Исиза Тан Бул

Глава – 5

Учение – источник, удаляющий от смерти. Разум – это приятность. Путь беззаконных жесток. Благоразумный действует со знанием, а у глупого на показе глупость. Притчи Тин_ниТ.

Когда Тейя – пробудившись ото сна – открыла око, взгляд её упал на сводчатый потолок, выложенный из камней, а затем обежал стены. Возвращающееся сознание ещё боролось с остатками ночных грёз. Сон это или явь. Что с ней творилось? В эту минуту страстные сцены вновь представились ей. Она вспомнила Амономаха, когда тот касался её; вспомнила служанку, когда та помогала ему; вспомнила Богомола, когда он творил свой магический обряд. Припомнилось ей и то, как в минуту вожделения лобное место её оросилось чудесной влагой, как ощутила слабую боль и чувствовала, что жива, что наполняется она здоровьем и силой.

Женщина окинула палату взглядом. Окошки были узки, как в крепостной стене и освещения от них не было. Но яркий дневной свет просачивался всё-таки сквозь щели ставень, но сумрак вбирал его в себя, отчего внутри царил мягкий радужный полумрак.

– Святая Мать! Сделай так, чтобы первое лицо, какое войдёт в спальный покой, будет лицо заступника и супруга.

Сквозь лёгкую завесу тишины её слуха достиг чей-то голос. Тейя приподнялась на ложе, её груди вздулись и налегли на живот. Она прислушалась, глаз расширился, наконец, радостно вскрикнув, она упала на подушки с золотой бахромой и бархатом.

Тейя узнала голос Амономаха.

Не прошло и минуты, как створки дверей раскрылись, и он появился на пороге. Она закрыла глаза руками, а дрожавшие её губы повторяли, как в лихорадке:

– О, Аштарт! О, Аштарт!

Зрелищем, взволновавшее её взор, являлось прямо-таки сияние лица. Глаза его, будто алмазные, мерцали точно звёзды. Платье на нём было из шёлка, пурпурный цвет подчёркивал необыкновенную красоту поклонника солнца. Рождённый женщиной из свиты Аштарет: статный, чернобровый, горделивый, самый пригожий изо всех мужчин, смотрел он на Тейю с покорностью. Видя, что волнение не покидает её лица заговорил голосом низким и счастливым:

– Привет тебе Исида!

– Я тебя люблю ужасно.

– Я фаворит твой! Мне бы сидеть у порога да в очи твои глядеть. И я любви желаю! Не чужой я тебе – друг верный.

К щекам женщины прихлынула кровь, очи полыхнули огнём. С минуту продолжалось молчанье.

– Будь покоен, ты во мне, как Солнце в храме.

Тейя подняла к небу очи благодаря, что есть на свете человек, который чествует и возвышает её. Но не произнесла она его имя, дабы не навредить этому имени, не дразнить в ком-либо свирепого зверя – зависть. Голова её упала на подушки: всё шире развёрзалась перед нею пропасть историй – без дна и без желания на избавление. Нежное её лицо выражало волю, гордость и силу. Голубка более походила на орлицу.

– Так ты будешь ко мне добра?

Белые зубы женщины сверкнули в улыбке.

– Отчего же мне не быть доброй, – сказала она.

Тейя ещё не называла его сновидцем, это пришло позднее. Сон о воинских сборах, которым он утешал её, являлся недостаточным, чтобы обратить внимание на его притязание сновидца, а об остальных снах, будто бы его посещавших, он не упоминал. Последний разительный сон был значителен по своему замаху замысла. И Амономах выкладывал его. В этот час откровенности женщине случилось выслушать сон, умалчивать о котором он не собирался. Тейя, будучи любопытной женщиной, выслушивала его с живейшим интересом и даже порой чего-то выпытывала. Увлечённая тайной мирта и им прежде взволнованная, она не могла – слушая фаворита – избавиться от боязливости, которую приписывала своей женственности и поэтому старалась её преодолеть. Ведь чувство это имело объективное основание. Она, встревоженная вопиющим «сном» для народа, слушала его. Она признавала необходимость такого сна и как первая слушательница была сном покорена.

Сон – предмет отвлечённой идеи, Амономах рассказывал с закрытыми глазами, негромким, порывисто повышающимся голосом, явно волнуясь и просил Тейю слушать его как можно спокойнее.

