Сыновья Борея

– Тебя яко кличут-то, посол?

– Родий я! Воевода князя Александра! – откликнулся тот.

– А я Гедемин! Князь Миндовг говорил мне, отроку ещё, аще я есмь побочный сын князя Довмонта. Може и тако, да мне всё едино. А ты давай пей мёд-от с устатку, да закусывай, гость новгородской.

Выпили мёду, закусили. Гедемин, на правах хозяина, посчитал своей обязанностью ввести в курс событий местной жизни посланника Великого Новгорода:

– Мой благодетель, князь Миндовг, заменил мне отца, Родион, а егда я подрос, стал вьюношем, сделал меня старшим конюхом. Должность энта при дворе великого князя немалая. На мне всё обеспеченье дружинное, конское, висит, окромя оружья, – энтим занимается старший оруженосец князя. У него мастера ковального дела, деньги для закупа железа. А моё дело – уход за конями, овёс. Сам ведаешь, сена накосить, хоша бы на тыщу лошадок. Само собой – кожи, сёдла, ременная упряжь. Шорниками, конюхами, я заведую.

Помолчали, пригубили мёда:

– Внемли, брат Родион! – продолжил Гедемин, пожевав варёной конины. – Главно, чтобы кони были в ратном порядке! Вот я и стараюсь. Вон скоро сенокос, все мои конюхи пойдут траву косить. Месяц энтот мы, литвины, прозываем травостоем, а соседи полочане, – изоком. Да в разных местах по-своему сенокосный месяц прозывают….

– А князь мой, – без всякого перехода продолжил конюх, – в дни энти, тяжкие, на перепутье оказался. Егда набег мунгальской конницы Мункэ-хана отразил, разгромил ордынцев, ему многие литовские князья помогали. Да и яко не помогать, аще почти вся сила дружинная, ратная, в руках князя Миндовга была. Тому прошли немалые годы, я тово не зрел по-малолетству. А вот посля, многие князья от яво отвернулись, понеже Миндовг великим князем содеялся, всю власть в свои руки взял. Князья Довмонт, Тройнат, с семьями и роднёй, да и другие тож, позавидовали ему, нож за пазухой тайно держут, а веру Православну сменили на католическу, назло Миндовгу. Мой князь тоже ведь поначалу Православну, византийску, веру принял.

– А посля што? – монотонно рассказывал старший конюх. – Худо стало! Папские монахи припёрлись, тевтонцы понаехали. Моему князю веру пришлось сменить, ибо поляки, тевтонцы, да и князь галицкой Даниил на нево войной пошли. Дабы не быть побитому, да власть великого князя в Литве укрепить, пришлось моему благодетелю овцой католической прикинуться. Золотой короной тогда папа Иннокентий моего князя наградил за то, и тевтонцам с поляками на нево кидаться запретил. Теперя Миндовг есмь король всех литовских земель. Да лутче бы он энту корону не брал и в католики не крестился, потому что ещё больше завистников, врагов себе нажил. Оне теперя зубами-то скрежещут, да заговоры плетут. В Вильне, в Минске, в Несвиже, яко шершни, гнёзда поганые свои свили….

Родию, может от мёда, а может от спокойной, размеренной, журчащей, словно тихий лесной родник, речи парня, стало как-то тепло, умиротворённо. Не мог знать, не мог предвидеть наперёд посланник князя Александра, что именно род этого юноши через два десятилетия будет заправлять и распоряжаться всем Западом русской равнины, а то бы другими глазами смотрел на мальчишку. Это он, язычник Гедемин, жестоко отомстит убийце своего благодетеля Миндовга князю Тройнату. А ещё за убийство старшего сына Войшелка, двух младших сыновей Миндовга и его племянника поплатятся от руки Гедемина литовский князь Довмонт и князь Андрей, сын Даниила Галицкого. Это его внук, тоже Гедемин, расширит территорию Литовской Руси от Балтики до Чёрного моря, захватит Волынь, Киев и другие города вплоть до Курска и Калуги. И это он, Гедемин младший, станет родоначальником династии Гедеминовичей.

А сейчас старший конюх Миндовга, заботливо налив ещё мёду в кружки, задал, вдруг, высокому гостю из Великого Новгорода совсем неожиданный вопрос:

– У тебя семья-то есть, Родион?

Родий, очнувшись от своих дум, ответил:

– А? Да, Гедемин! Семья есть, сын десяти лет от роду.

– Один сын и всё? – удивился конюх.

– Ещё три дочки есть!

