Дельта чувств

Глава – 3

Воды краденые сладки и утаённый хлеб приятен». Отскочи, не медли на месте, не останавливай взгляда на ней. Таким образом пройдешь воду чужую. От воды чужой удаляйся и из источника чужого не пей. Поживёшь многое время, прибавишь себе лета жизни. Притчи Тин_ниТ.

Привод Ханны к святилищу был торжественен. Женщину отмыли дочиста, умастили, подрумянили лицо, расчесали волосы и по традиции украсили голову, шею и руки жемчугами и драгоценными камнями. В таком приукрашенном виде, в сопровождении крылатых теней, под песнопенья и звуки лютен, привели её к «трону создающего царя», чтобы вверить её Суду Двух Истин – Миропорядку.

Кем же была подмена Тейи Ань Нетери, кто же эта невеста, и как её звали? Все это знали, но это нисколько не уменьшало ощущения торжества и не уменьшало радости зрителей по поводу того, что им сообщат о родах сызнова. То была девушка Элишат, дочь жреца Гуднама сына Ариша. Обручение и фиктивное материнство были этой девушке заказаны. Девичество Солнечной Дочери облекалось особой бронёй святости и неприкосновенности: неприкосновенности, по сути, ждущей прикосновенья. Храня некогда девственность строго, она была девой из дев, ведь омытая в святой воде вышла она обновлённой девушкой, в первую очередь – воплощением девичества. Имя – «Девушка», было даже собственным её именем: так звали и называли её именем «Тиннит». Супруг её Баал Хаммон – Светоч Ночи, по всеобщему понятию, должен был совершить божественное зачатие, оно тут облагораживалось. Однако отношения между божественным зятем и родителями девушки, особенно ломающей руки её матери, всегда были напряжёнными. В известном смысле, родители так никогда и не признавали принадлежности их дочери мужу, и в договоре обручения оговаривалось, что дочь не обязана находиться при мрачном своём умыкателе безотлучно, а может возвращаться к Солнечным своим родителям. Условие это было исполнительным и супруга, как – то и водилось, гостила в родительском доме.

Девушку заранее готовили к своей роли. При всей внешне готовности к ней, Элишат была не только очаровательной, но и очень благонравной, кроткой и послушной девушкой, до безволия покорной воле своих знатных родителей и рода. Отличительной чертой её характера было сочетание общительности и явной уступчивости, с терпимым приятием женского своего жребия. Лицо у неё было типично тиникийской вылепки, тонкокостное, с несколько выдающейся вперёд нижней челюстью, не лишённое своеобразных черт. Щёки, однако, уже не сохраняли детскую полноту, не были полными и губы, но с сохранившимся плавным углубленьем между подбородком и ртом. Лоб был чистый, носик чуть-чуть широкий, а большие, красиво подведённые глаза, глядели пристальным взглядом, похожим на взгляд глухих. Взгляд этот выражал внутреннюю сосредоточенность, даже настороженное ожидание приказа, который вот-вот будет, готовая смутно – внимательно услышать зов судьбы. Подтверждало это её ямочка на щеке, появлявшаяся, когда Элишат говорила. Лицо её было неповторимо приятно.

Девушка произносила оправдательную речь Суду Двух Истин:

«Я не чинила зла людям. Я не нанесла ущерба скоту. Я не творила дурного. Я не кощунствовала. Я не поднимала руку на слабого. Я не делала мерзкого перед богами. Я не угнетала раба перед лицом его господина. Я не убивала. Я не приказывала убивать. Я не истощала припасы в храмах. Я не портила хлебы богов. Я не присваивала хлебы умерших. Я не сквернословила. Я не гасила жертвенного огня в час его. Я не пропускала дней мясных жертвоприношений. Я не распугивала стада в имениях бога. Я чиста, я чиста, я чиста!..»

Было красиво сложенье её тела, проглядывавшее сквозь тканый воздух обмоток. Оно отличалось тонкой от природы талией, при соответственно широких бёдрах и удлинённом животе, то есть лоне, вполне способном родить. Твёрдая грудь и тонкие руки, которые Ханна держала вытянутыми во всю их длину по ложу, тонкие перста довершали девичий, янтарного цвета, образ. Естественен был жребий Элишат, дарованный ей уступкой мирских обстоятельств. Её роль и задача в замысле лунных мистерий, была роль и задача перенесения в солнечный мир хранителя мироздания – Ханаана, спасителя рода человеческого. Элишат сознавала или, во всяком случае, чувствовала эту миссию, видя в обстоятельствах целенаправленную обособленность своего поступка.

