- -
- 100%
- +
Было уже довольно светло, когда я приблизился к этому загадочному объекту. То, что его кто-то когда-то сооружал, не было никакого сомнения. Прямоугольные параллелепипеды глыб из зеленоватого базальта были явно кем-то обработаны и весили навскидку не менее пятидесяти тонн. Из них и состояло основание циклопического сооружения. Остальные блоки поменьше грудой лежали вокруг, будто их, рассердившись, развалил какой-то великан. Покрытые лишайниками блоки, по-видимому, были когда-то тщательно обработаны, но закругленные от времени и непогоды ребра и углы их говорили, что этим камням не один десяток тысяч лет. Похоже, что это была ступенчатая пирамида, но за прошедшие тысячелетия даже такое устойчивое сооружение не пощадили планетарные землетрясения. Я достал свой геологический молоток и отбил кусок от одного блока. Раскол открыл пеструю грубозернистую поверхность. Кроваво-красные кристаллики пиропа выступали на этой поверхности в смеси с оливковой и голубой зеленью зёрен оливина и диоксида. Странно – очень древняя порода. Впечатление, что эти тяжеленные блоки принёс сюда какой-то великан. Для чего? Ведь что-то же здесь было построено когда-то давным-давно, в незапамятные времена? Пирамида? Вполне возможно, но главное кем? Какой-то могущественной разумной силой…
Я решил лезть в развалины, полагая, что если меня расплющит некая сила, как тех сов, то, во всяком случае, мгновенно, и я едва ли почувствую боль. Видимо таково уж свойство человеческого сознания, а тем более странное сознание исследователя. Оно тащит человека в глубины неизведанного, заглушая инстинкт самосохранения.
Среди нагромождения блоков я всё же заметил вход, который вёл внутрь этого сооружения. Большие и широкие каменные ступени вели меня куда-то вниз, в подземелье, – вот тут-то мне и пригодился фонарь, но оказалось только на время спуска. Спустившись, я очутился, ты не поверишь, в зале, который поражал своими размерами. Он, этот циклопический зал, был совершенно сух, и, что совсем уж странно, ещё и освещён. Непонятно было, откуда исходит этот, какой-то неземной свет. Забыв выключить свой фонарь, я, донельзя поражённый, разглядывал этот зал, и чувствовал себя насекомым, случайно попавшим сюда. Стены из многотонных базальтовых блоков, андезитовые перекрытия вверху, пол были отшлифованы так, что казалось, будто рабочие ушли только вчера. Воздух в зале был чист и приятен; он вовсе не походил на обычный затхлый воздух подземелий, и нигде совершенно не было пыли, привычной пыли тысячелетий, которая должна была покрывать всё тут полуметровым слоем.
В противоположной стене чернел ещё один вход. Через него я проник в следующее помещение, которое поражало ещё большей грандиозностью и величием. Этот зал тоже был освещён каким-то голубоватым, но приглушённым светом, казалось, свет исходит из шлифованных стен. У стены напротив входа на высоком гранитном подиуме высилась девятиметровая фигура какого-то божества. Хотя нет, статуя имела четыре руки, но даже отдалённо не походила на индийского Шиву; вообще никаких ассоциаций с кем-либо из земных богов в моём сознании не возникало. Скорее всего, фигура человека, а в этом не было никакого сомнения, была облачена в лёгкий и тонкий космический скафандр, и уж конечно имела неземное происхождение. Шлем инопланетянин, а я это сразу понял, держал в одной из нижних рук, две верхние руки обнимали, нет, не вошедшего в зал, а весь мир, даже скорей великую, всеобъемлющую Вселенную. Лицо гиганта было абсолютно человеческим, земным и красивым. Отличие было только в высоком росте и вытянутой затылочной части черепа. Я долго стоял и зачарованно смотрел на этого космического бога, пришельца со звёзд. Об этом уже и в то время немало писали фантасты, и вот тебе на…!
Сколько я простоял не знаю, казалось, время остановилось. Я ощущал себя не на своей планете, не на родной Земле, а скорей в гостях, у небожителей. Я не мог оторвать глаз от величественного лица статуи. Всё же кое-как отодрав взгляд от гипнотических глаз инопланетянина, я заметил в ногах у гиганта маленькую, сантиметров двадцати, его точную копию. В моём мозгу, вдруг, прошелестел приказ: «Возьми её!». В боковых стенах зала видны были ещё два входа, но они, при обследовании, оказались завалены упавшими перекрытиями. Как это не странно, но огромная статуя издавала низкочастотную музыку, какие-то фантастические аккорды низкого регистра, напоминавшие гудение земного трансформатора, но в разных частотах и в определённой последовательности. И тут я понял, что статуя гиганта подпитывается энергией вибрации планеты. В этих, проникающих в душу, аккордах чётко прослеживался своеобразный музыкальный ритм, и это будет иметь свои последствия для меня потом.
