя ближе.

Когда основная группа спецназа прибыла на встречу с авангардом, бойцы уже перевязали товарища. Лейтенант с удивлением глянул на гуттаперчевое тело бородатого горца, которого солдаты оттаскивали подальше от лагеря. Сержант доложил о происшествии.

–Чем ты его так? У него же ни одной косточки не осталось целой. Вон как резиновый. Камнем что ли?

–Да нет, руками.

Спецназ ушёл дальше, а Мамед остался лежать на голых камнях, глядя мёртвыми глазами на бескрайнее синее небо.

Тяжёлое пасмурное утро вставало над гарнизоном. Хмурые неповоротливые тучи вспарывали свои животы об острые вершины гор, роняя на землю редкие снежинки. Часовые ёжились в овчинных тулупах под порывами ледяного ветра. Командир батальона спецназа вышел из прокуренного насквозь штабного модуля, вдохнул свежего морозного воздуха и попытался растереть лицо лежалым снегом. За ночь снег смёрзся в твёрдый наст и больно царапнул кожу. Недовольно поморщившись, батя, как его звали за глаза подчинённые, закурил «Беломор» и вернулся в модуль. Лампочка, свисавшая на шнуре с потолка, еле пробивалась сквозь плотные клубы табачного дыма. Карта района была придавлена гильзой авиационного снаряда, приспособленной под пепельницу и полной окурков. В углу радист охрипшим голосом бубнил позывные, с тоской поглядывая воспалёнными глазами на командирский «Беломор». В тамбуре писарь возился с печкой– буржуйкой, пытаясь подогреть на ней чай в закопчённом чайнике. Батя согнулся над картой, сдул с неё пепел и, в который уже раз, стал вглядываться в очертания гор, извилины дорог и пятна «зелёнок». Уже третьи сутки потеряна связь с одним из взводов. До вчерашнего дня их пытались найти с «вертушек». Несколько поисковых групп прочёсывали горы, а вчера небо затянуло и пошёл снег. Поисковые группы пришлось вернуть, а «вертушки» не поднимутся. Да и толку от «вертушек» в такую погоду. Уже несколько раз звонил комдив, требуя отказаться от поисков.

–Да пойми ты, живых тебе их уже не найти. Напоролись на засаду, наверное. Были бы живы – дали бы о себе знать. А теперь им уже всё равно – горячился комдив.

–Пока их не увижу живых или мёртвых – поиски будут продолжаться – упёрся на своём комбат – мои люди должны знать, что я их не брошу.

Комбат думал… Он думал о тридцати человеческих жизнях, потерянных где то среди заснеженных скал. Умом он давно понимал всю тщетность своих поисков. Умом…, но не сердцем. Пусть даже один полуживой боец лежит сейчас где то среди камней, он вправе надеяться на то, что его найдут. Если сейчас отказаться от поисков, как после этого бросать людей в бой? Как отправлять их в свободный поиск, где в любую минуту можно поставить на кон самое дорогое – жизнь? Как смотреть им в глаза и ставить боевую задачу, когда люди не уверены в том, что их вытащат из любой передряги? Как?

–Сколько можно ждать чая? – раздражённо спросил батя.

–Чай давно на столе – как чёртик из табакерки выскочил из-за двери писарь.

Только сейчас батя заметил перед собой алюминиевую солдатскую кружку с чаем. Он отхлебнул глоток и тут же сплюнул прямо на пол.

–Это что за моча? И почему холодный? Ты что? В строй захотел? Обнаглели, пригрелись возле штаба, крысы тыловые! Ты чем меня поишь? Я тебе сейчас эту кружку на голову надену!

Писарь, давно уже привыкший к вспышкам ярости командира, быстро убрал кружку и опять поставил чайник на печку. Хлопнула дверь, моментально потянуло морозным холодом, и в комнату ввалился коренастый, грузный капитан Прошин, начальник штаба батальона.

–Командир, батальон построен. На улице мороз, так что давай побыстрее, чего людей зря морозить.