Дождь и мужская влага этой страны получалась не от земли, а от НЕБА, когда могучий бык покрывал корову и не выпускал её из своих объятий, даря ей плодородие. На Красной Земле жило стадо быков, из которых избирался великий бык, живое повторение владыки, зачатый от луча небесного света коровой, которая затем уже никогда не телилась. Ядра этого владыки были столь же могучи, как ядра великого быка в Египте. Великий Бык жил за бронзовыми дверьми, в глубине, открытой небу колоннады, с каменными парапетами между колоннами, на полувысоте которых, проходили изящные притолоки этой ограды. На плитах двора толпился народ, когда служители выводили, из освещённого лампадами стойла-придела, быка, чтобы люди видели, что бог жив и приносили ему жертвы перед тем, как его закалывали освящённым копьём.

Удары литавр возвестили отворения ворот и во двор вывели Бога. Толпа пришла в великое возбуждение. Люди падали ниц, чтобы поцеловать землю. «Баал! Баал!» – кричали люди. У украшенного венками быка, на лбу сверкала золотая пластина, отражающая отблеск факелов. Воздух дрожал от гортанного придыхания, каким начиналось вырывавшееся из сотни уст имя бога. Оно было также и названием влажного потока, создававшего духовный мир и его кормившего. Это было имя солнечного быка – «Мелькарт», обозначение всех сил плодородия, свою зависимость, от которого люди знали, это имя страны и людей, это имя жизни: от того изображали Мелькарта с рогами быка. При всём своём легкомыслии, народ был глубоко взволнован, ибо его благоговение слагалось из надежд и всех страхов, какими наполняет грудь, строго обусловленное бытие. Они думали о собственном теле и об его отправлениях, доставлявших наслаждение и удовольствие. Они думали о живости женщин и о здоровье детей, думали о Мелькарте, которого они называли «сильным быком».

Тут думали об Эшмуне. Этот лукумон защищал переменным своим лицом, он осуществлял связь между собой и тем, от чего зависело что-то. «Владыка! Владыка!» – кричал народ в боязливом восторге, угнетённый сознанием опасности и строгой обусловленности бытия. С надеждой люд взирал на богозверя, на его ядра – залог плодовитости. «Храни народ!» – вот, какой смысл они вкладывали в свой крик. – «Храни народ! Защита и благополучие!»

Бык был черен: чудесно смотрелся на черноте спины пурпурный чепрак. Два обритых иерофанта, в белых льняных одеждах, отделанных широкой чёрной полосой, держали быка с обеих сторон за золоченые поводья. Один из них показывал народу белое пятно на боку живого проявления бога, считавшееся отпечатком серпа луны. Другой иерофант, держа за ручку курильницу, протянул её под морду быка. Бык принялся раздувать толстые, влажные ноздри, раздражённые пряным дымом, он мощно чихнул и народ стал кричать с удвоенным воодушевлением. Это воскурение сопровождалось игрой арфистов, которые сидели, подобрав под себя ноги, и с обращёнными к богу лицами пели гимны. Корибанты, юноши с прядями непорочности на голове, начали хлопать в ладоши в лад музыке. Показались девушки-девственницы с вьющимися непокрытыми волосами. Они выходили обнажёнными в одних только пёстрых поясах на персях над узкими бёдрами. Рядом старшие иерофантиды в длинных, прозрачных, как фата, платьях: открытых – позволяющих увидеть женственность. Посвящаемые девушки обходили Бога в пляске, они потрясали над головой систрами и бубнами и поразительно вились возле юношей-корибантов, высоко поднимая вытянутые ноги.

Священный чтец нараспев читал с таблиц Некрономикона текст, который повторялся, подхватываемые народом, слова:

«Баал – это Эшмун! Баал – это Хор! Баал – это Мелькарт, сын и супруг Аштарет!»

Бык, широко расставив ноги, глядел большими глазами на девушек, которые прощались со своим девичеством, и которым радостно было знать, что находятся под надёжной охраной. Бык был их пленником. Зачатие, которое он им сулил, было причиной их ликованья.

Гай Мельгард приветствовал Владыку воздеванием рук.

– Видеть Владыку приятно, – признавалась Тейя мужу. – Он придаёт Мощи и Силы, и придаёт бодрости. Я милый знаю по опыту, что, повидав Хора, я могу целый день ничего не есть, по всему телу разливается сытность. Я чувствую себя так, словно родилась заново. Это величайший бык, живое повторение Бога.

Гай Мельгард бросил на Тейю взгляд, который та истолковала, как желание объяснить ему её слова:

– Ждёт ли Владыку жилище в городе мёртвых? – спросил он.

– Запад: нами принято называть его городом мёртвых моргающих глаз. Замечание твоё разумно, но всему свой час.

– Эшмун велик и нет ему равного.

