- -
- 100%
- +
–– А, если запереть Неву нашими кораблями? – выдал мысль парень. – И собирать пошлину с ганзейских купцов.
–– Вот потому мне приятно с тобой советоваться, Беннет, – не торопясь, заговорил Магнус, – что ты не скрываешь, как мои советники, своих мыслей. Что на уме, то и на языке. С одной стороны – это хорошо, но с другой стороны – это опасно, не зря же говорится – язык мой, враг мой. Советники боятся лишнего слова вымолвить, а ты вот не боишься.
–– Я ведь не числюсь официальным, государственным советником, – обронил Беннет, улыбаясь и подкручивая пальцами в дорогих перстнях щегольский ус.
Магнус снисходительно посмотрел на Беннета. Хорошо быть фаворитом короля, можно без стеснения говорить всё, что захочешь, не боясь подставить свою голову под монарший топор, а королю было легче разговаривать с неофициальным лицом, которому не надо платить за его болтовню.
–– Легкомысленно рассуждаешь, мой друг, – заговорил Магнус. – Ну запрём мы Неву, думаешь, торговцы не найдут другой, окольный путь в Новгород? Да они через земли эстов пройдут, только торговая пошлина достанется не нам, а Тевтонскому ордену, который там расположился. А, если торговцы пойдут выше Невы, то народу емь они совсем платить не будут. Запомни главное, Беннет, торговцев обременять налогами, прижимать, применять силу – себе дороже, торговля – это такая скользкая штука, что, если её прижимать, то она просто исчезнет, учти, торговля – это кровь экономики любого государства, без неё государство просто сдохнет, всё держится на торговле, друг мой, её, наоборот, всячески поддерживать надо, не пугать дубиной власти, а лелеять как любимую девушку.
–– Ну, хорошо, Магнус, я согласен с тобой, – попытался поправиться Беннет, – тогда не проще ли захватить не только Неву, но и территории по обе стороны от реки и тогда торговцы будут вынуждены платить торговую пошлину нам.
–– Эх, светлая твоя голова. Если бы это было так просто? Для того, чтобы захватить часть территории, принадлежащей другому государству, нужен веский повод, друг мой, – пояснил король. – У нас с Новгородом Ореховский мирный договор, заключённый ещё моим отцом Эриком Ледулосом Фолькунгом четверть века назад, точнее в тысяча триста двадцать третьем году. Без веской причины нарушить мирный договор я не могу, иначе Швеция сразу потеряет своё лицо.
Беннет на минуту задумался, но вот что-то пришло ему в голову.
–– Так, – встрепенулся он, – а, если навязать новгородцам религиозный диспут на тему: чья вера лучше. Отвертеться ведь они не смогут.
–– Они наверняка откажутся от диспута, – снисходительно усмехнулся король.
–– Вот тогда и возникнет повод: мол, вы нашу веру не уважаете, а она истинная и мы пришли, чтобы приобщить вас к истинной и благочестивой церкви Рима.
–– Всё это как-то коряво и неубедительно, Беннет, – покривился король. –
–– Сэ вие пакем пара беллум! – заговорил на латыни Беннет. – Хочешь мира, готовься к войне, мой король.
–– Врач, чтобы наверняка вылечить больного, – назидательно заговорил Магнус, наклонясь к фавориту, – должен досконально изучить его организм, иначе ничего не получится и налицо будет врачебная ошибка. Так и государь, который несёт на себе ответственность перед своим народом, перед тем как начинать военные действия должен хорошо изучить экономический и военный потенциал своего противника. Так то, парень, а мы даже не знаем какими силами располагают новгородцы.
–– Ну, почему же? – быстро отреагировал Беннет. – Я часто бываю на рынке, общаюсь с торговцами, наши купцы говорили мне, что новгородцы давно уж не нанимали князя с дружиной, а своей дружины у них нет. Новгородцы могут собрать только ополчение из неотёсанных мужиков, да и то много ли соберёшь, надо ведь, чтобы этот мужик умел меч в руке держать. Ну, какие из бондарей и гончаров воины?
