Голоса предков

История галопом мчится в будущее, стуча

золотыми подковами по черепам дураков.

Глава 1. ДУМАТЬ НЕ ВРЕДНО

Константинополь, ставший столицей огромной христианской империи, возник не случайно и не сразу. Город вырос из обычного греческого поселения под названием Византий, и назван он так в честь создателя колонии Византа, который и основал новую колонию в 658 году до Рождества Христова на европейской стороне пролива Босфор.

Являясь ключом из Азии в Европу, поселение, благодаря бойкой торговле, быстро росло и богатело. По сути, именно торговля породила Византий. Эта торговая колония господствовала над узким проливом, соединявшим Чёрное море с Мраморным. К тому же город имел единственную бухту, удобную для стоянки морских судов.

Город Византий собирал пошлины с торговых кораблей, проходивших из Эгейского моря в Чёрное и обратно, вёл торговлю со всеми европейскими и азиатскими народами и играл важную роль в борьбе греков с Персией. Город первым испытал на себе удары Азии, так как во время военного похода Дария на скифов был сразу покорён персами и только уже после, при Платее, наварх Павзаний, командующий объединённым афинским и спартанским флотом, освободил Византий от ига персов.

Однако испытания колонии на этом не закончились. Во время Пелопонесской войны спартанцы и афиняне упорно боролись за обладание ключевой торговой колонией. Только победа Алкивиада над спартанцами удержала её в Афинском союзе. После этого ещё многие пытались завладеть богатой колонией. В конце концов, Византий, желая сохранить свою независимость, встал на сторону Рима. Рим же, присоединив Грецию к своим владениям, дал права и преимущества Византию, которых не имели другие римские колонии. Благодаря этой автономии, римские легионы не грабили владения Византия, и тот со временем достиг небывалой степени своего благосостояния.

Наконец, Рим обратил своё внимание на богатую колонию. Как могла под его загребущей рукой существовать страна, соединённая с ним какой-то связью,

исключительно формальной, признававшей не материальное, а призрачное владычество Рима? Предлог для окончательного покорения Византия нашёл император Веспасиан: он объявил, что Византий слишком «злоупотребляет» в ущерб Риму своей свободой. Римские легионы и флот двинулись к стенам обречённого огню и мечу города. Византий жестоко пострадал, но его богатство, его могущество не были сломлены окончательно. В конце второго века новой эры Византий всё ещё обладал огромными ресурсами и продолжил борьбу с Римом. Когда император Септимий Север осадил город, византийцы смогли выставить против римлян флот в пятьсот триер. Три года Византий выдерживал осаду войск императора Севера и, в конце концов, пал.

Теперь его благосостоянию был нанесён окончательный удар. Все укрепления города были разрушены, политические права и экономические привилегии были отняты, и из цветущей колонии Византий превратился в жалкий бедный город, с второстепенным значением в торговле и без всякого веса в политической и экономической жизни подвластных Риму городов.

А в третьем веке Византий ждали новые испытания: на город со всех сторон обрушились полчища варваров, разоряли его, а помощи ждать было неоткуда. Так продолжалось до тех пор, пока Константин Великий, после победы над Лицинием, не обратил внимания на Византий. Он сразу оценил все выгоды его положения и поспешил именно здесь основать новую столицу империи. Видно сама судьба заставила императора Константина покинуть Рим в 330-м году от Рождества Христова, и в мае месяце перенести столицу римской империи в Византий. Вот лучше бы он этого не делал, потому что, перенеся столицу империи в Византий, Константин тем самым заложил основу для раскола античного государства.

Новая столица империи, по роскоши, по духу, по порочности и презрению к правам человека, превзошла прежнюю столицу, Рим. Но, что очень важно, Константинополь (Византия) смог сохранить в себе, в полной чистоте и неприкосновенности, заветы первых христиан, которые потом передадутся такими же чистыми на Балканы и Русь.

Прежний же Рим пал не столько от постоянных набегов варваров, сколько из-за собственной лени и богатства. Республиканский Рим породил демократию и простоту нравов, но уже начиная с правления Юлия Цезаря и далее, демократия в Риме стала увядать, а деспотия укрепляться.

Рим при первых императорах достиг высшей точки своего развития. Он стал господином всего мира. Борьба за обладание этим миром окончилась. Лень есть мать всех пороков – бездействие рождает лень.