– В этом не сомневайся, – подтвердила Тейя. – Но Сильный Бык умрёт, а из лона храма выйдет солнечный ребёнок Мильк.

– Значит скоро подойдёт жрец, который особыми приспособлениями откроет ему рот. Покормит его и подкрасит ему щёки румянами жизни, сделает то, что делают с мертвецом на его поставце могилы, когда рядом стоит Мот – Царь Смерти.

– Да будет тебе известно, что этот обряд состоит, прежде всего, в отверзении уст, чтобы умерший мог, есть и пить, и вкушать жертвы, которые ему принесут. А в знак возвращения к жизни, на щёки наложат цветущие румяна, каковые весьма отрадно видеть скорбящим.

– Мне нравится Красная Земля, чьим мертвецам незачем переправляться на другой берег, ибо город расположен на западном берегу. Мне нравится этот большой многоликий город, полный людей, которые ради удобопроизносимости, упрощают могильное имя, именуясь «Не-Тронь-Меня».

– Милый, да ведь таковой я тебе и прихожусь. На щеках женщин румяна – это знак возвращения к жизни, если считать матерью Яму. Ты ещё слишком молод, чтобы различать, что тебе полезней, но я тебе, как Царица Подруги, помогу.

Глава – 4

Кто мигает глазами, тот причинит досаду и устами преткнется. Уста – источник жизни, уста заградят насилие. Ненависть возбуждает раздоры, в устах говор, а на теле – розга. Притчи Тин_ниТ.

Удивительна глубина Ань Тини о Кийского духовного мира. Взгляд теряется в нём, так теряется взгляд в величественной дали жизни человечества, взволнованное в разнообразии. Нам не в силах проникнуться к началам рода человеческого, как и к своему собственному рождению, и тем более ещё дальше, кроме как с помощью машины времени – книги. Древность скрыта мраком разрушения – эволюции сознания, шагающего по повергнутым мыслям. Скрыты эти мысли во временной толще, и вступая в культурную жизнь, как это сделало некогда человечество, я нахожу в себе какое-то сочувствие, какую-то отзывчивость, заставлявшую меня ощущать, узнать и преподносить, тебе читатель, это открытое вновь разнообразие, это неизменное, это удивительное изумленье.

В этих строках идея неумолимого недруга, идея вторжения буйной разрушительной силы в неспокойный уклад современной жизни, устремлённой всеми своими надеждами к эволюции нашего сознания. Здесь рассказ о мнимо надёжном мире, о жизни, которая, радуясь, разоряет сооружение первобытной дикости, с упорством развивая. Тут духовные зачатки верности и чести. Тут же рассказ о возникновении совершенства, о приходе идеи Бога и эта песнь продолжается до сих пор. При нашей зрелой поре человечества, давайте заглянем в ранние века, в которых попытаемся найти в себе старую человеческую отзывчивость.

Итак, Гай Мельгард присутствовал на обручении в числе приглашённых херусиастов, чтобы передать своему фавориту – Мелькарту, смертную невесту и мать, и заверить его, что обручение такое сулит ему много приятного. Кроме того, двадцать четыре девушки пришли вместе с царицей Ханной, которые вместе с царицей переходили в гарем Мелькарта: с ними мог ОН проводить свой досуг. Двенадцать из них обязаны были ликовать, рассыпать цветы и играть на музыкальных инструментах, а другие двенадцать – плакать и колотить себя в грудь, ибо церемония обряда – на освещённом факелами квадрате двора – очень напоминала похороны.

В открытом дворе высокий кадуцей. На высоком постаменте каменный обелиск Исиды, согласный с учением «Она-На-Вершине-Пирамиды» – древнейший вызов богу Эшмуну. Не от того будто бы Эшмуну были не угодны его же собственные проявления. ВЕЛИЧЕСТВО его находилось в окружении множества храмов. Причём, Госпожа и Господин (Эшмун), не, только терпели близ себя свои проявления, но верные своей ханаанской идее одобряли их многочисленность. При условии, конечно, что ОН – лукумон (царь богов и самый богатый бог), будет над ними первейшим, и что время от времени они будут свидетельствовать ему своё почтение. За что двустнастная его сущность готова была благодарить их ответным визитом.

Но в храме Мелькарта, ни о каких свидетельствах лукумона, от которого происходило всё существенное, не могло быть и речи. Здесь не предвиделось никаких изображений, кроме крылатого диска, грозившего дерзко вознестись ввысь, напоминая времена, когда Эшмун был мал, а Мелькарт – в светозарных местах дня и ночи – велик. Тут Эшмун не вобрал в себя всего Солнца и Луны, тут он не был державным богом и царём богов.