–Сам знаю – буркнул комбат, влезая в бушлат.

–Замполит обижается. Говорит, что мог бы и сам с людьми поговорить. Это, как никак его работа…

–Я сам поговорю с людьми.

Ветер словно ждал, когда они вышли из модуля. Резкие порывы ударили в лицо, залезли под бушлат и пробрали до костей. Сразу стало холодно и неуютно. На плацу серой массой копошился батальон. Раздались команды, строй покачнулся и замер.

–Товарищ майор! Батальон разведки по вашему приказанию построен. Проверка личного состава произведена. Второй взвод четвёртой роты… – дежурный замялся и, не найдя ничего лучше, продолжил: отсутствует. Дежурный по батальону лейтенант Незванцев.

–Вольно!

–Вольно – эхом отозвался лейтенант.

–Товарищи – хрипло начал комбат. Откашлялся и продолжил – бойцы… Я думаю, что все вы знаете, что второй взвод четвёртой роты пропал… Мы должны их найти, что бы ни случилось. В такую погоду я не могу приказывать никому. В поиск пойдут только добровольцы. Сынки… Будь моя воля, я сам бы с вами пошёл. Кто пойдёт пацанов искать

–

два шага вперёд!

Строй шевельнулся, смешался, и добровольцы вышли, привычно отсчитав два шага и повернувшись кругом.

Начался новый день поисков. Третьи сутки комбат не смыкал глаз, меряя шагами тесную комнатку штабного модуля. Третьи сутки охрипший радист пытался отыскать в эфире пропавший взвод. Но эфир молчал, а километры, пройденные батей из угла в угол, так и не приблизили ни к чему хорошему. Взвод пропал. На войне это могло означать только одно – взвод погиб. Но комбат упорно отказывался в это верить. Он не мог в это поверить, ведь каждый человек в батальоне был его сыном, был больше, чем сыном. И потеря любого из них означала потерю части самого себя, части своего сердца.

–Командир, лейтенант Фирсов на связи. – подал голос радист.

–Что там? – Встрепенулся батя.

–Ничего. Вышли в свой район. Прочёсывают сектор.

–Хорошо… Что там ещё?

–Капитан Аршинин… То же самое.

Всё как вчера. Связь с поисковыми группами, прочёсывание секторов и ничего. К полудню облака ушли. Неласковое зимнее солнце низко повисло над грядой гор вселяя надежду на лётную погоду.

–А ну-ка дай летунов. – бросил батя радисту. Всё то же самое. Выпустили разведчика. Если погода позволит, поднимут «вертушки». А там пацаны…

Комбат присел у стола, придвинул к себе кружку чая, услужливо подсунутую писарем, и задремал. Задремал впервые за трое суток.

–Командир, командир! – радист осторожно тряс за плечо. – Командир, старший лейтенант Семёнов на связи… Кажется, нашли…

Батя вскочил со скамейки, отсиженная нога подломилась, он схватился за столешницу, поймал равновесие и рванулся к рации.

Их, почти всех, нашли недалеко от горной тропы. Они лежали там, где их нашли пули, выпущенные из засады. Лейтенант Хорин лежал, ткнувшись лицом в обломок скалы, сжимая в окоченевшей руке бесполезный автомат без рожка. Радист, изрешечённый пулями, словно прикрывая собой рацию, лежал ничком, глядя невидящими глазами в небо…

Батя попрощался с каждым. Потом, скользнув взглядом вдоль строя, он, тяжёлой шаркающей походкой ушёл в модуль. Комбат плакал. Он мог себе это позволить, когда никто не видит. Кружка разбавленного спирта, кусок чёрного хлеба и пачка «Беломора». Через час он обычным сварливым голосом потребовал чая, объявил совещание на 17.00, загрузил работой радиста и начальника штаба. Жизнь продолжалась. Светлая память погибшим, но живые хотят жить. Они требуют внимания. Батя знает, что он нужен, и не время расслабляться. Будет время, когда закончится этот кошмар. Когда Батя сможет позволить себе не быть твёрдым и жёстким. Когда он напьётся и будет рыдать, размазывая пьяные слёзы по лицу. Он вспомнит их всех. Дай бог. Дай только бог выжить.