– А я вот ещё не женат! Дел много, недосуг всё, за девками ведь ухажи надобны, а где досуг-то возьмёшь, хоша по моим летам, тако пора бы. Ну, да отец не настаивает.

– А ты, Гедемин, яку веру исповедуешь? – поинтересовался Родий.

– Едино токмо древнюю веру отцов и дедов наших блюду, посол! – убеждённо заявил парень. – В силу великова Перкунаса уповаю, к Велесу доверие имею, штоб кони наши в бережении сохранялись, Сварожичу жертву приношу, Макоши, богине земли и воды поклоны бью. Ладно, Родион! Пойду до князя, а ты давай, отдыхай. Вон топчан-от!

Конюх вышел, притворив дверь. Родий встал, задумчиво прошёлся по шорной. Земляной пол скрадывал шаги. Не снимая сапог, улёгся на топчан, закинув руки за голову и устремив взгляд вверх. Крыша из мощных брёвен тёмным шатром уходила вверх. Усталость, после целого дня езды в седле, навалилась на посланника, и он не заметил, как уснул.

Неизвестно сколько удалось поспать Родию, только приснилось ему, будто стоит он в поле, а к нему через ромашковый луг от реки бежит, раскинув руки в стороны, его малолетний сын Ванятка. С налёта кидается Родию на грудь, крепко обхватывает за шею. Что-то бормочет отцу в ухо, показывает рукой в сторону реки, а оттуда летит на них большой чёрный ворон и злобно сверлит отца с сыном своими круглыми красными глазищами. То лихо на землю прадедов и отцов летит….

Родий очнулся, качнул головой, стряхивая сон. Свеча по-прежнему горела на столе. Возле топчана стоял некто в чёрном паллии, голову его прикрывал капюшон. Руки этот некто скрестил на груди, а из низко опущенного капюшона выглядывал только кончик носа и кусок бороды, а ещё из темноты капюшона поблескивали глаза, в упор разглядывавшие посланника Великого Новгорода. Внезапно фигура в чёрном прервала тишину, заговорила густым басом:

– Поспал малость, витязь! Очень хорошо! Ну, поднимайся, да сказывай без утайки зачем, от кого прибыл, сюды? Я есмь король Миндовг.

Конюх Гедемин поставил на стол ещё одну зажжённую свечу и тихо вышел, плотно притворив дверь. Король же, по-хозяйски присев на лавку, властным жестом указал поднявшемуся Родию на место по другую сторону стола.

Откинув капюшон паллия, Миндовг уставился на Родия, в седой шевелюре его блеснул массивный золотой обруч. Взгляд литовского владыки был колючим, проницающим, будто король хотел этим взглядом проткнуть и вывернуть посланника наизнанку.

–– Сказывай, зачем приехал? – повторил Миндовг. – Чужих ушей здесь нет.

Посланник с достоинством выпрямился, коротко представился:

–– Я посол Господина Великого Новгорода, король! Наречён Родием. Я есмь воевода князя, Александра Ярославича Невского!

–– Хм, – перебил король. – Нам ведомо, что у князя Александра, воеводами в дружине его, есмь Пётр Мандрыка и Пётр Бота, ратоборствовать с ними мне приходилось, а про тебя, парень, мы не слыхивали. Чем докажешь?

Родий подал Миндовгу великокняжескую куну с личной печатью князя Александра.

Король небрежно посмотрел на печать.

– Добро! Энто може и к лучшему, что о тебе никто у нас не ведает, – обронил король. – Говори, с чем послал тебя князь Александр!

– Мой князь, Александр Ярославич, послал меня с предложением ратного союза противу крестоносцев, король! – выложил напрямик Родий, наплевав на дипломатическую осторожность. – Тевтонцы зашли на земли Пскова и за два года тайно возвели укреплённый замок Армцвальд в верховьях реки Великой. Кстати помощь им всяко, – энто и люди, и кони, зело оказал твой же вассал, князь Тройнат, ограбив заодно ближние псковские сёла. Мой князь решил осадить сей замок, чинить тевтонцам разоренье и убыток, понеже строенье энто на псковской земле, что терпеть нам несносно. А посему, король, князь Александр просит наплевать на наши распри в прошлые времена, да поддержать полки новгородски ратно твоею дружиною, союза с тобой ищет.

Миндовг молчал, продолжая сверлить посланника своими глубоко посаженными глазами, которые от пламени свечей как-то колюче посверкивали под нависшим тяжёлым лбом. Наконец заговорил:

–– Вам что тамо, в Нове-граде, невдомёк? Я же теперя католик и немцам получается союзен, хоша договора письменного с ними у меня нету. Ведай посол: у меня здесь папских шпионов полно, каждый мой шаг тевтонцам ведом, а вы меня на свою сторону переманиваете.

Миндовг дважды хлопнул ладонями, и в дверях возник конюх.

– Слыхал, Гедемин! Князь новгородский Александр меня противу немцев кличет. Останься здесь!

– Мы ведаем, король, – заторопился Родий, – что в твоих землях много православного народу проживает. И народ твой измучен грабежами и поборами тевтонцев, да и сам ты ране крестился в Православной вере. Чего ж терпишь засилье крестоносцев?

Миндовг задумался, да и было отчего:

В своей бурной жизни он и так уже достаточно нагрешил. Это по его приказу были убиты два родных брата в борьбе за власть. Но с другой стороны, став единовластным хозяином боевой дружины и заняв княжеский стол в Новогрудке, он сумел отбить нападение монгольских полководцев Мункэ-хана. А, кроме того, он объединил в едином княжестве литовские племена ятвягов, жмуди и остатки пруссов.

Но, приняв крещение, сначала как православный, он, под давлением сложившихся обстоятельств, переменил византийскую веру на католическую. А это грех немалый. Тогда объединённые войска венгров, поляков и тевтонцев, да ещё и дружины Даниила Галицкого грозили раздавить Литву. К тому же принял из рук папы Иннокентия королевскую корону.

Опять же как посмотреть, так было нужно для создания и укрепления государственности, иначе литовцы стали бы рабами у тевтонских господ, хотя они и так уже ими были. Теперь вот новое испытание. Союзники нужны, хоть бы и против тех же тевтонцев, потому как орден, – это сила, и сила мощная. Но как бы ошибки не совершить при выборе союзника? Полоцкие князья слабы, а в Новгороде грызня идёт между западниками «молодшими» и «лутчими», приверженцами князя Александра, который взял себе в союзники Орду. Теперь вот Александр его, Миндовга, в союзники сватает. А как узнать, – кто этот посланник? Может он от «молодших», а прикидывается воеводой князя Александра. Времена наступили такие, что не знаешь на кого положиться, с какого боку удара ждать. Никому довериться нельзя. Все масляно улыбаются, а сами нож за пазухой держат. Думать надо, взвешивать….

– А не боится твой князь, – медленно заговорил Миндовг, – удара в спину от латгаллов, чухонцев и датчан со шведами, когда его полки увязнут в ратоборстве с тевтонами?

– Нет, не боится, король! – быстро ответил посланник.

– Хм, сам-то, – прощупывал король, – яко относишься к немцам?

– У рыцарей, – осторожно заметил Родий, – много наёмников, кнехтов, аще сбежались под крыло крестоносцев со всех земель франкских. Им, жаждущим денег и чужова добра, лишь бы пограбить неважно кого, а папа Иннокентий толкает энтих татей на наши земли, якобы, мы есмь еретики, Христа, видишь ли, не тако славим, вразумлять нас надобно. А народ наш испокон веку приобык к жертвенности и идёт на любые лишенья, но родные земли свои, веру Православну, византийску, не отдаст на поруганье никому.

– Раскололся ваш народ надвое, посол, яко чурка берёзовая! – возразил король. – Многие ваши люди на ордынцев обижены за грабежи их, и тевтонцы им любы. У меня ведь уши, Родион, и в Твери, и во Владимире, и в Нове-граде имеются.

– Ордынцы нашу, византийску веру, не притесняют, король, – поспешил заверить литовца Родий, – а тевтонцы силой оружья желают навязать нам католическу веру, да ведь и литовцев, народ твой, замордовали, нам сие тож ведомо.

– Да кто тебя самово-то ведает!? – подозрительно заговорил король. – Може, ты от лица «лутчих» предо мной тут распинаешься, а сам из «молодших», от «золотых поясов»? Може, наврал ты мне тута с три короба, а я должон верить тебе? Чем докажешь честь свою?

– Времена, король, – Родий прямо посмотрел в глаза Миндовгу, – наступили и впрямь тяжкие, токмо аще никому не верить, тако и жить незачем. Оружьем своим древним клянусь, што сказал тебе едино токмо правду!

Король посмотрел на меч посланника, синий камень в перекрестье рукояти, как-то странно подмигнул литовскому владыке и тот, вдруг, решился:

– Внемли слову моему, посланник! – заговорил литовец. – Ратной силой, воевода, помогать князю Александру мне неможно, связан я договором с тевтонцами, а вот препоны, – Миндовг в упор посмотрел на Родия, – чинить ему, князю твоему, я не буду. Пусть заходит на земли мои, громит тевтонцев, чинит им разоренье и убыток. Сделаю я вид, что знать ничего не знаю, ведать не ведаю, занят, мол, был другими делами. Когда, поведай мне, посол, князь Александр начнёт ратоборство с немцами?

Родий покрылся испариной, момент в разговоре наступил роковой. Сказать точное время нападения на противника – это подвергнуть дружину князя Александра огромному риску. И всё же посланник решился:

– На Перунов день! – был ответ Родия.

– Добро, Родион! Я к энтому дню, якобы, не ведая ни о чём, уеду на охоту к Мазовецким болотам, в леса тамошни. Кабанов тамо полно, да на волков облаву надо содеять, так что половину дружины с собой заберу. Места энти далёкие, ажник возле польских земель. Папские шпионы своими лживыми зенками узрят, яко я с шумом уеду с людьми своими из Новогрудки к болотам тем. Внял, парень?

Родий прижал ладонь правой руки к сердцу, сказав:

– Я всё в точности передам князю Александру Ярославичу!

Миндовг согласно кивнул головой, и, вдруг, поинтересовался:

– Я вот всё не могу внять, воевода? Ты посланник, человек высокова званья, почитай рука князя Александра, а прибыл ко мне без свиты, без охранной полусотни – это принижает твою миссию. Ты, яко заговорщик, прибыл тихо, незаметно, – то уже подозрительно, да ведь и опасно, понеже дороги стерегут тати, лихие люди. Те же тевтонцы могут повстречаться, что тогда? Яко один ты с ними ратоборствовать будешь? Ведь накинутся на тебя, яко волки!

Родий снисходительно усмехнулся, погладил ножны своего меча, ответил как-то беспечно:

– Будь в надёже, король! Мой меч меня ни разу не подвёл. Гляди сам!

Родий выдвинул из ножен лезвие меча всего на одну четверть его длины. Шорная мгновенно наполнилась каким-то лунным светом. Миндовг откинул голову, а Гедемин наоборот дёрнулся вперёд. Когда Родий задвинул меч обратно, в комнате стало даже как-то темно, хотя обе свечи горели полным пламенем.

– Стоит токмо обнажить мне его, – продолжил посланник, – и мои недоброжелатели с большой дороги, что сдуру вздумали покуситься на естество моё, завладеть конём и имуществом моим, тута же ослепнут и с воем разбегутся, в разны стороны, теряя портки свои и шапки, и оружье своё. А свита, да охрана – энто для меня токмо лишняя обуза. Корми их, да фураж для коней, да ночлег, да на кой мне вся энта канитель и забота. Я порученья князя мово завсегда исполняю в одиночку.

– Ладно, рыцарь! – Миндовг постарался не подать вида, что был весьма удивлён, если не ошарашен. – Коли уж ты такой неуязвимый, я спокоен за тебя. А поведай ка мне, – Миндовг сузил глаза, – тута, недалече от города, возле дороги, нашли вчера пятерых зарубленных – случаем не твоя работа? Ну, да мне наплевать, токмо один из покойников оказался кнехтом рыцаря Ульриха фон Штодэ, а барон будет искать, кто прикончил ево наймита. Его кнехты теперя все дороги из Новогрудки обшарят. Гляди не попадись, не то и меч твой тебе не подмога.

Миндовг немного помолчал и высказал вполне ожидаемое Родием напутствие:

– Ты вот что, рыцарь! У меня здесь в Новогрудке, да и в Вильно, и в Несвиже, я уже тебе об энтом говорил, много папских соглядатаев и лучше для нас обоих, и для дела важного, ежли ты так же незаметно, как прибыл, скроешься отсюда. Гедемин снабдит тебя и твоево коня едой в дорогу, да под утро и проводит за ворота города окольной дорогой. Вот возьми мою охранную куну, да паллий свой спрячь в дорожну суму. Эй, Гедемин!

– Слушаю, отец! – с готовностью отозвался сзади конюх.

– Дай нашему гостю плащ крестоносца! В нем его никто не задержит, и пытать куда, да зачем едет, не осмелится. Ты, воевода, по-германски разумеешь?

– Разумею и говорю, король! Юлла-варяг, воевода князя нашего, меня ещё отроком обучал германскому языку.

– А что, викинг сей, живой ещё?

– А чего ему подеетси? Старый конешно, но крепок ещё и телом, и духом.

Король со скамьи поднялся, сказал на прощание:

– Ну, гляди, парень! Будь осторожен, времена лихие. Передай мой поклон князю Александру, и да хранит тебя Господь….