Не обнаружив больше каких-либо предметов, я взял статуэтку и ретировался из этого загадочного подземелья. Когда я, с затуманенным сознанием, со спутанными мыслями в голове, поднимался по длинной широкой лестнице наверх, то всё-таки, как-то автоматически, отметил про себя, что ступени были рассчитаны не для человеческого шага. Уже на выходе я услышал негромкий, но очень низкий удар гонга, который рокотал минуты две, пока я бежал, почему-то, до опушки леса. Проскочив заросли ельника, я упал на мягкий мох, кое-где усыпанный иглами елей. Сердце гулко колотилось. До меня, наконец, дошло, что я стоял на пороге чего-то огромного, неизведанного, что это был палеоконтакт, и, что я уже никогда не буду прежним, и как сложится моя дальнейшая жизнь, было совершенно непонятно…
Кто-то осторожно положил мне руку на голову. Это ойрот присел рядом, приговаривая:
–– Моя сильно пугался, начальника. Моя думай ты маленько подыхай. Твоя Бог боронил.
–– Да уж, не знаю даже, какой и чей меня Бог боронил, Ногон! Но ведь луны не было! – заговорил я в смятении.
–– Ходить назад, лагерь надо, начальника! – уговаривал ойрот. – Ворон опять каркать. Плохой дело. Айда скоро, скоро. Вечер луна будет.
–– Да причём тут луна-то, Ногон? – удивлялся я.
–– Моя не знай! Старики говорить, полный луна нечистый сила плясать! Вся, кто живой округ давить, топтать.
Поднявшись, мы пошли вверх по склону. Корявые ветви, словно мохнатые руки таёжных чудищ, как-то по-своему, по-лесному, пытались задержать нас, схватить, вернуть назад. Я уже заметил, что большая часть ветвей деревьев была ориентирована и росла к центру котловины. Путь до перевала занял у нас более двух часов. Уже и солнышко поднялось из тумана, опоясывавшего белыми лентами спины далеких гольцов. Часы мои остановились ещё во время той сухой грозы, я и забыл про них, поэтому время определял ориентировочно. На перевале мы уселись отдохнуть. Сняли разбухшие многопудовые кирзачи, подставив ноги тёплому ветерку. Я, вкратце, рассказал ойроту, что видел в развалинах. Невозмутимое лицо старика расплылось в улыбке, покрывшись морщинками, и он участливо, но как-то загадочно произнёс:
–– Теперь, начальника, твоя долго живи. Подыхай, долго не будешь. Твоя теперь чёрта раб. Он твоя жизня боронить будет. Такой судьба. Моя дед, молодой был, чёрта видеть, как ты, шибко долго жил. Сто лет живи и ещё два раза столько.
Ойрот дважды выбросил перед собой обе пятерни и радостно засмеялся. Вообще, как только мы отправились в обратный путь, он заметно повеселел. Спускаясь по ручью, мы долго петляли по всем его изгибам. Пройти прямо не было никакой возможности из-за густых зарослей верболозы и переплетений черемухи. В лагерь мы заявились уже ближе к вечеру. А часы мои, ты не поверишь, пошли сами…
Глава 6. ИНОПЛАНЕТНОЕ ЗОЛОТО ТАГАНАЯ
Закончив утреннюю трапезу, Краснов с Брауном отправились на Таганай. Пройдя Пушкинский посёлок, Белый ключ и каменные реки, они поднялись на Двуглавую сопку. Перевалив за неё, Браун повёл Виктора какой-то, ему одной ведомой, тропой на Откликной гребень, на самую его северо-западную оконечность. Подойдя к одной скале, Браун снял с себя рюкзак. Виктор увидел у основания скалы нишу, возле которой чернел след от костровища, обложенный плоскими камешками. В нише был заботливо разложен мох, который от времени пожелтел и примялся. В непогоду здесь можно было укрыться от дождя и снега, в особенности, если навесить плащ-палатку.