Гибель второго взвода спецназа тяжело ударила по всем. Даже те, кто совсем не знал ребят или питал к ним далеко не нежные чувства, тяжело переживал эту утрату. Вообще, к спецназу на войне очень сложные отношения. С одной стороны, никто особо не любил этих самоуверенных рослых парней, не верящих ни в бога, ни в чёрта, не признающих никого, кроме своих командиров. Ни один офицер, кроме спецназовского не мог сделать замечания их солдату, не рискуя нарваться на агрессию. Что уже говорить про их офицеров? А уж к пьяному спецназовцу лучше совсем не подходить. А что им будет, если они чуть ли не каждый день голову свою в пасть к «духам» суют, совершая глубокие рейды. Ну «залетит» такой спец, ну отправят его в свободный поиск. Вот и всё наказание. Погибнет – пал смертью храбрых, какого «духа» притащит, значит герой, и все грехи автоматически списываются. Это, с одной стороны. А с другой, рискуя жизнью, только они могли вытащить и вытаскивали, когда, казалось, никто уже не поможет, и готовишь уже для себя последний патрон или гранату. Так что отношение к ним было совсем неоднозначным.

Вот на фоне этого всеобщего траура как-то вечером, когда Коля с Толяном уже укладывались спать, дверь в модуль сначала дёрнулась, а потом с треском вылетела из своих петель. На пороге выросла огромная фигура спецназовца со стеклянными глазами, в которых казалось булькал авиационный спирт, основной увеселительный напиток на войне. Громила пробормотал что-то, хмуро оглядывая ребят, мирно расположившихся на койках.

–Что он сказал? – удивлённо разглядывая гостя, спросил Николай.

–По-моему, ему кажется, что он пришёл к себе домой, и он интересуется, какого чёрта мы делаем в его модуле, – ответил Толик.

–Объяснять что-то ему сейчас бесполезно. Он сейчас из нас котлеты делать будет. Интересно, где таких выращивают?

–Когда он тебя в узел завяжут, тебе уже будет всё равно.

–Договориться с ним, похоже, не удастся. Он же невменяемый!

–А что делать? Он сейчас нас грохнет и ему ничего за это не будет.

Спецназовец переводил взгляд с Николая на Толика, и его глаза медленно наливались яростью.

–Толик, у меня под кроватью автомат лежит. Ты его отвлеки как-то, а я попробую достать.

–Легко сказать, а как я его отвлеку? Он, смотри, на каждое движение реагирует. Даром, что пьяный. Ладно, на три-четыре я тянусь к тумбочке за пистолетом, а ты – давай.

Толик вытянул руку за пистолетом. Громила отреагировал мгновенно, купившись на такой простой трюк. Внешне расслабленная фигура мгновенно напряглась, сгруппировалась, и спецназовец прыгнул бы вперёд, если бы не щелчок затвора Колиного автомата. Его взгляд, до этого мутный и ничего не соображающий, прояснился. Он огляделся по сторонам, как бы не понимая, как он тут оказался, потом посмотрел на направленные в его сторону стволы, булькнул что-то неразборчивое и вышел из модуля. Ребята подпёрли дверь поленом и ещё долго не могли прийти в себя.

–Да, Коля, боишься от руки «духа» погибнуть, а тут чуть свой не пришиб.

–Нашёл своего. Агрессор какой-то. Если они через день, да каждый день будут вот так в гости заходить, до ближайшего духа не доживём. Интересно: это случайность, или такая милая традиция?

–Ладно, давай спать.

–Ага. Завтра старшине скажи, чтобы дверь отремонтировал, пока мы в парке будем. Ребята улеглись в кровати, прихватив, однако, с собой в постели автоматы.