– Прошу тебя, не прерывай меня никакими вопросами, не тревожься от сна и не плачь! – говорил он.

– Как можно, Амономах! – отвечала Тейя. – Я знаю, какой мне быть. Я буду спокойна, а как только мне станет не по себе, я вспомню, что это лишь сон и то меня охладит.

– Мне снилось, – начал свой рассказ Амономах, – будто я был на вершине башни, один над народом, что бродил вокруг выси, на которой я стоял. Стопы мои опирались о вечный камень и мысли мои были так же ленивы, как моё тело. Вдруг на меня и на башню упала тень, так будто туча скрыла солнце, а воздух наполнился могучим грозовым трепетом. Когда я взглянул вверх, оказалось, что надо мной кружит огромный орёл, от него-то и падала тень. Меня обдало ветром, птица обхватила меня лапами и, гребя крылами, понесла вверх от земли.

– Это чудо! – воскликнула Тейя. – Но я тревожусь, ведь тебе следовало призвать о помощи.

– Нет! И нет! – ответил Амономах. – И по понятным причинам, ведь вокруг башни не было никого, кто мог бы меня услышать и, ведь у меня захватило дыхание, от того я и не мог закричать.

– Конечно Амономах, ты не мог проявить слабость.

– Мало того, на душе у меня было радостно, мне подумалось, что я давно этого ждал. Обхватив меня когтями перед собой так, что его клюв был над моей головой, а ноги свисали вниз, он склонил свою голову и оценил меня своим широким глазом. Потом он раскрыл железный клюв и сказал: «Не слишком ли крепко сжал я тебя неодолимыми своими когтями? Знай и не тревожься, я слежу за железными когтями, и они не причинят вреда твоей плоти! Горе мне, если я причиню тебе порчу!» Я спросил: «Кто ты?». Орёл ответил: «Я – птица, образ крылатого Солнца. Ты – дитя моего огня, будешь переселён, так решено Эшмуном». – «Но почему?» – спросил я. ««Не спрашивай», – сказал ширококрылый орёл, – вопросов никто не задаёт во вселенной. Такова воля Дуумвира, вопросы за чертогом задают лишь суду Маат – Двух Истин: не мудрствуй, лучше не касайся словом о непостижимости!» После такого предупрежденья сердце моё было полно радости.

– Было ли тебе грустно улетать от земли на орлиных крыльях, и что значит этот сон.

– Я был отнят от Матери Земли и не мог ничего изменить, но мне казалось, что я ожидал этого многие лета. И это ожидание было велико и великим было то, что происходило со мной.

– Я удивляюсь такому чуду! – сказала Тейя.

– Прими во внимание, что после короткого полёта орёл сказал мне: «Погляди вниз, сын мой, на сушу и на море, какими они стали!» И суша была запружена воинственным народом, а море боевыми длинными лонгами. Скоро в облако погрузился со мною орёл и крылья его намокли, но в серо-белой пелене виднелись золотые проблески. На влажных тучных островах стояли в серебренных доспехах сыны неба и воины небесной рати. Они глядели на меня из-под руки Эшмуна, а звери, лежавшие на подушках, поднимали носы и обнюхивали ими ветер моего полёта. Но когда я пролетал мимо их, они опускали носы и опускали глаза. И вот я спросил птицу: «Куда же и на какую высоту ты несёшь меня?» И орёл ответил: «На высоту самую высшую, дитя моё, ибо мне велено доставить тебя к сокровищнице жизни, мира и благословенья, в самый адетон Великого Дворца Эшмуна. На вершине престол величия, который ты будешь каждодневно обслуживать. Ты будешь стоять перед Дуумвиром и отпирать и запирать покои мира, и выполнять всё, что тебе велит престол Абсолютной Сущности! Ты будешь привратником для народа и ключником у народа!» Я сказал орлу: «Если я избран и выделен среди смертных, то так и быть. Это для меня не совсем неожиданно».

Тут я увидел страшную, из вечного камня, крепостную стену, зубцы которой были усыпаны небесными воинами Мелькарта. Они до пят прикрывали себя крыльями и ноги у них были как начищенная медь. Два смелого вида воина, с гордыми складками между бровями, стояли рядом опираясь руками о копья и крутые щиты. Орёл сказал мне: «Они – Тот и Тиннит.» Далее я услышал, как Тот сказал Тиннит: «За десять тысяч миль чую я его запах. Скажи мне, чем пахнет рождённый смертной женщиной, не гнушающийся разбоем и в чём достоинство того, кто возник из капли белого семени моего. Почему этому герою дозволено подняться на Высшее Небо и нести службу возле нас?» Тиннит испуганно приложила палец к губам. А Тот сказал: «Я полечу предстать перед Двуликим и отважусь сказать слово, ведь я знание солнечного луча и молнии, и мне заказано говорить.» И он полетел к Двуликому лицу.