Двести лет безмятежного покоя в роскоши и полном безделии! Любое общество с ума сойдёт от такой стагнации!

Республиканская простота сменилась такой роскошью, которую и представить себе трудно. Она сопровождалась растлением нравов, и началось это растление с роскошного и помпезного дворца императоров, откуда расползлась в дома патрициев и сенаторов, и всё это происходило на фоне ужасающей нищеты плебеев – главной составной части римского народа, который разучился работать, прекрасно обходясь подачками власти.

Рим! Великий Рим, печатным шагом легионов, уверенно шагал к своему логическому концу. Он, погрязший в разврате, потерял право на существование. Сама судьба вела его к гибели, награждая Неронами, Калигулами, Клавдиями, Северами с их Поппеями, Мессалинами и прочими высокорождёнными проститутками. И возразить такой власти никто не мог, кроме тех первых христиан, на которых и обрушилась вся злоба этой власти. Вот они, первые революционеры! Это они принесли в мир новую идеологию, и

она, как гигантский спрут, постепенно оплела умы сначала многочисленных рабов, черни, а потом проникла и во дворцы римской знати.

Царившая в Риме сказочная роскошь растлевала нравы, а народ бездельничал. Пользуясь правами и преимуществами римских граждан, чернь не хотела трудиться. Но, несмотря на внутреннее разложение, Рим ещё три с половиной века был крепок своими наработанными традициями. Это до известной степени поддерживало Рим на прежней высоте. Но чего стоила эта высота!? Рим самого себя принёс в жертву миру и своим кровожадным богам.

Рим утопал в собственных пороках. Чрезмерное богатство опасно для любого общества, потому что неуклонно ведёт к лени и разврату. Богатство и власть над людьми – это болезнь, это зараза, которую надо искоренять в зародыше, иначе неминуемое разложение и закономерный конец. И стоило только христианству показать новые идеалы жизни, как именно в этом, самом развратном, порочном и падшем Риме они нашли себе наибольшее число приверженцев, ярким примером доказавших, что добродетель сильнее порока и добро могучее зла.

И, что интересно, именно римлянки стали продвигать идеи христианства в жизнь римского общества. И сколько не истребляли христиан римские власти – всё было тщетно. Христианство победно шагало по языческой империи. И могучая когда-то империя раскололась. В Риме уже сидели безграмотные германские короли, всё ещё пользуясь остатками былой римской роскоши, а на востоке, – эта живучая Византия, по воле императора Константина, и под влиянием новой государственной религии, расцвела…

*****

Наступившая весна четыреста восьмого года от Рождества Христова была затяжной, долго не было привычного для этого времени года тепла. Но, видимо, брат Ярило ласково погладил сестру горячей ладонью и она очнулась от дремоты, взглянула на мир открытым взором и земля сразу прогрелась, преобразилась, запахло прелью прошлогодних трав, через которую бодро пошла расти новая щетина зелёной поросли, что приносит в мир людей радость и бодрость. Почки на верболозе мигом проклюнулись, выпустив на ветках жёлтые серёжки пушистых цветов и свежую зелень листочков. Да и на голубом покрывале неба весело поползли, словно барашки на лугу, белые облачка.

Затренькали, зацвиркали мухоловки, спеша застолбить участки и устроить гнездования. Затянутое серыми тучами небо, очистилось, распростёрлось вверху огромным, приветливым шатром, а белые облачка, словно овечье стадо разбрелось по голубому и необъятному небесному пологу, с которого гнал на безбрежную степь потоки тепловых лучей и победным оком смотрел на зазеленевшую землю золотой глаз великого Ахуро-Мазды.

Весеннее пробуждение природы для огнепоклонников, воинов Русалани, двигавшихся по ожившей степи к северо-западу, прошло как-то быстро. Природа дала о себе знать теплом и свежей зеленью степных трав, но сами воины двигались неспешно, быстро идти не давал обоз, а шли они в сторону Карпат, к Днестру, чтобы выгнать аварское войско кагана Абузакира со своих земель. Пока дошли, да стояли, выжидая, кто первым перейдёт холодные воды реки, наступило лето. Наконец, аварский каган решил наступать и русаланы не препятствовали переходу неприятеля через реку, а ратоборство навязали аварам только на следующий день. Само сражение длилось недолго, всего-то два дня, но последующие сборы, похороны убитых героев по языческим канонам, сожжением на огромном костре, заняли ещё больше времени, да и торопиться было уже незачем.