Среди богов, как один из многих проявлений Эшмуна, Мелькарт имел право или, пожалуй, требовал, для собственного своего устоя, высокого существования. Но требовал он без дерзости, не поднимал у своей кандидатуры философской шумихи, как – то присуще было Эшмуну. Мелькарту надлежало помириться на том, что именно Эшмун сегодня государь, и владыка исконного множества собственных проявлений.

Между рождением и смертью, обручением и брачным ложем, лишением девственности и самим ритуалом акта, существовало известное родство, отчего в Невесте и Женихе есть что-то от умыкающей свою жертву «Смерти». Тут сходство между судьбой девушки – избранной закутанной жертвы, и переступающего важный жизненный рубеж зерна, которое брошено в недра земли, чтобы оно там истлело и вышло из тления на свет таким же, как прежде, зерном. Срезанное серпом семя, это печальная аллегория насильственной оторванности сына от матери, это послеродовое обрезание пуповины, это заново оживляемая судьба: поэтому в продуманном обряде рождения, серп Смерти играл важную роль.

Корибанты сыпали на каменные плиты зерно, а девушки, под определённые возгласы, поливали его из заранее приготовленных кувшинов водой. За чертогом храма, в этот текущий час, совершалось чудо божественного зачатия. Скоро жрицы водрузят на головы обрядные сосуды. Один отсек их был наполнен семенами, в другом горела свеча. То знак уже совершившегося акта.

Над увешанными пёстрыми тканями и над украшенными миртовыми ветками портиками горело много факелов, то было в порядке вещей в такие минуты. Было в них даже подчёркнутое обилие. Оно, конечно же, вызывалось практической необходимостью и находилось в прямой связи с упомянутым представлением об огоньке Милька в чреве матери. В каждой руке по факелу носила физическая мать невесты – царицы, трагического вида женщина, с головы до ног закутанная в тёмно-фиалковую одежду. Факельщиками были и все мужчины, участвовавшие в большом шествии, важном моменте праздника – привод в святилище девственницы: шествие, которое шло через весь остров и посёлок служителей храма, а затем к квадратному двору столпа – кадуцея38.

В наступавший час карнавал развёртывался в искусную и действительно достопримечательную факельную пляску. Двигаясь налево девятью витками спирали, хоровод дымящихся огней кружил вокруг белой вершины столпа. Через руки пляшущих человечков – повторяя все изгибы вращающегося диска – тянулась огненная лента. Увенчался этот выход подлинным фейерверком ловкости. Корибанты стали перебрасывать факелы из центра винта к его краям и обратно, без единого промаха. Ловкая игра факелами доставляла молодёжи удовольствие. Юноши, участвовавшие в спиральной пляске – в девичьем образе, а девушки – одеты юношами. Тут отождествление ДУУМВИРУ – двуполость жизни. Закутанные в фиалковые покрывала, как негодующая мать, они стали выражать негодование, потрясая факелом, что представлялось особенно страшным из-за надетых ими масок; леденящее сердце скорбь. Кроме того, у юношей под покрывалом были поддельные, как у беременных, животы, что изображало под сердцем матери растущий плод.

Гай Мельгард и Ань Тейя Нетери ни на миг не отрывали глаз от факельного танца, к которому присоединились теперь и прочие иерофанты и иерофантиды под ликованье и плач масок, рассыпавших миртовые ветки от двора к «трону создающего царя», на котором роженице предстоит родить ребёнка.

Сватья стояла чуть наискось от физической матери Ханны и шептала через плечо, охваченной отчаянием матери, такое, что та и сквозь слёзы смеялась. Утешительница – обнажённая, высохшая, с отвисшей грудью старуха, со складками на животе. Она сидела верхом на супоросом борове и отпускала бесстыдные шутки, играя знакомую нам роль: такова тут была её обязанность. Старуха звалась – утешительницей и этим прозвищем величали её все кругом. Физическая мать слушая, этой всадницы, нашёптывания, нет-нет, да и прятала смех в складках своего скорбного покрывала, и когда это случалось, все разражались смехом, то люди хвалили искусную утешительницу. Поскольку горе матери было традиционно-показным, то смех был естественным завершением притворной трагедии.

Своеобразен был жребий всадницы, дарованная ей свобода мешала образовываться материальному злу, являясь уступкой мирским обстоятельствам. Её роль и задача в замысле была ролью и задачей – перенесённого в мир жизни – хранителя-утешителя, как мы теперь понимаем проявлявшемся в её устах. Всё говорило о том, что в старческой отчуждённости нет отверженности, а есть лишь целенаправленная обособленность и, что на этом-то и основывается её старушечья вера в снисходительность Владыки Замыслов.

Глава – 5