И через небеса, через сферу, полные восхвалявших Эшмуна эфирных теней, везде, ко мне присоединилось по несколько теней от каждой высоты, так что, спереди и сзади, орла и меня сопровождали стаи крылатых существ. Крылья их шуршали, как шуршат листья в лесу. О Тейя, верь мне! Я созерцал огнезданный покой солнца и было в нём семь огненных алтарей окружённые семью ратями небесного воинства. В покое главенствовал Мелькарт облачённый в роскошные священнические одежды жара. Крыльями жара, будто руками, он приносил жертвы и столбы дыма вздымались над алтарями всесожжения, неся запах Дуумвиру. Оно взяло меня и повело за руку, оно было голое и украшено золотыми запястьями и бусами, кончики крыльев касались его пяток. На лице были тяжелые веки и широкий нос, его рот улыбался, но Двуликое лицо не поворачивало ко мне головы: одна грудь у него была мужская, а другая – женская.

Светлая и мягкая почва была так приятна моим подошвам, что поднявшаяся во мне волна восторга докатилась до самых глаз. Передо мной и позади меня, стояли дети Эшмуна. Я видел повсюду сверкающие кольчуги и бесконечные полчища теней, сгрудившихся вокруг меня и поющих военную песнь. Они плыли колоннами, штандартами и боевыми конями. Я видел вращающиеся колёса колесниц с горевшими ободьями. Светлая и мягкая почва была так приятна моим подошвам, что поднявшаяся во мне волна восторга докатилась до самых глаз. Передо мной и позади меня, стояли дети Эшмуна.

А у моей цели искрился огненными камнями Вечный Город, в котором стоял Собор Сот(ф)ии23, выстроенный из света сапфира и к нему, мы направились с толпами воинов. Я вошёл в срединный колонный зал и долго следовал между колонн к престолу Иссиды. Воздух напоен был женским ароматом. Собрание женщин восклицало:

«Свята, свята, свята, мать Исида, мир исполнен материнством твоим!»

И тут толпившиеся вокруг трона керубы прикрыли себе крылами лицо, и двуликое лицо сказало мне: «Спрячь, и ты лицо своё!» – я закрыл ладонями лицо, но поглядел сквозь пальцы. Женщина Мать перевоплощалась в брата близнеца – Тота.

– Скажи ради бога: ты видел две головы? – Спросила Тейя?

– Я видел, как он возник в сапфировом свете, – отвечал Амономах, – и была в нём грозная величественность. Волосы его светились и весь он был в угрозе, но подглазья у Тота были усталые и глаза его вглядывались в меня, когда я приблизился.

– Мне кажется, – сказала Тейя, – то были глаза приниженной Тиннит!

То были Отец и Мать, и я пал ниц. Тут раздался голос Эшмуна:

«Подойди ближе, дитя Аштарет! Ибо ты будешь стоять у моего трона устами Белого Света24. И под началом будет всё моё воинство, ибо я вольюсь в образ Эшмуна и пусть он будет благосклонен ко мне.»

И по толпе прошёл рокот, зашевелилась его несметная рать.

Но тут Тот дрогнул, скрючился и раздвоился. Вступила на трон Тиннит, ведь она слышала разговор, она сказала:

«Кто таков этот, чтобы явиться в высшие сферы и нести службу среди нас?»

А Тот, прикрыв глаза двумя руками, чтобы смягчить свои слова сказал:

«Разве этот смертный человек возник не из капли жаркого огня и разве он не из племени тех, что пьют кровь, как воду?»

И я увидел, как омрачилось гневом лицо сестрицы, и слова её прозвучали очень надменно:

«Ответь брат, что ты затеял?»

На что Тот ответил:

«Ты не перечь, сестрица. Ты и я – два лица! Двуликое лицо велико, и кто с ним равен? И право я назначу его отроком, устами молчаливых уст».