Магнус посмотрел на своего любимчика, в голове пронеслась мысль: «Пожалуй, этот парень прав, а с другой стороны, мало ли что он там наболтает, ответственности перед государством и обществом он ведь не несёт, хотя и имеет высокий сан вице-короля Скании».
–– Хм, стоит подумать, – нахмурился король. – Может, объявить ледунг, народное ополчение?
–– Не стоит, Магнус, – легкомысленно заявил Беннет. – Проще пригласить в поход графа Генриха Голштинского, пообещать ему часть военной добычи, он приведёт в наше войско наёмников, немцев и датчан.
–– Возможно, возможно, – задумчиво бросил король. – Но ведь это война, мой друг, люди будут гибнуть, не жалко? Божьи, всё-таки, твари.
–– Бэллум эст бэллум! – беспечно бросил Беннет. – Война есть война. Ну, а потом у нас своих рыцарей, Магнус, не менее полусотни, а со своими кнехтами это уже победоносная армия.
–– А ты пойдёшь? – коротко бросил король и испытующе посмотрел на фаворита.
–– Конечно! – воодушевлённо заявил Беннет. – С тобой хоть на край света, мой король. И людей своих возьму, а это более сотни человек, уже целый отряд.
Магнус задумался, казна пуста, но флот построен – всё говорило о том, что поход на восток неизбежен.
–– Хорошо! – решился он. – Завтра соберём рыцарей и других достойных лиц королевства. Надо выяснить мнение уважаемых людей, Беннет…
Глава 3. УЛЬТИМАТУМ ШВЕДОВ, КНЯЗЬ СИМЕОН ГОРДЫЙ
Небольшой, королевский парк раскинулся позади замка и дворца, примыкая к реке Фьюрисон, берег которой со стороны парка был обложен плоскими, светло-серыми чашками камней из известнякового сланца с неровными краями. Такими же, почти белыми чашками были выложены дорожки в парке, в котором росли липы, реликтовые ели, мягкие мохнатые лапы которых свисали с деревьев, словно тёмно-зелёные ленты с длинными иглами хвои. Аккуратно подстриженные королевским садовником кусты барбариса давно уж надели на себя зелёный наряд. А ещё в парке росли раскидистые клёны, между которыми красно-лиловыми пятнами выделялись цветочные рабатки с петуниями, обложенные по периметру бело-мраморным бордюром.
Заканчивался апрель и пасхальная семидневка, утро выдалось солнечным, с чистым небом и полным безветрием. В кронах позеленевших деревьев парка звонко пересвистывались синички-зинзиверы, воздух был напоен ароматами весны. Здесь, в парке, в отличие от городской суеты и шума царила тишина и жизнь совсем другого мира.
Две женские, стройные фигуры в тёмных столах медленно прогуливались по центральной дорожке парка. Впереди женщин бежала пара сизых голубей, наконец, им надоело бежать, они взлетели и скрылись в густой уже листве кроны ближайшего клёна. В конце прогулочной дорожки, в глубине парка, виднелась небольшая ротонда из шести тонких, деревянных колонн по кругу, накрытых сверху от дождя лёгкой крышей из деревянной чешуи. Внутри этой летней беседки, также по кругу располагались дощатые, окрашенные голубой краской, удобные, сидения. Прогуливающиеся дошли до беседки, и устроились в ней. Это оказались две подруги: одну из них звали Ульрика, и она была дочерью рыцаря Нильса Андерссона, другую звали Бланка, она была дочерью рыцаря Ларса Свенссона.
–– Неужели ты всё ещё не теряешь надежды, Ульрика? – заговорила Бланка, участливо накрыв руку подруги своей тёплой ладонью.
–– Он же такой улыбчивый, красивенький, – оживилась подруга. – У него такой мягкий голос.
–– Вот, вот, на это мы, девушки, и ловимся—рассудительно заявила Бланка, – а потом ведь отцы наши выдают нас замуж по своему смотрению, ты же знаешь.
–– Ну, а если Беннет пришлёт сватов? – с надеждой в голосе заявила Ульрика.
–– Не пришлёт! – жёстко отрубила Бланка.
–– Как ты можешь знать наверняка? – округлила глаза Ульрика.
–– Я его характер раскусила, – уверенно ответила подруга.
–– Когда успела-то? – искренне удивилась Ульрика.
–– Ты ведь знаешь, что я посещаю школу мастера рукопашного боя Хельге Карлссона – вот там иногда бывает и Беннет, – с усмешкой пояснила Бланка, – а потом мы встречались на конских скачках и он после скачек в своей учтивой манере делал мне грязные предложения, но я сразу дала ему понять, что на меня он может не рассчитывать и пусть поищет дурочку в другом обществе.
–– Как это твой отец, уважаемый Ларс Свенссон, – поинтересовалась Ульрика, – разрешил тебе заниматься воинским ремеслом, да ещё конной выездкой, Бланка? Всё-таки, это не женское дело.
–– А что? – Бланка остановилась. – Сыновей ему Бог не дал, мачеха Керстин родила ему опять девчонку, а в рыцарскую школу к мастеру Хельге он меня не посылал, я сама.
–– Говорят ты заняла второе место по стрельбе из лука?
–– Ну и что? Это было несложно, – равнодушно ответила Бланка.
–– А теперь ты уезжаешь с отцом на войну, – сказала и обняла подругу Ульрика.
–– Я воевать вовсе не собираюсь, Ульрика, хотя у меня есть кольчуга и латы, меч и арбалет со стрелами. Я просто еду навестить свою тётку по матери, она живёт в Ладоге.
–– Надо же, я и не знала, что у тебя есть тётя.
–– Она давно живёт в Ладоге, ещё с замужества, её зовут Эльза Карлссон, но местные называют её просто, Карловной. Муж у неё погиб в каком-то сражении и она теперь заправляет всеми торгово-хозяйственными делами мужа. Он, кстати, продавал нам, шведам, корабельный лес. Тётка нанимает лесорубов из народа емь, они всю зиму валят лес, чистят брёвна от коры, связывают в плоты, а по весне тёткины приказчики на кнаррах, парусно-гребных судах, тащат эти плоты через Ботнический залив прямо на верфи Стокгольма.
–– Надо же! Да женское ли это дело? – удивлялась Ульрика.
–– Ничего, тётка моя энергичная женщина.
–– А чего ты раньше к ней не ездила, Бланка? – поинтересовалась подруга. – Можно ведь было добраться в Ладогу с торговцами?
–– Маленькая была, отец не отпускал, боялся за меня – вот потому я и в школу дядюшки Хельги пошла, чтобы показать отцу, что никого и ничего не боюсь. Ну, а сейчас я с ним поеду, да ещё отец ко мне наставника Кнута Юханссона приставил. Уж и не ведаю зачем, видно, для охраны, Кнут ведь был его денщиком, опытный, старый ветеран, был у новгородцев в плену, порядки ихние знает.
–– Неужели не боишься? Далеко же, да по морю, да ещё с мужиками.
–– Нет, не боюсь, Ульрика! – отрубила Бланка. – Чего бояться-то?
–– Ну, как чего? Война ведь, а потом там, в землях восточных, новгородских, говорят, одни еретики и язычники. Ладно хоть тётка твоя католичка.
–– Тётка в Православной вере венчалась, – пояснила Бланка.
–– Как же ты с ней, с еретичкой-то? – удивилась Ульрика.
–– А, ерунда, подруга! – беспечно отмахнулась ладошкой Бланка. – Все мы одного Бога славим, разница только в некоторых обрядах. Это уж пусть церковные иерархи спорят, а мы люди простые.
Ульрику вообще удивило и расстроило решение подруги.
–– Как можно ехать чёрт-те куда даже не зная языка той страны? – заключила она.
–– Ну, почему же не зная? – ответила Бланка. – Знаю, может, не очень хорошо, но знаю. Дядька Кнут Юханссон, которого отец приставил ко мне ещё восемь лет назад, научил многому, и русскому языку тоже. Я же тебе говорила, что Кнут десять лет был в плену у новгородцев, пока его не обменяли в тысяча триста сороковом году по условиям обмена пленными…
*****
Ранним утром конца апреля к кремлёвским воротам из дубовых плах, окованных толстыми полосами железа, подъехал на взмыленной лошади всадник и постучал плетью в одну из мощных сворок. Из узкого окошечка воротной башни выглянул стражник и, увидев на всаднике шапку с красным верхом, понял, что это гонец, но всё же задал привычный вопрос:
–– Кого там черти принесли спозарань?
–– Сам ты чёрт неумытый! – раздражённо ответил прибывший. – Протри буркала-то, козёл! Не признал что ли, гонца? Для чего шапка-то на мне красная? А ну открывай!
–– Откуда ты?
–– Откуда, откуда! – злился всадник. – Меня прислал Господин Великий Новгород. Открывай, говорю!
–– Так бы и сказал, – проворчал стражник, отворяя тяжёлую сворку ворот, Чего сразу лаяться-то?
–– Чему вас только тысяцкий учит, обормотов? – кинул гонец, проезжая мимо обомлевшего стражника.
Возле княжеского терема он, устало спрыгнув с седла, отдал коня подошедшему конюху со словами:
–– Не пои коня сразу-то, запалится, шибко бодро ехал, торопился.
–– Да вижу уж, загнал скотину, дурень.
В сенях гонца остановил дежурный гридень.
–– Куда прёшь? Остынь, паря!
–– Вести срочные, доложи князю, братан! Издаля я, с Великого Новгорода!
–– А по мне, хоть с Орды! – отрубил гридень. – Государь почивают ещё.
–– Да что же вы тут все сонные-то? – заныл гонец. – Беда у нас, швед идёт, король Магнус с флотом воинским припёрся.
–– Ладно посиди тут на лавке, попей вот квасу. Пойду доложу, шею мне князь намылит из-за тебя, рано ведь. Как хоша кличут-то тебя, мил человек?
Иван Кочерга я, – ответил гонец.
–– Посиди тута, Иване, остынь с дороги.
–– Иди, милый, иди, – ныл гонец. – Богом заклинаю! Я трое суток скакал без роздыху, коня вон загнал, покуда вы тут раскачаетесь, швед полземли пройдёт.
–– Да иду, иду! – бросил гридень.
Симеон Иванович лежал на кровати у себя в светёлке с открытыми глазами. Он проснулся ещё затемно, масляный светильник не горел, князь ночное освещение у себя в спальне запретил, он любил приход утра в его естественном виде, когда ночная мгла постепенно рассеивается и мерцающая утренняя синева проникает в светёлку через окошко тихо, вкрадчиво, постепенно заполняя комнату божественным светом нового дня.
Он лежал на спине, закинув руки за голову, и думал, вспоминал годы, проведённые в хлопотах, в заботах, в ратоборствах с удельными князьями. Будучи старшим сыном у князя Ивана Калиты, он и воспитан был отцом в духе собирания русских земель в одном, московском кулаке. По примеру прадеда Александра Ярославича, прозванного Невским ещё при жизни за победу над шведами на реке Неве, князь Симеон не лизоблюдничая и «не ломая шапки» перед Ордой, всё же сумел получить ярлык на великое княжение в русских землях, а всё потому, что не скупился на дорогие подарки хану Узбеку и его жёнам, честно говорил хану о состоянии дел на Руси.