До утра никто больше не беспокоил, если не считать того, что во сне Толик лёг на рукоятку затвора и теперь при каждом вдохе морщился от боли в рёбрах. В хлопотах прошёл весь день, и острота переживаний прошлой ночи как-то отошла на второй план. В приподнятом настроении друзья подошли к своему модулю.

–Смотри, старшина дверь отремонтировал на совесть!

–Да, почти, как новенькая. Молодец. Толик, ты в первом взводе обрати внимание на Горбунова. По-моему, этот боец свой КамАЗ не обслужил как следует. И вообще, не любит он технику. Как бы где на трассе не пришлось из-за него стоять. Да что ты встал! – воскликнул Николай, вдруг ткнувшись в спину внезапно остановившегося в проходе Толяна. Потом бросил взгляд через его плечо и сразу всё понял. В модуле, ставшем сразу очень тесным, на кровати Николая сидел вчерашний агрессор.

–И что теперь делать? – спросил Коля, – Он точно на разборки пришёл.

–Что делать? Ты командир, ты и решай. Сейчас он вспомнит, кто в него из автомата целился – и конец некоторым товарищам. Останется рота без командира.

–А ты сильно не радуйся. Кое кто в него из пистолета чуть не выстрелил. Быть роте и без зампотеха.

–Интересно, чем эти шифоньеры думают? Бицепсами, что ли?

–Ну уж точно не головой. Смотри какой лоб. Им только кирпичи ломать. Броня – четыре пальца, как у танка. Ты его задержи пока, а я за помощью сбегаю.

Спецназовец спокойно сидел и смотрел на перешёптывающихся друзей. Выдержав паузу, он. наконец, приступил к тому, зачем пришёл.

–Мужики, я это, к вам вчера случайно забрёл… Вы уж извините меня. Перебрал маленько.

–Да чего уж там! Мы не в обиде, – хором закивали друзья, мечтая, что бы этот опасный гость поскорее покинул их модуль.

–Спасибо, что не подстрелили. Обидно, знаете, от своей глупости домой в ящике вернуться. Я, это, принёс кое-что. Закусить найдётся?

–Конечно! – радостно засуетились ребята, поняв, что мордобитие на сегодня отменяется. На тумбочке, как по волшебству, появилась немудрёная закуска: чёрный хлеб, тушёнка.

луковица и трёхлитровая банка с водой. Подняли за знакомство, потом – за спецназ, потом

–

третий тост, ну и так далее. Спецназовца звали Виталей. Виталя оказался очень весёлым, жизнерадостным и далеко не глупым человеком. Родом из интеллигентной ленинградской семьи, он был одним из тех, кто оказался заложником своей внешности. Неплохо разговаривающий по-английски, цитирующий Шиллера и Гёте, свободно разбирающийся в мировой и отечественной литературе, двухметровый Виталя, внешне похожий на неандертальца, производил пугающее впечатление. Однако, стоило поговорить с ним полчаса, о внешности буквально забываешь. Ребята подружились и их ежевечерние посиделки превратились в стойкую традицию, прерываемую только рейдами спецов или рейсами автобатовцев.

Магомед крепко растёр своё тело вафельным полотенцем так, как он привык это делать давно, ещё в военном училище. Тело привычно отозвалось на эту процедуру жаром по всем клеточкам. Короткий взгляд на мышцы принёс удовлетворение. Несмотря на сорок с маленьким хвостиком, и бицепсы, и трицепсы были вполне в тонусе. Быстро натянул на себя тёплый вязаный свитер и НАТОвский камуфляж, быстрым шагом прошёл в общую комнату, служившую одновременно приёмной и штабом. У двери уже давно переминался с ноги на ногу адъютант.

–Командир, ночью с поисков пришла группа Хамида. Он ждёт с докладом.

–Зови.

Адъютант исчез, и через минуту в комнату вошёл широкоплечий, коренастый, заросший бородой от глаз до самого кадыка, Хамид.

–Говори, Хамид, как сходили? – привычно обнявшись, проговорил Магомед, – Давай чаю попьём. Я ещё не завтракал, да и ты, наверное, тоже голодный.

Молодая азербайджанка, не поднимая глаз, проворно накрывала на стол.

–Прошлись по тылам, посмотрели что к чему. Русские потихоньку тропы перекрывают. Оседлали, проклятые, закрепились хорошо. В паре мест сунулись – не пройти. Позиции выбрали грамотно. Там взводом армию держать можно. Но ещё троп достаточно. На Бакинском направлении блокпост вырезали. Меньше спать надо. – Хамид хрипло засмеялся.

–А ну-ка покажи на карте. – Магомед сдвинул посуду в сторону и разложил перед собой карту-верстовку.

–Вот здесь, здесь, здесь и здесь. Потом в этом районе вот эти проходы, и ещё там и там.

–А блокпост где вырезали?

–Вон там. Мы пленных привели.

–Что, важные пленные? Знают что-нибудь?

–Да нет, просто, когда уходить уже собирались, двоих под нарами нашли – спрятаться решили, а об одного мы уже уходя, споткнулись. Пьяный возле бруствера валялся. Ну и решили прихватить. Пусть ребята позабавляются.

–Ладно, иди к ребятам.

Магомед скрупулезно стал наносить на карту места новых русских пикетов. Русские перекрывают всё новые и новые тропы. Конечно, Троп в горах ещё множество, но кольцо всё сжимается и сжимается. Он всем своим волчьим нутром чуял, что уходить надо из этого района. Да и свой человек докладывал, что на него русские охоту открыли. Опять на север рвать надо. Да вот в ушах до сих пор звучат слова Рахмуна о том, что растерял Магомед свой отряд на севере и сюда на юг сбежал. Гордость не позволяет уходить. Ничего. Даст Аллах, Магомед ещё покажет этим горе-воякам, полевым командирам доморощенным, как воевать надо. Аллах на его стороне. Размышления прервало неожиданное оживление за окном. Магомед вышел из дома и уселся в плетёном кресле– качалке, откуда-то принесённом его бойцами. Толпа, стоящая кругом, расступилась, и в центре круга он увидел троих русских. Их вид являл жалкое зрелище. Оборванная форма, в кровь избитые лица. «Именно так и должен выглядеть враг. Видно, не первый час развлекаются» – подумал Магомед: «А лучше, всё-таки враг смотрится с отрезанной головой». Он с интересом рассматривал пленных. Один из них внушал уважение, злобно сверкая единственным уцелевшим глазом вокруг. Второй тихо, по щенячьи скулил, пуская кровавые слюни и сопли и преданно заглядывая в лица своих мучителей. Третий молча стоял на подгибающихся ногах, тупо глядя себе под ноги. Приближался конец забаве. Как обычно, сейчас выйдет кто-нибудь из особо изобретательных бойцов и, на потеху зрителям, попробует на жертвах новые способы пыток, от которых неверные и скончаются в страшных муках. Магомеду вдруг надоело всё это зрелище. Он, обычно, даже поощрял подобные забавы. А сейчас, как обида подкатила к горлу. «Для чего всё это? Все эти лишения и постоянный риск, мои погибшие единоверцы? Просто месть проклятым гяурам, или нечто большее? О чём мечтал я, постигая нелёгкую военную науку в военном училище, или лёжа на нарах в неласковой зоне? Ведь мечтал я о том, что моя страна наконец сбросит с себя ярмо ненавистных русских. Вот она – цель, за которую не жалко и жизнь отдать. Эти доморощенные полевые командиры ничего не видят дальше своего носа. Им бы пузо бараном, да сундуки золотом награбленным набить. Неужели я опустился до их уровня? Нет. Мои цели гораздо выше. Мои бойцы – будущие солдаты свободной страны. А раз так, пора заканчивать с подобными забавами» – молнией пронеслось в его голове. Его отряд должен быть воинским подразделением, а не бандой садистов. И врагов убивать надо в бою, а не вот так. Как ему не хватает тех бойцов, бывших его солдат, с которыми он воевал там, на севере.