–– Располагайся, Витя! – заговорил Браун. – Здесь и заночуем, а завтра, по утру, я покажу тебе нечто удивительное. В эти места никто не заходит, даже егери. Неудобное место, завалов много, тяжёлый проход, кому охота ноги бить, колотить.
Виктор снял свой рюкзак и огляделся. Отсюда, с почти километровой высоты, открывалась изумительная панорама горных складок, покрытых лесом. В отблесках заходящего солнца то тут, то там высвечивались светло-охристые зубья скал, казалось, что это местные лешие ухмылялись в радостном ожидании закусить двумя путниками на ночь. Уже вечерний туман поднимался кое-где из лесных урочищ и жадно тянулся к скальным клыкам в надежде зацепиться за них, а потом и вовсе мягко задушить в своих объятьях этих каменных горных троллей. Картина живописная, сказочная.
Парень собрал порядочную кучу валежника, воткнул две рогатины и повесил на перекладину походный чайник, сваренный из нержавейки. Воды он набрал в пластиковую канистру ещё по пути в очередном ключе. Запалив костерок, он приготовился задать очередной вопрос Иоганну Карловичу, но тот заговорил раньше:
–– Я знаю, Витя, ты хотел спросить меня о той странной статуэтке! И что было дальше. Мы с проводником, вернувшись в лагерь, не сговариваясь, умолчали о том, что случилось с нами в том суточном походе в чёртово урочище. Статуэтку я спрятал в расщелине той скалы, с которой я накануне обозревал окрестности.… Ну, а лет этак через двадцать я вернулся в те гиблые места на Алтае, в то место, где была наша стоянка перед чёртовым урочищем. Но до того я успел отбыть срок на зоне за то, что раздал оставшуюся муку, сухари и консервы в качестве заработной платы рабочим и проводникам той экспедиции. Для них продовольствие было важнее, чем те деньги, которые им полагались. Но моё начальство рассудило иначе. Правда, на зоне я работал почти по специальности: штейгером на руднике, а потом были те же геологические партии. Вот тогда, на зоне, я просчитал месячный и годовой цикл фаз луны, ну, а когда вернулся, да заработал в этом городе квартиру, а ещё квартиру в Москве, стал академиком, тогда и полетел на Алтай. Поехал на УАЗике в то место, нашёл статуэтку в той расщелине, а потом на самолёт, и в Москву. Установил на постоянное место в квартире. Под фигурку подложил кусок шлифованного офикальцита. Это уж потом я определил диаметр поля поражения вокруг статуэтки. Жена и дочь не знали о поражающей силе поля, но оно их никогда, даже случайно, не трогало. А потом я привёз статуэтку сюда. Сам-то я узнал об этом поле уже здесь, в Златоусте, после случая с квартирным вором. Чем объяснить этот феномен не знаю! Почему такая избирательность, попробуй, пойми?
–– Сам я дома бывал редко, то в Москве, то в экспедициях. Кстати, за разведанные месторождения полиметаллических и железных руд, угля и горючих сланцев в районе Приполярного Урала, я получил орден Трудового Красного знамени. И ведь не посмотрели на мою судимость. Она, конечно, уже была погашена. Ты, наверное, знаешь: сейчас строят железную дорогу вдоль Уральского хребта: от Ивделя, через Северную Сосьву, до Лабытнаги и Салехарда, для разработок всех этих месторождений. По ним я и защитил кандидатскую, а затем и докторскую диссертации. Ну, а потом, сам понимаешь, стал академиком, получил квартиру в Москве. В ней сейчас живёт моя дочь Симона. Кстати, она защитила докторскую по древней истории. Она прибудет на днях, меня навестить.