Спустя две недели после сражения с аварами, армия русаланов с обозом из семидесяти телег, два десятка которых были заняты ранеными, медленно, но неудержимо плыла на юго-восток, к Борисфену (Днепр). Там, ещё в пяти дневных переходах, людей ждала столица государства Русалань Запорожье. Вот полдневная летняя жара схлынула, наступал тихий вечер, и неумолимо приближалась ночь со своей неизменной спутницей, прохладой. Сама степь возвещала её близость. Ветер, своим жарким дыханием обдававший днём распаренные лица воинов убрался куда-то далеко на юг, к морю.

Как-то незаметно на степь опустилось вечернее затишье, и терпкий полынный запах родной травы емшан объял землю и людей. От пламенеющего заката за спинами воинов до наступления темноты не шевелилась ни одна былинка. Как только пропали последние отсветы зари, мир погрузился во тьму, какой не было от начала вселенной. Но эта тьма не была совсем чёрной – мириады колючих звёзд усеяли небесный, бархатно-чёрный полог.

Шеститысячная дружина воинов, привычно расседлав и распрягши обозных коней, остановилась на ночёвку возле небольшого озерца, заросшего по закрайкам зелёной осокой. Наступившая ночь не была такой уж и безмолвной: она наполнялась то криками совы, жаждущей найти себе пару, то ржанием коней, то ропотом толпы. Вскоре темноту ночи пронизали тысячи светлячков, пожелавших спорить с небесным великолепием звёздного полога. То зажглись костры, на которых воины готовили свой незамысловатый ужин – вяленую баранину с варёным просом. Командующему дружиной, князю Халегу Белояру, поставили высокий, белый шатёр из верблюжьей шерсти, но он, задумчивый, сидел возле костра рядом с походным шатром, на котором денщик князя Зиновий грел травяной чай.

Дружина, состоящая из двух полков, пешего и конного, по три тысячи в каждом, возвращалась домой, в город Запорожье, который ещё тридцать пять лет назад, назывался Археймар и был столичным городом готов, изгнанных русаланами и гуннами со всего Причерноморья. Теперь этот Археймар стал новой столицей русалан, который они и назвали Запорожье. Остатки разгромленных готских племён в 375 году ушли тогда за Дунай и отдались под власть римской империи с условием охранять границу по реке от наскоков гуннов, русалан, аваров и других любителей пограбить соседей.

Этим летом славяно-аланской дружине под командованием наследного принца Русалани, князя Халега Белояра, пришлось столкнуться в жестоком ратоборстве с войском аварского кагана Абузакира. Орда кагана наступала со стороны Карпат и захватила земли русалан в верховьях Днестра. Пока войска противоборствующих сторон выжидали удобного момента, время шло и наступило лето. Наконец, сражение, всё-таки, состоялось на левой стороне реки, где пеший полк русалан навязал аварам затяжное противоборство, которое длилось с переменным успехом два дня, а потом по сарматской тактике воины Халега Белояра совершили ложное отступление. Ободрённые авары поймались на хитрость молодого князя Халега, погнались за отступающими русаланами, да и попали в мешок, в мясорубку конного полка алан под командованием опытного Магадама, немолодого уже зятя аланского хана Юсуфа Сосланбека. Разгром аварского войска был полным, остатки авар при бегстве с поля боя утонули в холодной реке, а сам каган с двумя-тремя приближёнными едва спасся от пленения и то, только благодаря хорошим коням.

Аварский каганат постоянно пытался расширить свои владения за счёт соседей, но с севера устремления аваров сдерживали прибалтийские, славянские племена лютичей, ободритов, пруссов и венедов, на западе – германские племена франков, лангобардов и вестготов, на юге были легионы Римской империи и полки готов по Дунаю, а на восток не давали расшириться аварам русаланы и гунны. В это лето тяжёлый урок аварам преподнёс он, Халег Белояр. В этом походе князь преследовал две цели: показать аварам силу Русалани, да, чтобы союзникам гуннам не казалось, что только они стоят на страже западных земель Причерноморья. Князь Халег был уже немолод, всё-таки, двадцать пять лет, а своей семьи ещё так и не имел, к постоянным походам, к ночёвкам возле костра привык. Отец, Великий князь Боян Белояр, сердился, навязывал сыну невест, но Халег, посмеиваясь, напоминал отцу, что он на матери, сарматке Сване Мирте, женился уже в тридцатилетнем возрасте и по любви, а он, Халег, ещё по душе девушку не встретил. «Да, где ж ты её встретишь, сын, аще всё время в походах? – ворчал отец».