Всплыл в голове и великий князь литовский Гедимин и противостояние с ним, покуда он, Симеон Гордый не взял замуж дочь его, прекрасную Айгусту, которая нарожала ему четырёх детей, да только Бог прибрал их ещё малолетних, а заодним забрал и саму красавицу-литовку. И как быть? Наследника-то надо непременно, женился на Евпраксии Фёдоровне, прожил с ней год, а толку никакого, пришлось развестись, её взял замуж каширский князь Василий и ведь как в насмешку родила Евпраксия этому Василию аж четырёх сыновей. Ну, а уж ему Симеону, пришлось жениться в третий раз на Марии Александровне Тверской, ну вроде бы ничего – дети пошли.
Гордым Симеона прозвали не за то, что он нос задирал, да на людей поплёвывал свысока, а за то, что суров был, обмана и ханжества не терпел, изворотливости всякой. Присоединил к московским и владимирским землям Юрьев-Польское княжество, Можайск и Коломну, с других княжеств дань для Орды собирал, от хана Узбека грамота была у него, в которой прямо было написано: «Вси княжества Русские под руце его даны». Часть от этой дани Симеон, конечно, себе оставлял, на что войско-то содержать? Но, главное, продолжая дело отца, князя Ивана Калиты, по сколачиванию земель русских в единый кулак, добился того, что почти все удельные княжества под Москву согнулись, все положенные выплаты в московскую казну шли, а уж из неё Симеон Орде платил, но не более десятины, себе оставалось больше, потому и крепла год от году Москва и рать московская стала могучей, никто из удельных поперёк и пикнуть не смел. Авторитет его, великого князя московского, был очень велик, а вместе с ним и Москва возвысилась, даже строптивый Господин Великий Новгород признал верховенство Москвы и исправно платил свою десятину ему, князю Симеону.
А сейчас, подумать и даже предположить не мог великий князь московский, что через шесть с половиной веков его именем потомки далёкие, в государстве Российском, назовут атомный подводный крейсер, «Симеон Гордый» с ядерными ракетами на борту, залп которых за один раз может уничтожить Скандинавию, Данию и Великобританию. Не в силах был знать Симеон, что племянник его, который ещё только родится через два года, вырастет и через тридцать лет разгромит Орду с ханом Мамаем на Куликовом поле, а потомки, построят ещё много подводных боевых крейсеров и один из них, память храня, будет носить гордое имя «Дмитрий Донской».
Пока же мысли у московского князя были о прошедших годах. Хан Джанибек, сменивший хана Узбека в Орде, обращался к московскому князю Симеону Гордому не как-нибудь, а в посланиях своих называл его «Брат мой…», чего не было раньше. Вот тестя Гедимина уж нет на этом свете, а сыновья его, Ольгерд и младший Кориат решили, было, пободаться с Москвой, пригнали свою рать к Можайску, да вышел у них из этого похода полный конфуз, ушли домой, в Литву, побитые. Князь Ольгерд, то ли, чтобы насолить Симеону, то ли, наоборот, породниться захотел, а только прислал сватов к князю Александру Тверскому, дочь его Ульяну сватать и дело ведь к свадьбе идёт. Получается, что противник литовский, князь Ольгерд, будет Симеону свояком. Ну, да ладно, может, это и на пользу обоим.
Вспомнилась и боярская смута, случившаяся в сороковом году, когда Симеон венчался на великое княжение в Успенском соборе города Владимира, где на него водрузили Шапку Мономаха. Он тогда только приехал из Владимира в Москву, а там боярская грызня за пост тысяцкого: одна партия за Василия Вельяминова, другая партия за сына рязанского боярина, что переметнулся на Москву, за Алексея Хвоста Босоволкова. Пришлось бунт боярский утихомиривать, суд устраивать, который решил пост тысяцкого присудить Василию Вельяминову.
В это время, прервав размышления князя, кто-то робко поскрёбся в дверь, Симеон буркнул: «Ну!» и в дверную щель просунулась голова дежурного гридня.
–– Прости, княже, – глухо заговорил гридень, аще не спишь, тако гонец с Нова-города Великого прибыл, говорит вести срочные.
–– Ладно, Фёдор, – ответил Симеон, – встаю. Пока оденусь, да в нашу теремную церковку схожу, тако ты покличь ко мне тысяцкого Василия Вельяминова, да брата моего Ивана Красного. Гонца там покорми чем-нибудь.
–– Будет сполнено, княже, – тихо ответил гридень и ушёл.
При упоминании Великого Новгорода Симеону вспомнился тысяча триста тридцать третий год. Тяжёлый был год, отец приехал с Орды, где поиздержался изрядно, а на Москве каменный храм Спаса на Бору строился, деньги нужны были срочно. Отец тогда потребовал с Великого Новгорода дополнительную плату, а новгородцы заартачились, боярина Никиту послали на три буквы. Отец тогда послал московскую дружину, захватил новгородские вотчины Торжок и Бежецк, бояр тамошних под арест, к тому же смута в этих городках началась, народ от излишних поборов заволновался. А тут ещё приехал митрополит Феогност и Москва заключила с литовским князем Гедемином мирный договор, да посватала дочь его Айгусту за молодого Симеона. Новгородцы всерьёз начали опасаться литовского набега, да и шведы ведь под боком, хорошо хоть мудрый архиепископ новгородский Василий Калика приехал с делегацией, всё уладили миром. Калика тогда все выплаты сделал, власть московского князя над Новгородом Великим подтвердил, в силу того печать бронзовую от отца, Ивана Калиты, получил. С того бурного времени вот уж пятнадцать лет прошло, теперь вот опять в Новгороде Великом что-то случилось.
Пока суть, да дело, пока все собрались в горнице терема, солнце взошло, утро в разгаре, гонец новгородский измаялся в ожиданиях. Наконец гонца позвали и он выложил собравшимся всё, что велено было передать.
–– Сколько кораблей у Магнуса? – деловито спросил Симеон.
–– Сорок вымпелов, княже! – отчеканил гонец.
–– Многовато, однако! – заметил тысяцкий Вельяминов.
–– Это, что же шведы решили Ореховский мирный договор нарушить? – заговорил князь Иван Красной, младший брат князя Симеона. – Ну, а вы, новгородцы, что порешили?
–– Рать воинску сбираем, на вас вот надежду имеем, что своих ратников пришлёте.
–– Ну, что порешим, братья? – подал голос Симеон.
–– Надо бы помочь Великому Новгороду, Симеон Иванович! – заметил тысяцкий. – Мы ведь с Ганзейским союзом тоже торговлю ведём, а я понимаю, что король Магнус решил выходы нам в Балтику перекрыть, торговлишку нашу под себя взять, пошлину торговую на нас взвалить, чтоб платили ему все: и мы, и новгородцы, и купцы ганзейские, да и иные тож. Ишь ты хорошо придумал швед: ижорские земли, карельские, реку Неву под себя взять и всех торговцев, что в Балтику и обратно с товарами идут, грабить.
–– Забыли, видно, шведы, – задумчиво заговорил Симеон, – яко их на той же Неве наш прадед Александр Ярославич бил-колотил. Надо напомнить.
–– Напомнить-то можно, брат, – подал голос Иван, только вот я опаску имею, а ну да мы рать свою к Нову-граду Великому двинем, а Ольгерд-от литовский тут как тут, а?
Симеон помолчал, прикидывая в уме, что предпринять, наконец, высказал всем своё решение:
–– За Ольгердом мы тут присмотрим, он, вроде как, женихаться собрался, тверскую княжну Ульяну решил за себя взять, а ты Иване, – обернулся он к брату, – бери полк Прокопия Ртищева, да конный полк Степана Лешего, да и с Богом, отправляйтесь не мешкая. Завтра же, а за сегодня обоз собрать, фураж для коней, прокорм для ратников, лекаря с помощниками, кузнеца походного не забудь, попов дорожных митрополит Феогност из своей братии выделит. Поспешай, время горячее, сам должон понимать…
*****
А тем временем в Новгороде Великом начались военные сборы: из опытных, побывавших уже не в одной боевой стычке, матёрых воинов было только четыреста человек, зато охочих сражаться со шведом, особенно из молодых парней, набралось не меньше тысячи, но все они в ратном деле бестолочи и воевода новгородский Кузьма Твердиславич распорядился, пока суть, да дело, опытным ратникам обучать молодых воинскому искусству. А ещё надо было вооружить новобранцев и оружие для них нашлось и все знали, что стоит оно немалых денег.
Пока на поле за городом шли учебные баталии, новгородцы занимались привычным делом, – начиналась посевная кампания. Люди хорошо помнили завет своих предков: «Придут хазары или не придут, а ты паши, да сей». Торговец Микко Пелто закупил у оружейников два мешка железных наконечников для стрел, да мешок наконечников для копий, да две бухты верёвок, да бухту воловьих жил. Всё это охотничье, или военное, добро он увязал в своей бричке, да на следующий день и уехал к себе в Карелию.
Торговец Степан Колода жаловался сыну:
–– Проклятый Магнус всю навигацию мне испортил, Петра. Я ведь ожидал партию бумаги из Ганзы, мне монахи наши заказали для переписки книг своих богословских, а теперь неизвестно что, да когда.
–– Бумага! – А что это такое? – недоумевал Пётр.
–– Ну, это вроде пергамента, на котором пишут, только тоньше, да в разы дешевле, – разъяснял Степан.
–– А яко её делают-то? – полюбопытствовал Пётр.
–– Да, возни-то с ней, с этой бумагой, много, но сырьё для её изготовления совсем бросовое. В дело идут старые хлопчатые тряпки, опилки, стружка древесные, считай мусор.
–– Интересно, а как это из мусора-то бумага та получается? – не унимался парень.
–– Был я два года назад в Любеке, – начал рассказывать Степан, – знаю там одного мастера Йогана Лысого. Ну вот и посмотрел как он со своими помощниками бумагу ту делает. Они этот мусор, что я тебе перечислил, отбеливают с известью, сушат, мел добавляют, мелют на жерновах до состояния пыли, а потом эту пыль сгребают, да высыпают в лохани с водой, где она мокнет сутками, потом процеживают, получается такой отстой, навроде киселя. Вот этот кисель они на ситах-сетках сушат, потом пластину эту клеевым раствором обрызгают, да под пресс винтовой – вот и получается бумага, белая, плотная, на ней писать можно чернилами на чернильных орешках настоянных.
–– Тако ведь греховная та бумага-то, отец! – удивился Пётр. – Мало ли чьи то тряпки, может, в поганых местах где таскались, а ведь на бумаге той слово Божье начертано будет.
–– Да освятят монахи ту бумагу, Петра, и опишут на ней жития святых угодников, тебе-то до этого дела нет, твоё дело мирское, торговое, строительное, аль ратное.
Шла уже вторая неделя пребывания Степана Колоды с сыном Петром в Новгороде Великом. Наступил день, который для Елизаветы был особенным: мастер Леонидис назначил его для примерки заказанного наряда. Девушка обулась в немецкие туфли, подаренные дядей Степаном, с утра проводив коров с овцами в стадо, и, с приподнятым настроением, побежала к мастеру Леонидису примерять новое платье. Мастер нисколько не удивился раннему приходу клиентки, понимал – девушки в этом вопросе нетерпеливы. Елизавета за ширмой сарафан свой старый скинула, новый наряд надела, а, когда вышла из-за ширмы, мастер удовлетворённо и оценивающе осмотрел свою работу.
–– Так, девонька! – улыбнулся грек. – Полный порядок, фигура у тебя как у Афродиты, платье как влитое, все бы заказчицы были такие, а то ведь приходят иной раз такие раскоряки, что не знаешь с какой стороны к ним с меркой подступиться. Иди, милая, передай дома мои пожелания доброго здоровья твоему дядьке Степану.