–– Так вот, Витя! – попивая чай, продолжал Браун. – В мире ведь много загадочного, только люди в своей повседневной суете, добывая эти проклятые гроши, погрязнув в бытовой сумятице, чего-то странного, загадочного и удивительного вокруг себя не замечают, не задумываются, не обременяют свои мозги разгадками необычного. Привёз я как-то сюда физика Лаптева, так, отдохнуть от столичной суеты. А он большой специалист по разным там сплавам. Осмотрел он мою находку, рук к ней не протягивал. Выдвинули мы две версии: квантовую и микроорганическую. Ну да ведь я геолог, узкий специалист, а Лаптев, хоть и физик с мировым именем, тоже, навскидку, ничего не придумал. Сказал, что надо статуэтку везти в его лабораторию, в Москву, без приборов и специальной электронной аппаратуры он ничего даже предположить не может. Посмеялся, мол, запах Нобелевской премии чует. Сам уехал, а тут известные уже тебе события грянули: развал Союза, передел власти, бессовестный дележ народного добра. На демократической волне, как пена, всплыли жадные до чужого добра всякие номенклатурщики, столкнули наше наивное общество с одной колеи на другую, воровскую. Народ словно взбесился, и вместо честного зарабатывания материальных средств, занялся тотальным рэкетом, убивая и калеча, друг друга. Ну и мой академик Лаптев тоже кинулся наживать деньгу. Пригласили его в Колумбийский университет на преподавательскую работу, он и уехал. Так вот и стоит моя находка дома, ждёт какого-то своего часа. И ведь дождалась! Как я уже тебе говорил – оттяпала шкодливую руку у квартирного вора. Тут-то я и понял природу поражающего поля статуэтки: оно возникает от дурных мыслей, от жадного желания украсть. А это означает только одно: статуэтка является каким-то уж очень сложным компьютером космического происхождения, реагирующим на мысли…
Старый геолог налил себе ещё кружку чая и задумался. Солнце уже скрылось за горными складками. Повеяло прохладой и Виктор, подбросив в костерок очередную порцию сучьев, и, отмахиваясь от редких, но злых комаров, спросил:
–– Иван Карлович! Но ведь несчастные совы и другая живность не имели дурных мыслей! Они-то в чём виноваты, что случайно попали в смертоносное поле, там, на Алтае?
–– Я, Витя, – живо откликнулся Браун – ещё не совсем понял, почему в том чёртовом урочище смертоносное поле активизируется при приближении живых существ к определённому центру, да ещё и при каких-то там природно-космических условиях. Видимо там создаётся временно какая-то сложная физическая среда. Тут какой-то другой подход нужен. И потом я пришёл к выводу, что в той, обширной местности когда-то, много тысячелетий назад существовала какая-то цивилизация. Те подземные залы, что я обнаружил, и сооружения над ними – это центр большого города. Там археологам надо хорошо поработать, там гигантское поле, заросшее тайгой и всякой органикой.
–– Да где там! – тут же засомневался Виктор. – Кто финансировать-то будет? На государство надежды мало, а частнику выгоду подавай.
–– Так вот, Витя, об удивительном! – продолжил академик. – Мы же тоже не можем понять, почему ежегодно, бесследно в России исчезает примерно по двадцать тысяч человек. И это кроме тех, кого тайно похищают, убивают, и они потом обнаруживаются, в неживом виде, естественно. Или вот тоже загадка: ты ведь знаешь, что молния при грозе очень редко поражает человека – это один на миллион, да даже гораздо реже, а этих молний, ежеминутно, вспыхивает на всей планете по сорок тысяч. Но вот одного американца молнии преследовали постоянно: пять раз, он подвергался ударам и всякий раз оставался, жив и цел, хоть и был обожжённ. Но вот шестая молния всё-таки доконала, прикончила его. Мало того, даже после похорон этого грешника, молнии не оставили его в покое, и седьмая молния расколола могильную плиту страдальца. Об этом писали все зарубежные газеты. Ну, вот и спрашиваю я тебя: что это за феномен? Почему именно этого американца преследовал какой-то злой рок? Кто, или какая сверхъестественная сила ненавидела его?
Виктор слушал, забыв про свой чай.
–– Или вот тоже странные вещи происходят уже на территории России! – геолог в упор посмотрел на собеседника. – На железнодорожном перегоне «Смоленск – Санкт-Петербург» есть один автомобильный переезд, где постоянно происходят трагедии. Опытный, казалось бы, водитель останавливается, как и положено, на красный свет светофора перед приближающимся поездом, что вполне нормально. Но, вдруг, ни с того, ни с сего, включает скорость и двигается прямиком под поезд. На этом переезде уже около сотни погибших. Мне-то, например, понятно, что в этом месте создалось импульсное магнитное поле, и оно воздействует на психику водителя, какой бы опытный он не был. Но как объяснить, Витя, – Браун многозначительно поднял свои кустистые брови, – что эти опытные шофера лезут не под всякий поезд, а только почему-то под один – пассажирский «Санкт-Петербург – Псков», который проходит в определённое время, да и днём? Тоже ведь загадка, и таких загадок великое множество на нашей грешной Земле….
Виктор, вдруг, совсем не в тему, вдруг, спросил:
–– Иван Карлович, а почему вы мало и редко едите, только пьёте воду или чай?