К задумавшемуся возле походного костра князю подошёл командир конного полка Магадам, согнулся в поклоне и сообщил:

–– Тут к тебе готский посланник, княже! Говорит, что из Запорожья едет, от твоего отца, Великого князя Бояна Белояра с письмом.

–– Зови этого посланника, Магадам, да садись пить чай! – встрепенулся князь. – Послушаем, что сообщит нам этот гот.

Магадам присел к костру, повернул голову в темноту, негромко крикнул:

–– Тахрир! Давай сюда посланника!

Суровый воин подвёл в свет костра русобородого человека одетого в потёртые, кожаные штаны-хозы и такую же куртку, но на ногах добротные сапоги с загнутыми вверх носами. Посланник поклонился и на приглашающий жест князя присел к костру, ожидая вопросов.

–– Кто ты? Назови своё имя и какое у тебя дело ко мне? – спросил Халег.

Денщик князя Зиновий сунул в руки вновьприбывшему берестяную кружку с чаем. Тот отхлебнул горячего напитка, заговорил по-гречески:

–– Я Йенс Готлиб, порученец и советник герцога тервингов и короля всех готов Алариха!

–– Можешь говорить на своём языке, Йенс, – заговорил по-немецки князь. – Мы с Магадамом понимаем германский язык.

–– Я второй день ищу твою дружину, князь! – продолжил посланник по-немецки. – Мотаюсь со своими людьми по степи.

–– Дело у тебя какое, Йенс? – нетерпеливо перебил князь.

–– Мой господин, вождь тервингов и всех готов, король Аларих зовёт тебя, князь, присоединиться к нам для военного похода на Рим, – как-то просто, без излишней дипломатии, заявил Йенс.

–– Хм, – хмыкнул от неожиданного предложения князь, – это обдумать надо. Ты слышал, Магадам? – бросил он по-русски. – Вон куда зовут готы! Как бы не завели в омут гибельный? Те ещё хитрецы!

–– Ты не подумай чего плохого, князь! – заторопился посланник. – Свою долю добычи возьмёшь с лихвой! А рискуем мы все, но империя ослабла, это видно по всему: в Риме меж исполнительными чиновниками и в сенате идёт грызня, налоги с провинций собираются плохо, в армии разброд.

–– Всё это далеко непросто, Йенс! – заговорил князь. – Не могу же я вести своих людей без разрешения отца, великого князя Бояна Белояра.

–– Да я уже имел беседу с твоим отцом, ещё третьего дня, – встрепенулся посланник. – Вот его ответ тебе.

С этими словами посланник вынул из-за пазухи кожаный свиток и с полупоклоном подал князю. Халег развернул свиток, там было написано: «Аще имеешь желание, сын, спытать молодецкую удаль, да люди твои заодно с тобой, иди с Аларихом». Прочитав короткое послание, князь протянул свиток Магадаму.

–– Подумать надо, Йенс! – заговорил князь. – Всё-таки, вы, готы, не друзья нам, русаланам.

–– Думай, князь, – осторожно заметил посланник. – Но время не терпит. Осторожность твою понимаю, только деды и отцы наши были врагами, но когда это было, да уж и быльём поросло, а теперь мы, их сыновья и внуки, думаем и поступаем по своему разумению. Теперь наш с вами общий враг – ромеи, а вы, русаланы, очень хорошие воины, так будьте союзны нам, готам. Кроме того в войске Алариха имеются родственные вам славянские племена иллирийцев, кроатов, даков и дулебов. Посоветуйся со своими воинами, да и решайся. Телег для твоих воинов сотню-другую мы найдём, так что пешком шагать не придётся.

–– Ага! – возразил Халег. – Я уведу свою дружину чёрт-те куда, а авары тут же и припрутся на наши земли.

–– Да их же встретят гунны, что пасут своих коней и овечек в здешних степях, – усмехнулся посланник. – И продовольствием мы вас обеспечим, а где и сами возьмёте у местного населения.

–– Мои люди не приучены грабить и мародёрничать! – возразил князь.

–– Да будет у вас продовольствие! – твёрдо отчеканил посланник.

–– Хорошо! – ответил Халег. – Нам тут надо посоветоваться с людьми, Йенс, пораскинуть мозгами, что к чему. Ответ получишь завтра днём. Эй, Тахрир! Накорми посланника с его людьми, да поставь гостям палатку.

Денщик Магадама увёл гостей к одному из костров, а денщик князя Зиновий передал одному из ближайших воинов, что князь зовёт к себе командира пехотного полка Сфандра. Через короткое время воевода явился и, поклонившись, уселся напротив князя с Магадамом, ожидая приказаний. Когда князь заговорил, Сфандр очень удивился его словам:

–– Вот что, Сфандр! Не хочешь ли прогуляться до Рима, да набить свою мошну ромейским золотом?

Сфандр открыл, было, рот, да так и остался сидеть, сверля князя глазами, в которых кроме всполохов от пламени горящего костра ничего не замечалось.

–– Чего это ты, княже? – заговорил, наконец, пехотинец.

–– Да ничего! Явился вот от готов посланник, – пояснил князь, – якобы герцог Аларих приглашает меня с дружиной пощекотать рёбра великому Риму.

–– А ты чего?

–– Я пока ничего не решил, Сфандр! Посоветуйся вон с Магадамом, со своими дружинниками.

Командир конного полка расправил плечи, посмотрел, на слегка растерявшегося от неожиданного предложения, Сфандра, на улыбающегося князя.

–– Мне шесть десятков лет, – медленно заговорил он, – но я ещё крепко сижу в седле и рука моя ещё может держать меч. Дети у меня выросли, сами уж семьями обзавелись, что мне делать дома? Пасти баранов, в юрте лежать? Нет, не хочу такой участи! Я готов к дальнему походу, княже!

–– Хорошо, Магадам! – воскликнул князь. – Дядя Юсуф вырастил тебя воином. А ты чего молчишь, Сфандр? Ты ведь вдвое моложе Магадама.

–– Да вот раздумываю, – откликнулся пехотный воевода. – Рим, всё-таки, далеко, Константинополь гораздо ближе.

–– Причём тут Константинополь? – удивился князь, приподнявшись, и, приняв позу Будды. У Алариха с византийским Феодосием был мирный договор, а сейчас этот же договор с его сыном, императором Аркадием, а зовёт нас король готов на Рим. Там сидит на мешках с золотом скупой соправитель Аркадия, родной брат и император Гонорий – вот его Аларих и собирается пощупать.

–– Насколько мне известно, – подал голос Сфандр, – армией Рима командует Стилихон. Он удачливый воевода, но, говорят, он из германцев?

–– Тебе-то что? – бросил князь. Говори, чего решил?

–– Да вот думаю, что неплохо бы сразиться с легионами Стилихона.

Князь выпрямил грудь, приподнял подбородок, деловито заговорил:

–– Ну так вот, друзья мои, идите, поговорите со своими людьми, а я завтра объявлю своё решение.

*****

Военачальники ушли, Халег пошевелил веточкой верболозы раскалённые докрасна коровьи кизяки в костре, и опять задумался. Надо принять твёрдое решение, иначе поход в сильную ещё империю сулит неудачу, но принять это твёрдое решение что-то мешало, а, что именно? Молодой князь напряжённо думал, копался в противоречивых мыслях, силился понять свою неуверенность.

Кто-то сбоку возьми да и слегка насмешливым голосом произнеси:

–– Чего призадумался-то, Халег?

Князь повернул голову вправо, там, тоже в позе Будды, сидел мужчина, примерно его возраста, правда одет как-то чудно: Куртка из непонятного материала, штаны из такой же грубой материи, на ногах странные, но крепкие чувяки с белыми шнурками. Наконец до князя дошло и он воскликнул:

–– А-а, я понял! Ты фраваш Давид! Мне про тебя много рассказывал отец. Ты, якобы, появляешься редко, но только в тот момент, когда надо принять какое-либо очень трудное решение. Всё, я принял его.

–– Что именно, хочу уточнить, хотя и знаю уже.

–– Думаю, что надо, всё-таки, прогуляться до Рима! – коротко ответил князь. – Пощекотать рёбра ромеям.

Князь встал на колени, соединил ладони вместе и, взглянув в вечернее небо, произнёс привычную фразу язычника:

– Великий Сварог присоветуй! Укрепи мой дух! Мы все желаем твой большой мир посмотреть, себя показать.

–– Думать не вредно, Халег! – усмехнулся пришелец. – Но окончательного решения ты так и не принял.

–– Это ещё почему? – удивился парень.

–– Ну, я пошарил у тебя в голове, ты уж прости, – заметил Давид. – Желание идти на Рим у тебя появилось, но твёрдого решения в твоей голове ещё толком не вызрело. В дальний поход вести дружину с неопределённым настроем нельзя. Знаешь ли ты что-нибудь о древнем полководце Александре Македонском?

–– Ну, а как же, дядя Давид!? – встрепенулся князь. – Читал греческие хроники! Великий был воин, прославлен в веках, нам до него, как до неба.

Пришелец взглянул на денщика Зиновия и тот сразу же засуетился, налил горячего чая в берестяную кружку, с поклоном подал, появившемуся из ниоткуда, новому гостю. Тот кружку принял, отхлебнул глоток, посмотрел на князя и начал свой рассказ:

–– Александр, завоевав Среднюю Азию, о чём подробно написали греческие и римские хронисты, обосновался на какое-то время в Самарканде. Великий полководец раздумывал, ему очень хотелось проверить, кто живёт, какие народы там, дальше к северу, западу и востоку. Наконец, он решился, и как его не отговаривала жена Роксолана, он из Самарканда, всё-таки, повёл свои войска на север. А что он там делал хронисты не знают до сих пор, зато я знаю. Полтора года, а по некоторым сведениям четыре года, о нём не было никаких известий, а получился у Македонского в тех северо-западных землях большой конфуз: он встретил там наших с тобой предков Халег и получил жёсткий отпор – был разбит русаланами и с позором отступил обратно. Современникам Александра было запрещено писать об этом и потому полтора, или четыре года, были вычеркнуты из его славной жизни. Понял, что я тебе сказал? Прославленный в веках великий полководец был разбит неизвестным народом. То, повторяю, были наши предки, Халег.

–– Да неужто такое могло быть? – не веря услышанному, возразил князь.

–– А вот было, парень! – уверенно произнёс Давид. – Об этом намекал в своих хрониках Плиний, а позже поэт Низами.

–– Ну и дела-а!

–– А я тебе ещё добавлю, Халег, – продолжил Давид. – Про царя персов Дария 1, небось, слышал?

–– Был такой в древности, – согласился князь. – Читал про него.

–– Ну так вот этот царь вознамерился покорить народы Причерноморья и Подонья, то-есть, вот эти места, где мы с тобой сейчас находимся. Его войска переправились через пролив Босфор, прошли земли теперешней Фракии и Нижней Мезии, переправились через Истр (Дунай) и ещё ряд рек, но так и не встретили противника, который, по сути, отступал, заманивая войска Дария в глубину своих владений. И ведь ничего путного у персидского царя из этого похода не вышло: люди измучились, продовольствие закончилось и персы стали есть своих же коней, летняя жара, воды нет, а скифы и сарматы, опять же наши предки, ложным отступлением заманили истощённые войска Дария вглубь своих бескрайних степей, да и навязали измученному персидскому войску гибельное для него сражение. С жалкими остатками войск Дарий кое-как отвязался от постоянно наседавших скифо-сарматов, перебравшись за Дунай, а в этих местах осталось лежать убитыми около пятисот тысяч воинов царя из разных, союзных персидскому владыке, племён.

–– Про разгром войск Дария скифо-сарматами я читал в хрониках Тацита, – сообщил Халег. – Только ведь греки до сих пор называют нас скифами, а римляне так ещё того лучше – какими-то тартарами. Мы для них варвары, дикие люди.

–– Учёные дураки они, Халег! – снисходительно изрёк Давид. – Ничего-то они не знают, хотя написали немало трудов по истории и философии. Вот, например, не знают они того, что ещё девять веков до Рождества Христова у наших предков уже было железное вооружение, а во всём известном мире – бронзовое.