Вновь по воинству прошёл рокот, но то было уже отступленье похожее на поклон. Вся рать громогласно воскликнула:

«Хвала величию!»

А Двуликое лицо добавило:

«На тебя я кладу длань свою и благословляю его тремястами шестьюдесятью пятью благословениями, и дарую ему могущество и величие Мелькарта. Я подыму тебя на трон – сотканный из блеска и света, красоты и величия, ибо не желаю знать меры. Перед тобой прогремит клич: Внемлите и трепещите! Белый Свет назначил Мелькарта над всеми детьми неба и детьми земли, к имени которого прибавляется имя Аштарет. И с любым делом, требующим моего решения, любой небожитель должен прежде всего явиться к нему и переговорить об этом деле с ним, так, как и любой житель земли должен обратиться прежде всего к ней – Аштарет, проявляющей в себе Исиду. Всякому их слову, сказанного от моего имени, все обязаны внимать и повиноваться, ибо молчаливые уста мои помогают мудростью и умом!»

Вот какой клич прогремел перед толпой:

«Дайте устам Баала одеянье и венец!»

И Эшмун накинул на меня великолепное платье, сотканное из света и цветов, и я – Амономах, одел его! Я взял золотой обруч несказанного блеска. Перед лицом всего небесного воинства он собственноручно надел его мне на голову и назвал меня полным моим званием: отражение Эшмуна. Тут согнулись и склонили головы могущественные, многосильные львы смерти, которые выше, чем небесная рать и тех, кто несёт службу у трона величия – они закрыли лицо. А Исида поднялась с трона и изрекла:

«Пробился на земле росток кедра, и я пересадила его на высоту, величественную башню, на которой живут птицы. Я, в непостижимости своей, возвеличила его надо всеми из благоволенья к нему и любви к брату! Я вверяю его надзору все драгоценности и все сокровища жизни, хранящиеся на высотах неба и глубин земли. Кроме того, его обязанностью будет надевать вещи на головы священным животным.»

«Сестрица!» – сказал Мелькарт. – «Не чрезмерно ли это?» – Я и Ты – два лица! И, кроме того, украшать силой многопышного солярного колоса, облекать великолепием инфантоподобных овнов, сообщать блеск и яркость конусообразным столпам храма. Каждое утро, когда я собираюсь войти на трон Величества, дабы обозреть высоты могущества Аштарет, ему надлежит закутывать меня в прекрасный наряд и надевать на себя плащ славы и гордости. Тяжёлым обручем увенчал Дуумвир его голову, уделил ему нелёгкое величие, великолепие и блеск престола, но мы – Солнце и Звезда, не уделим ему величия больше, чем наше собственное, ибо оно бесконечно! Имя же наше, есть, Мелькарт и Аштарет!»

После этой речи загрохотал гром, и все небожители пали на лицо. Так Эшмун удостоил меня почётного избранья плоть моя превратилась в живую, жилы напряглись, кости отвердели, ресницы шевельнулись, глазные яблоки прозрели наяву, волосы на моей голове шуршали от ветра, и я проснулся.

– Я волновалась, – призналась Тейя, – слушая твой сон. Он превосходит все сны. Ты и сам тоже волнуешься и дрожишь.

– Чтоб я дрожал от собственного сна! – воскликнул Амономах. – Я возносился на небо не навсегда, не безвозвратно!

– Я не была удивлена этим благоволеньем Эшмуна.

– Послушай, что я тебе скажу, ведь я, ввиду твоей зрелости и твоего разума, тебе доверяю! Расскажи семье и, ещё лучше, женскому гарему о сне, который я тебе рассказал, пусть все они его истолкуют!

– Конечно, мой Амономах! – ответила Тейя. – Сон очень существенен и мне легче рассказать его всем от того, что ты позволяешь мне рассказать его в благодарность за твоё доверие. А ты радуйся избранию своему, которому сподобил тебя Эшмун! Что касается меня, милый, то я нахожу такое избрание вполне заслуженным и братья твои, наверно, не станут перечить тебе из зависти. Ведь они чтят мать, как нам с тобой это известно.

Амономах поднял к небу лицо, а руки коснулись ложа. Уста зашептали словами молитвы.

Глава – 6

Не попадай в беду, вернёшь – спасение. Не отвергай учение. Соблюдай наставления. Будь в чести. Желание, исполнившееся приятно. Уклоняйся от зла. Общающийся с мудрыми будет мудр. Притчи Тин_ниТ.

По всему юго-восточному участку побережья Днестровского лимана зашумело народом: предвестье близкой войны давали о себе знать. Сон Амономаха катился будто пыль, который ветер по земле гонит, и который в народе предвиденьем считался. В городе, опоясанном коронками крепостных стен, шептали о предвидении великой войны и при этом люди догадывались, какой Бог и с каким Богом собирался воевать. Безусловно что-то назревало. Народы собирались толпами, переговаривались и решали кому оставаться, а кому вооружаться. У бродивших по дорогам путников выспрашивали новости. Более суеверным по ночам мерещились отсветы в звёздном небе или мнилось, что луна красней обычного встаёт из-за кромок гор. Щит луны предсказывал ристалище и всё было тем естественно, что к тракиям и иберам, издавна свыкшимися с тревогами, битвами, набегами, страху нелегко было подступиться. Виден был пыл: забиячество сделалось повсеместным.

Появилось невиданное множество одержимых богом лирников, они слонялись повсюду, пророчествовали – кривляясь, раздеваясь и голыми, на морозе, гримасничали перед людом в судорогах и оргиях. Эти мисты сулили, что день суда близок. Народ, стиснутый в границах, не вмещался в них, он распухал их. Народы убеждали, что не могут они в границах прокормиться, от того поход казался им кстати, множество людей вербовалось, чтоб разбрестись по новым местам поселений. Бессчётно наёмников было, тем кто намеревался мечом и копьём взыскать от Ань о Кийи, напасть на её угодья, им кинули клич, и они слетелись, точно стремящиеся попировать вороны. Что-то, значит, и вправду назревало. С осени ходил слух о большой войне с храмом Киевца25, которую Баркиды замышляли, чтобы им была спорная добыча, так что слух и сон перемешались, и посеяли в душах человеческих ожидание чего-то уже известного. В державе к концу марта беспокойство переросло в брожение, ибо страх никого не сдерживал, число военного люда множилось.

По приезду в Бел Город, Ань Ти Нетери разослала письма, велела сгонять стада и вести войска к дельте Дуная, городу Ара Сак. И вот пришли известия, что у Бел Города: точно рои пчёл, наёмники взбесились, торопя Ханнат-Разрушительницу на дикую охоту. Стратеги поспешили уведомить ответом, в котором убеждали, что ко всему они относятся серьёзно:

«… Доношу, – стояло в письмах, – что собираю со своих лугов и речек пешее и конное войско, торопя других. Полагаю, я, гроза моя обрушится и ежели случится такое, дай Мать, чтобы погибель врагу от Ханнат-Разрушительницы приключилась.»

Но Тейя верила больше делам и поступкам, чем словам и письмам, ибо понимала цену слепой доверчивости и козней своих друзей. Поэтому стремилась она собрать, как можно больше войска, а до того обстоятельней разобраться в происходящем.

Через двое суток после дня, когда произошло это маленькое событие три человека, расхаживали рядом по большие аллеи двора дворца Баркидов. Они оживлённо беседовали и оба сопровождали свою речь выразительными жестами. Эти три человека были: мать Тейя и её сыновья, старший брат Тайт Мосул и средний брат Ань Бул.

Тейя Нетери с тревогой размышляла о бедствии какое может сулить Баркидам сопротивление Ар Саков у дельты, имевших союзническое обязательство трону Ань о Кийе. Она уже знала, что хора Йороса26 не освободилась от такого союзничества – это играло на руку ей. Ведя переговоры с этими племенами, она напоминала им о предательстве и их виноности в гибели Гет Бел Ра Амона (Баркида). Наконец она вытребовали дозволения для себя беспрепятственно провести войско до Ар Саки. Амономах настойчиво уговаривал поторопиться с движением армии на юг, а она соглашалась.

– Ваш отец отзывался о вас с большой похвалой, – сказала мать Тейя.

– Меня не удивляет мнение вашего отца, – отвечал Ань Бул, – за то долгое время, что мы, братья, были коллегами с отцом, я и сам оценил его благородство.

– Мне необходимы энергичные сыновья, – говорила мать устремив на Ань Була взор, – чтобы осуществить обширные свои замыслы. Хочешь подойти к стенам Тота и Тиннит? Я предлагаю тебе вести священную гвардию на север к Мосул Кале.

– Благодарю от всей души, – отозвался Ань Бул. – Мать меня презирала бы если б я отказался.

– Почему? – спросила мать.

– Потому, что мною дана клятва, и чтобы не случилось я останусь верен ей до конца.

– Это дело касается коллегии соглашений херусиастов. – добавила мать.

– Я обещаю провести тракиев до Мосул Кале. Я сохраню на престоле древнюю Мать Тейю. И вы, мать, я вижу, со мной соглашаетесь.

Тейя засмеялся.

– До чего мы преданы нашим Богам! Нужно не только сохранить трон крещений, чего ты – будь уверен – собираешься сделать, но всё зависит от превратностей войны. Одна-единственная неудача может лишить меня ореола славы, а первое поражение откроет путь Ань о Кийи в пределы нашего мироощущения. Что ожидает Баркидов?

– Тут вы, мать, совершенно правы. Вы верите в провидение, и я верю! Я не сомневаюсь, что в жизни не бывает случайных событий. По воле провидения, на рождество родился ребёнок, которому, своей солнечной Мощью, суждено было обвить вас частицей своей. Я верю, что провидение возложило на вас великие надежды лелея грандиозным замыслом. Солнце на земле – Вы! И если на вас возложена миссия свыше, я ничего не боюсь. Мощь Мелькарта охраняет дело, как надёжный щит. Если же мы заблуждаемся, стало быть, такова воля провидения, ему надлежит радеть о судьбе Эшмуна. Но я вновь говорю о миссии. Вечный Город – Исиза Тан Бул – ожидает строительство. Откуда, придёт гениальный человек, который положит первый для него камень: все содрогаются при виде вас помышляющей о мире. А кто заметил мать, когда после предательского убийства мужа, всполошились претенденты на его власть. Кто вас распознал, когда мать моргая глазом производила смотр обезглавленного войска? Вас не распознала даже прозорливая Ань о Кийя. «Наградить и отстранить», – требовала она. И вот вы, мать, опередили всех убеленных сединою друзей вашего мужа и единолично правите, как Гет Бел Ра Амон! Не противься, мать, воле провидения, которое избрало вас, а не то оно сокрушит вас!

– Если ты погибнешь, следуя законам предков, – ответила мать, – то мать простит невольный грех верного своего сына. – Тейя положил руку на плечо Ань Була. – Предоставь событиям идти своим чередом, и ты увидишь, как Ханнат рушит трон соперницы, как падают к стопам моим венцы противных мне небожителей, – сказал она.

– Жаль, – ответил Ань Бул, – что не все троны понимают ведомое тобой текущее положение вещей.

– Преданность принципам доказывает благородство её божественной натуры. Впрочем, и маленькие божки пользуются влиянием в среде своих народов. – Тейя в полголоса добавила. – И всё же придётся с ними покончить.

– Я начинаю думать, что вступаю в дикую сделку.

– Дело в том, что я не только стратег, но и вершительница и мне предстоит организовать исход части орды на север к реке Молоха. Я требую, чтоб ты с народом прибыл к храму Тота и Тиннит. Я это предлогаю. Мне сообщили, что союзные армии находятся близко ко дворцу Общины Знания и мне известно, что войском командует способный стратег. И должно быть, – рассуждала мать вслух, – союзники сражения нам не дадут, как и мы того не желаем, но подобьются под сражение при неудаче моей тут.

– Не может быть, мать, – воскликнул Ань Бул, – чтобы эти известные мужи вели войну столь гнусным способом!

– И тем не менее поступим именно так. Пойми меня, сын: я не говорю, что союзники так поведёт войну, я утверждаю, что так они поступят от имени Бога.

– Час жителей Ар Сак пробьёт: город умрёт и родится новый! – Сказал Ань Бул весьма торжественно.

– Твоё правосудие верное, – призналалась мать, – город Ар Сак, с непослушными мне саками, должен пропасть, но там пять тысяч воинов. Так вот, с этими пятью тысячами трудно будет вести войну войску, которое старший сын – Тайт Мосул, бросит на стены.

Тайт Мосул улыбнулся.

– Думаю вы, мать, преувеличиваете расхваливая этих бойцов.

– У Ар Саков тысячи солдат, но у меня десятки тысяч, и я прикажу им удалить их из города. Мы одержим победу и переступим через выстроенный вал, вы сможете сказать, что нам доставило победу численное превосходство. Я признаюсь: мой приказ осуществится быстро.