Браун слегка улыбнулся, но ответил как-то научно:
–– Клетки моего организма не нуждаются в большом количестве энергии для своего потребления, но наоборот вырабатывают больше энергии, чем, например, твои. Метаболизм при этом замедлен втрое против твоего. Мало вырабатывается инсулина, тестостерона, прочих гормонов и ферментов. Выведение шлаков и токсинов замедлено, но очищение организма идёт интенсивнее, чем у тебя. Если я буду принимать пищи столько же, сколько и ты, то интоксикация организма неизбежно возрастёт, а, значит, процесс старения, мутация клеток, усилится пропорционально. Да и аппетита у меня такого, как у тебя, нет. Я просто не нуждаюсь в большом объёме пищи, в то время как энергии у меня больше, чем у тебя. Странно, да? Метаболизм замедлен, а энергии больше! Физиологическое противоречие! И ты уже, наверное, догадался почему?
Виктор весело заметил:
–– Чёрт тебя, Иван Карлович, боронит!
На что тот ответил:
–– Тут всё гораздо сложнее, Витя! Года два назад я, почему-то, тяжело заболел. Врачи, приехавшей дочери, сказали, чтобы она забирала меня умирать домой. Никакое, мол, лечение положительных результатов уже не даст. Симона в ответ только усмехнулась. Села возле меня и уставилась своими глазищами прямо в мои зрачки. Я был в сознании. Через полчаса сильнейшая боль утихла, а еще через час исчезла совсем, и я впервые за эти дни спокойно уснул. На следующий день мне сделали томографическое исследование, и врачи не обнаружили даже следа болезни. Мало того, все остальные показатели оказались не только в норме, но намного превосходили по качеству показатели моей возрастной группы. Врачи не знали, что писать в моей истории болезни, терялись в гипотезах и выдвигали различные версии моего внезапного излечения. Симона забрала меня домой здорового и жизнерадостного, оставив лекарей в полной растерянности.
–– А вы-то сами, что думаете по этому поводу, Иван Карлович? – заинтересовался Виктор.
–– Да всё дело в дочери. Она изменила химизм и энергетическую составляющую в обмене веществ моих клеток. Больные клетки разрушились – остальное быстро доделал организм.
–– А почему «чёрт не боронил?» – удивился Виктор. К тому же его поразили ещё одни странные возможности Симоны.
–– Ну, видимо, сбой какой-то в организме произошёл! – пояснил Браун. – Зависает же иногда компьютер без видимых причин. А потом, видимо, «чёрт всё-таки боронил», коли, Симону прислал. Я ведь ей не успел сообщить о своей болезни.
–– Всё-таки здорово! – восхитился Виктор. – А методика такого лечения стала, наверное, достоянием всех врачей?
–– Нет, Витя! Нынешняя медицина ещё не в силах освоить подобные методы лечения. Подобная методика зависит от возможностей человека, занимающегося врачеванием. Да и надо знать философские взгляды Симоны. Она, скажем так, довольно негативно относится к современной врачебной этике, к самой системе врачевания, да и к больным соответственно. Узнаешь позже от неё.
Виктор был несколько шокирован подобным резюме, однако, решился возразить:
–– Странно! А я по наивности считал, что больных, кто бы они не были, надо просто лечить.
–– Ты прости меня, Витя, но лечить надо общество, тогда и просто больных будет минимум. Обрати внимание, что советская власть, в лице нынешних чиновников, продолжает существовать. Она даже умножилась. Было шестьсот тысяч человек на весь Советский Союз, а стало 2,5 миллиона только в России. И, если раньше над чиновником была одна компартия, которая ставила перед собой и решала задачу социальную, то эти, советские чиновники, хотели они того или нет, заботились, худо-бедно, о населении. А в настоящий момент чиновник, имея другие нравственные рычаги, заботится только об одном, – о собственном кармане. И это они, нынешние чиновники, довели экономику и социально-политическое состояние России до полного абсурда, абсолютно не понимая, что псевдодинамика такого состояния ведёт к краху, деградации общества, развалу страны и поглощению её территории соседними государствами, которые, в свою очередь, сами стоят на пороге собственного краха. Ну, да ладно, Витя! Это я так, ворчу по-стариковски.
–– Я ведь до войны окончил Горный институт в Питере, – заговорил снова академик, – а, когда она грянула, я тоже, по примеру большинства молодых людей того времени, просился на фронт. Россия моя страна, моя Родина. В этой земле лежат мои деды и прадеды. Только посчитали там наверху, что я, немец по происхождению, и не имею права защищать свою родину – Россию. Мне тогда объяснили, и, может быть, это правильно, что я больше пользы принесу как специалист, занимаясь поисками рудных месторождений. Я и нашёл. Может быть, потому, и был награждён медалью «За победу над Германией». Ну, а ты, Витя, как мыслишь жить дальше?
Вопрос Брауна прозвучал как-то неожиданно, без какого-либо перехода, и, Виктор, поначалу, даже растерялся:
–– Да не знаю, Иван Карлович! Шефа моего убили какие-то отморозки, а делать деньги мне не интересно. Пускаться в какие-либо авантюры я не хочу.
–– Ты, Витя, заканчивай свой физмат, а там видно будет. Я найду применение твоим знаниям.
–– Мне ещё два года учиться.
–– Ничего, Симона поможет тебе сдать государственные экзамены за весь срок обучения в университете уже в этом году. Надо только подать заявление на сдачу экзаменов экстерном.
–– Разве это возможно? Я не хочу покупать диплом. У нас и так, как тараканов развелось слишком много «специалистов» с купленными дипломами: врачей, юристов, строителей. Потому, может, и бардак в стране.
–– Не беспокойся, Витя, недостающие знания будут в твоей голове. Давай спать. Завтра рано вставать.
Виктор залил догорающий костёр и улегся с Брауном в нишу на теплый мох, предварительно занавесив открытое пространство плащом. Заснуть, однако, он не мог. В голову лезли всякие мысли от сказанного геологом. Симона, вдруг, стала какой-то могущественной, а ведь раньше, когда она посещала Златоуст, Виктор ничего примечательного в ней не замечал: угловатая девчонка, да и всё тут. А может, он к ней просто не приглядывался, авторитет отца, академика Брауна, затенял… Кто-то мягко, ненавязчиво погрузил парня в сон….
*****
Рано утром Браун разбудил Виктора. Тот быстро очнулся, вылез из ниши, плеснул себе в лицо пригоршню ключевой воды из канистры и, размявшись несколькими упражнениями, начал было налаживать костер. Но геолог остановил его:
–– Это нам не понадобится, Витя!
Парень бросил своё занятие и медленно окинул взглядом окрестный ландшафт, который поразил его суровой, какой-то величественной красотой ещё вчера вечером. Те же зелёно-синие волны уральской тайги накатывались к подножью Откликного гребня, и так же скалили жёлтые зубы каменные столбы, возвышаясь из лесной пучины, будто проснувшиеся горные тролли. Седые ленты утреннего тумана, словно сказочные удавы ползли и жадно обнимали большие куски леса, пытаясь задушить и проглотить их, да только розовое, будто умытое росой солнышко, вылезшее из-за розово-пепельного горизонта, по-хозяйски загоняло этих белых драконов в тёмные урочища. Только они, медлительные, не успевали из-за своей неповоротливости быстро уползти туда, и, растворённые солнечными лучами-плетями, рассыпались мириадами разноцветного бисера по ромашковым полянкам внизу и куртинам розовых метёлок кипрея.
А Иоганн Карлович, раздевшись до пояса и поливая себе на спину холодную ключевую воду, думал, что зря он вчера наговорил Краснову о грядущих, тяжёлых испытаниях России. Ведь даже социального взрыва от этого инертного населения ждать не приходится. Ну, будут в отдельных местах бунтовать, ну будут громить супермаркеты – что это? Надо, чтобы люди почувствовали себя НАРОДОМ, тогда и преобразования в стране ощутимые будут.
Самого Иоганна Карловича мало заботили проблемы людей, потому что в глубине души он уже не чувствовал себя человеком, а так, – переходной биологической субстанцией… Хорошо, что он не сказал Виктору ещё об одной страшной мине, часовой механизм которой уже запущен и с неумолимой чёткостью отстукивает часы и дни, приближая Армагеддон. Браун имел в виду четыре миллиона беспризорников, которые, брошенные и обиженные людьми, с детства, познавшие страшную нужду и несправедливость, скоро возмужают и примутся за очередной передел мира, жестоко мстя сыновьям и внукам быстро разбогатевших и зажравшихся ныне россиян. Не имея всепрощающих тормозов веры в Спасителя мира, эти люди ввергнут не только Россию, но и всю Европу в пучину анархии и полнейшего беспредела. Придавив свои мрачные мысли, Иоганн Карлович бодро крикнул Краснову: